Эхо сгоревших клавиш

— Нат уснул прямо на плече у Дэна, — шепнула она. — Ребят, он такой лёгкий. Я когда его под локоть брала, мне показалось, что я держу пустоту, завёрнутую в одежду.

— Нам нужно убежище, — Артём расплатился и кивнул в сторону выхода. — Мой гараж в старом кооперативе. Там есть диван, тепло и, главное, там нет камер. Если Громов или кто‑то ещё узнает, что мы вывезли его из театра… нам конец.

Они вышли на улицу. Натаниэль уже не сопротивлялся. Он шёл, прижавшись к Дэну, его сознание начало меркнуть. Современный мир с его шумом, неоном и запахом химии оглушил его — как будто кто‑то включил сразу тысячу радиоприёмников, и все они вещали на разных языках.

— Он дышит? — тихо спросил Илья, коснувшись запястья Натаниэля.

— Да, — Дэн приложил ладонь ко лбу мальчика. — Но он весь горит. Или это я просто от холода не чувствую разницы…

— У него температура, — уверенно сказал Марк. — Стресс, шок, плюс этот процесс «таяния» — его организм не справляется с переходом в наш мир.

— То есть он сейчас… болеет? — Майя поправила капюшон на голове Натаниэля, чтобы скрыть его лицо от случайного прохожего.

— В каком-то смысле, — Марк нахмурился. — Его состояние — это как реакция отторжения трансплантата. Он не должен быть здесь. Театр — его среда обитания. А мы вытащили его оттуда.

— И что теперь? — Кирилл замедлил шаг. — Вернём обратно?

— Нет, — резко ответил Дэн. — Мы его не бросим.

— Дэн прав, — Артём хлопнул дверью машины. — Мы уже ввязались. Теперь надо думать, как помочь.

Когда они грузились в машину, Кир, который всё это время что‑то лихорадочно искал в телефоне, внезапно побледнел.

— Ребят… смотрите.

Он развернул экран смартфона. Это была старая, оцифрованная газета 1974 года. Заголовок гласил: «Трагедия в театре „Отражение“. Юный гений Натаниэль погиб в огне. Директор театра в глубоком трауре».

На зернистом фото был изображён Натаниэль — тот самый мальчик, который сейчас сидел на их заднем сиденье. Только на фото у него были открытые, ясные, глубокие чёрные глаза. Взгляд спокойный, уверенный, с лёгкой улыбкой. Рядом стоял высокий мужчина в тёмном костюме — вероятно, тот самый Директор.

На мгновение все замерли. Даже вечно суетящийся Кир застыл с телефоном в руке.

— Он не просто пропал, — прошептал Кир. — Его официально похоронили. Пятьдесят лет назад.

Натаниэль, казалось, услышал эти слова даже сквозь полусон. Его ресницы дрогнули. Он чуть повернул голову в сторону экрана, будто пытаясь разглядеть изображение своими шрамами‑глазами.

— Похоронили? — прошептал он так тихо, что только Дэн, сидевший рядом, смог разобрать слова. — Значит, они поставили точку… Не дождались.

В его голосе прозвучала такая глубокая, многолетняя печаль, что у Майи защипало в глазах.

— Нат, мы не поставим точку, — она осторожно коснулась его плеча. — Мы напишем новую главу.

Мальчик слабо улыбнулся — впервые с момента их встречи.

— Новая глава… — повторил он. — Интересно, какой будет её тональность?

Артём завёл мотор.

— Значит, сегодня мы официально совершили самое странное воскрешение в истории, — он бросил взгляд в зеркало заднего вида. — Поехали. В гараж.

Машина рванула с места, унося их прочь от огней заправки, вглубь ночи, где время и реальность окончательно потеряли свои границы. Ветер свистел в окнах, а где‑то далеко, за горизонтом, небо начинало светлеть — первые признаки приближающегося рассвета.

Но Натаниэль этого не видел. Он спал, прижавшись к плечу Дэна, и во сне его пальцы чуть подрагивали, словно перебирали клавиши невидимого рояля. А где‑то в глубине театра «Отражение», в зале с разбитой люстрой, старый рояль тихо заиграл сам по себе. Одна нота. Потом другая. Симфония без дирижёра начала свой отсчёт.

Глава 4. Чужак в 2024м

«Танк» Артёма вырвался на федеральную трассу, и мир вокруг тринадцатилетнего Натаниэля окончательно сошёл с ума.

В его времени, в 1974 году, ночь была чёрной. Она пахла сырой землёй, печным дымом из частного сектора у театра и тяжёлым, честным запахом бензина АИ‑93. Ночь была временем тишины, прерываемой лишь редким рокотом проезжающего «ЗИЛа» или далёким гудком паровоза. Здесь же ночь кричала.

Натаниэль вжался в угол заднего сиденья, пытаясь буквально врасти в обивку. Он не видел огней, но его выжженная сетчатка, превращённая в белое месиво шрамов, пульсировала от боли. Каждый пролетающий мимо автомобиль был для него не машиной, а кометой из режущего, «холодного» света. Фары современных иномарок — ксенон, светодиоды, лазерная оптика — прошивали его веки насквозь, оставляя внутри головы вспышки, похожие на электрические разряды.

— Почему… Почему небо горит? — прошептал он, закрывая лицо ладонями. Его голос дрожал так сильно, что зубы выбивали дробь.

— Это город, Нат, — Дэн, сидевший справа, осторожно коснулся его локтя. Его «янтарное» тепло было единственным, что удерживало тринадцатилетнего Натаниэля от того, чтобы окончательно рассыпаться в пепел. — Мы приближаемся к развязке. Там много фонарей.

— Фонари? — Натаниэль всхлипнул. — Фонари светят мягко. Они… они жёлтые. Как свечи, только в стекле. А это… это не свет. Это злые иглы. Они колют мой мозг.

Майя, сидевшая впереди, обернулась. Её изумрудный цвет в восприятии Натаниэля тревожно мерцал.

— Тём, выключи подсветку приборки на минимум! — крикнула она. — И планшет Марка уберите! Ему больно от этого синего свечения!

Марк послушно захлопнул крышку планшета.

— Световое загрязнение, — констатировал он своим сухим, «стальным» тоном. — Для человека с его чувствительностью современный город — это сенсорная перегрузка. Артём, не гони так, на кочках его подбрасывает, он теряет плотность.

Артём молча сбросил скорость до шестидесяти. Он вёл машину, вцепившись в руль так, что кожа на костяшках натянулась до прозрачности. В зеркале заднего вида он видел только капюшон серой толстовки Дэна, под которым прятался мальчик из прошлого — всего тринадцать лет, но с глазами, которые видели слишком много боли.

Натаниэль попытался сосредоточиться на звуках, чтобы отвлечься от боли в глазах. Но звуки были ещё страшнее. В 1974‑м механизмы пели. Мотор «Волги» Директора урчал, как сытый кот. Шелест шин по асфальту был похож на шёпот листвы. Здесь же всё выло.

— Почему всё так… свистит? — спросил Натаниэль, не отнимая рук от лица.

— Это турбины, Нат, — подал голос Илья. Он сидел слева от мальчика и почти не дышал, заворожённый тем, как «звучит» Натаниэль. Для Ильи Нат был похож на расстроенную виолончель, брошенную под ливень. — И аэродинамика. Машины теперь режут воздух, а не толкают его.

— Воздух… он больше не пахнет воздухом, — Натаниэль судорожно вдохнул. — Он пахнет пластиком. И… горелым сахаром?

— Это вейп Кира, — буркнула Майя. — Кир, выкинь эту дрянь в окно, живо!

— Да я уже убрал! — огрызнулся Кирилл, который сидел сзади, среди сумок. Его неоново‑лимонный цвет вибрировал от возбуждения.

Огни города надвигались, становясь всё ярче, всё агрессивнее, словно хищники, готовые поглотить его. Натаниэль чувствовал, как его тело начинает подрагивать в такт мигающим вывескам, как шрамы на глазах пульсируют в унисон с ритмом светофоров. Он сжал кулаки, пытаясь удержать себя в этом чуждом мире, где всё было слишком громким, слишком ярким, слишком… чужим.

— Я не могу… — прошептал он. — Слишком много всего. Оно давит. Оно хочет меня сломать.

Дэн крепче сжал его локоть.

— Держись, Нат. Мы почти на месте. Ещё немного — и будет тихо. Обещаю.

Кирилл не унимался. Его неоново‑лимонный цвет вибрировал всё сильнее, словно заряженный энергией ночного города.

— Нат, а ты помнишь, как в твоём времени кино показывали? — он подался вперёд, почти перегибаясь через спинки сидений. — Ну, там, в кинотеатрах? У вас же были кинотеатры, да? Или вы всё по телевизору смотрели?

Натаниэль медленно опустил руки от лица. Его белые глаза‑шрамы уставились в темноту перед собой, но видел он не дорогу, освещённую фарами встречных машин, а зал старого кинотеатра «Родина» — с облезлой лепниной на потолке и запахом попкорна, который тогда ещё не делали.

— Кинотеатры были, — его голос звучал глухо, будто доносился издалека. — В «Родине» по выходным крутили «Чапаева». Билет стоил сорок копеек. Мы с Аней… — он запнулся. — Мы ходили по воскресеньям.

— Сорок копеек? — Кир присвистнул. — Да сейчас один билет в IMAX столько стоит! А у вас там что, звук был? Или немое кино?

— Кир, заткнись, — тихо, но твёрдо сказал Артём, не отрывая взгляда от дороги. Его «индиго» сгустилось, стало тяжёлым, как свинец. — Не видишь, что ли? Ему и так плохо.

— Да я просто интересуюсь! — Кирилл откинулся назад. — Это же исторический момент, ребята! Мы везём живого свидетеля эпохи! Нат, а Брежнева ты видел? Ну, по телеку? Или Гагарин? Ты же должен помнить Гагарина, он же недавно летал…

Натаниэль сжал кулаки. Его шрамы на глазах начали пульсировать, наливаясь красным.

— Телевизор… — он говорил медленно, словно вытаскивал слова из глубокой ямы памяти. — Он был чёрно‑белым. В нём всегда шёл снег, если антенна плохо стояла. Директор заставлял меня смотреть концерты классической музыки. Он говорил, что я должен видеть, как сидят великие, чтобы не горбиться за роялем.

— А сейчас в телике 4К, бро, — Кир не мог остановиться. Его голос звенел от возбуждения. — Там картинка сочнее, чем в жизни. И смартфоны… Ты прикинь, у каждого в кармане весь мир! Все библиотеки, все песни, всё видео… Можно даже в прямом эфире посмотреть, как где‑то в Австралии сейчас кенгуру прыгает!

— Заткнись, Кир! — хором крикнули Артём и Майя.

Но было поздно. Натаниэль внезапно прижал ладони к ушам. Его дыхание стало прерывистым, а пальцы снова начали терять плотность, становясь полупрозрачными.

— Весь мир в кармане… — прошептал он, и в его голосе послышался неподдельный ужас. — Это же… это же с ума сойти можно. Где же тогда прятаться? Если мир везде… где тишина? Где можно просто быть одним?

В салоне повисла тяжёлая пауза. Даже Кирилл притих, почувствовав, как изменилась атмосфера. Марк молча достал блокнот и начал что‑то записывать, его «стальной» взгляд стал ещё более сосредоточенным.

— Нат, послушай, — Майя повернулась к нему. Её изумрудный цвет стал мягким, обволакивающим. — Не всё так страшно. Люди не пользуются этим постоянно. Многие любят тишину, книги, прогулки в лесу…

— Но возможность есть у всех, — Натаниэль не поднял глаз. — И это меняет людей. В моём времени, если кто‑то выделялся, его… его забирали. Директор говорил, что общество должно быть единым. Что любое отклонение — угроза стабильности.

— Здесь не так, — твёрдо сказал Артём. — Здесь можно быть другим. Можно быть странным. И тебя не заберут.

— Правда? — Натаниэль впервые за долгое время посмотрел прямо на Артёма. В его белых глазах читалась такая глубокая, выстраданная надежда, что у всех в машине что‑то ёкнуло внутри.

— Правда, — Артём кивнул. — Клянусь.

В этот момент машина проезжала под огромным рекламным щитом с LED‑панелью. Экран внезапно сменил картинку — с тёмно‑синего ночного фона на ослепительно‑белую рекламу стирального порошка. Салон внедорожника на секунду залило светом, ярким, как при ядерном взрыве.

Натаниэль вскрикнул. Его тело в руках Дэна на мгновение стало прозрачным, как стекло. Дэн почувствовал, как пальцы Натаниэля, вцепившиеся в его рукав, превратились в холодный туман.

— Нат! Нат, нет! — Дэн закричал, пытаясь обнять пустоту. — Вернись! Майя, он тает!

Артём ударил по тормозам, едва не влетев в отбойник. Машина замерла на обочине, под защитой тени от высокого моста.

— Тише, тише… — Дэн прижал голову Натаниэля к своей груди, закрывая его своей толстовкой, как коконом. — Я здесь. Мы в тени. Мы в тени, слышишь? Свет ушёл. Его больше нет.

Майя перелезла со своего сиденья назад, едва не сломав подлокотник. Она схватила Натаниэля за руку, нащупывая плотность.

— Нат, почувствуй меня. Я Майя. Помнишь? Мы не дадим свету тебя забрать.

Постепенно, очень медленно, очертания Натаниэля начали восстанавливаться. Его пальцы снова обрели вес, дыхание стало хриплым и частым. Он глубоко вздохнул и открыл глаза.

— Он… он слишком сильный, — прошептал Натаниэль, не вылезая из‑под толстовки Дэна. — Этот ваш мир… он хочет меня растворить. В нём слишком много всего. Слишком много людей, слишком много искр. Слишком много возможностей…

— Мы тебя спрячем, — Артём повернулся к ним, его лицо в полумраке казалось высеченным из камня. — Обещаю. Мы едем в гараж. Там стены из кирпича и железа. Ни один луч этого дерьма туда не проберётся. Там будет тихо. Там будет темно. И мы будем рядом.

Дэн крепче обнял Натаниэля.

— Слышишь, Нат? Мы будем рядом. Всегда.

Натаниэль закрыл глаза. Впервые за долгое время он позволил себе поверить, что это может быть правдой.

Марк закрыл блокнот и положил его на колени. Его «стальной» оттенок стал чуть мягче, но взгляд оставался предельно сосредоточенным.

— Артём, — произнёс он тихо, почти шёпотом, чтобы не потревожить Натаниэля, который всё ещё лежал, прижавшись к Дэну. — У него начался шок. Если мы сейчас не дадим ему чего‑то привычного, его психика просто схлопнется. У него перегрузка всех сенсоров. Он держится на волоске.

— Что ему дать привычного? — Артём развёл руками, не отрывая взгляда от дороги. — У нас 2024 год на дворе! Где я ему возьму 1974‑й?

В салоне повисла тяжёлая тишина. Даже Кирилл притих, его неоново‑лимонный цвет потускнел, словно разряженная батарейка. Майя закусила губу, лихорадочно перебирая в уме всё, что могло бы помочь.

— Музыка, — неожиданно произнёс Илья. Он поднял голову, и его фиолетовый оттенок заиграл новыми переливами. — Нат, ты слышал Моцарта? Или Шопена?

Натаниэль под толстовкой Дэна замер. Его пальцы, всё ещё полупрозрачные на кончиках, слегка дрогнули.

— Ноктюрн ми‑бемоль мажор… — шепнул он. — Директор заставлял меня играть его по четыре часа подряд, если я фальшивил в Бахе. Говорил, что я не чувствую ритма времени.

Илья быстро достал телефон. Его пальцы замелькали по экрану — он искал запись в Hi‑Res качестве, без цифровой обработки, максимально приближенную к живому звучанию. Найдя нужную композицию, он помедлил секунду, затем протянул один наушник под капюшон Натаниэля.

— Послушай. Это не неон. Это просто звук. Настоящий.

Натаниэль вздрогнул, когда холодный пластик коснулся его уха. Он хотел отпрянуть, но первые звуки фортепиано — мягкие, глубокие, очищенные от цифрового шума — остановили его. Он замер. Для всех остальных в машине наступила тишина. Только из наушника доносилось едва слышное звяканье молоточков по струнам.

Лицо Натаниэля начало разглаживаться. Его шрамы перестали пульсировать яростным красным, сменяясь мягким розоватым оттенком. Он глубоко вздохнул, и его пальцы, наконец, обрели полную плотность.

— Он… он играет на «Стейнвее», — прошептал Нат. — Старый инструмент. Я слышу дерево. Оно тёплое. Оно… оно настоящее.

— Вот видишь, — Илья улыбнулся, и его фиолетовый цвет обволок Натаниэля успокаивающим облаком. — Не всё в этом мире пластмассовое. Кое‑что мы сохранили. Кое‑что осталось настоящим.

Дэн осторожно погладил Натаниэля по плечу.

— Ты слышишь, Нат? Есть вещи, которые не меняются. Музыка — одна из них.

— Да… — Натаниэль медленно сел прямо. Его дыхание выровнялось, а глаза, хоть и оставались белыми, больше не пульсировали. — Музыка… она как река. Течёт сквозь времена.

Майя облегчённо выдохнула.

— Отлично, — она повернулась к Артёму. — Теперь можно ехать дальше. Но медленно, пожалуйста. И избегай ярких мест.

Артём кивнул и плавно включил передачу. Машина тронулась с места. Теперь они ехали медленнее, выбирая самые тёмные улицы, объезжая центральные проспекты и рекламные щиты. Натаниэль сидел, закрыв глаза, и в его голове Шопен сражался с шумом ночного города. Это была его первая битва за право существовать в этом времени.

И пока, благодаря шестерым незнакомцам, которые почему‑то решили его не бросать, он её выигрывал.

Кирилл, до этого молчавший, наклонился вперёд.

— Нат, — его голос звучал непривычно тихо. — Прости, что я… ну, болтал много. Я не хотел тебя напугать. Просто… это так невероятно — встретить кого‑то из прошлого.

— Я понимаю, — Натаниэль открыл глаза и впервые за долгое время посмотрел на Кирилла прямо. — Ты просто любопытствовал. Как ребёнок.

— Ну, я и есть ребёнок, — Кирилл неловко усмехнулся. — По крайней мере, в душе.

Все невольно рассмеялись. Напряжение, сковывавшее салон, начало рассеиваться.

— Так, — Марк снова открыл блокнот. — Пока едем, давайте проговорим план. Нам нужно обеспечить Натаниэлю безопасную среду. Никаких резких звуков, минимум яркого света. И первое, что сделаем на месте — организуем ему нормальное место для отдыха.

— У меня в гараже есть старый диван, — сказал Артём. — И спальник. Будет тепло и удобно.

— А я могу подобрать ещё записей, — предложил Илья. — Подберу что‑нибудь в аналоговом звучании, без цифровой обработки. Так будет комфортнее.

— И еды надо что‑то простое, — добавила Майя. — Без яркой упаковки, без резких запахов. Что‑то, что не будет его раздражать.

Натаниэль слушал их разговоры, и впервые за долгое время в его груди разливалось странное чувство. Это было не просто облегчение — это было ощущение принадлежности. Он больше не был один в этом чуждом мире. У него появились люди, которые заботились о нём.

— Спасибо, — тихо произнёс он. — За то, что вы есть.

— Не за что, — Артём улыбнулся в зеркало заднего вида. — Мы команда, Нат. И мы не бросим тебя.

Машина медленно катилась по тёмным улицам окраинного района, словно пробираясь сквозь вязкий кисель ночи. Артём вёл её осторожно, объезжая ярко освещённые перекрёстки и рекламные щиты, чьи LED‑экраны мигали, обещая счастье в кредит. Фары «Танка» были приглушены до минимума — так, чтобы видеть дорогу, но не тревожить Натаниэля.

Тот сидел, прижавшись к окну, и впервые за долгое время просто смотрел. Не вздрагивал от вспышек, не закрывал глаза руками. Его шрамы больше не пульсировали — они оставались бледно‑белыми, почти спокойными. В груди мальчика что‑то начало оттаивать: страх постепенно уступал место робкому любопытству.

— Здесь… тише, — прошептал он, прижимая ладонь к запотевшему стеклу. — И воздух другой. Пахнет… землёй. И металлом.

— Да, — кивнул Артём, сворачивая на узкую дорогу, ведущую вглубь гаражного кооператива. Его голос звучал непривычно мягко. — Чем дальше от центра, тем меньше неона. Скоро будем на месте.

Фонари здесь горели через один, отбрасывая неровные тени на ржавые ворота боксов. Некоторые лампы мерцали, словно уставшие светлячки, готовые вот‑вот погаснуть. Воздух стал чище — пахло землёй, металлом и чем‑то старым, забытым. Натаниэль глубоко вдохнул и чуть заметно улыбнулся, впервые за много часов.

— Пахнет временем, — сказал он. — Не новым. Не чужим. А старым. Как в моём 1974‑м. Как в подвале театра, где я прятался после репетиций.

Кирилл, сидевший сзади, невольно подался вперёд. Его неоново‑лимонный цвет потускнел, утратив прежнюю агрессивную яркость.

— В подвале? — переспросил он уже без прежней напористости, почти робко. — А что ты там делал?

Натаниэль помолчал, словно решая, стоит ли делиться этим. Его пальцы слегка дрогнули, будто вспоминая клавиши старого пианино.

— Отдыхал, — наконец произнёс он. — Там было тихо. И пахло деревом от старых декораций. Иногда я брал с собой кусок хлеба с вареньем и сидел там часами. Директор не любил, когда я «тратил время впустую», но… там я был свободен. Хоть ненадолго.

Майя обернулась, её изумрудный цвет мягко коснулся ауры Натаниэля, обволакивая его успокаивающим облаком.

— Значит, мы нашли тебе новое место для отдыха, — улыбнулась она. — Только теперь ты не будешь прятаться. Ты будешь там, где тебя ждут.

Артём остановил машину у ворот с номером 47. Выключил фары. В салоне наступила почти полная тишина — лишь тихо урчал остывающий двигатель да где‑то вдалеке слышался гул проезжающих машин.

— Вот и наш дом на ближайшее время, — Артём достал из кармана брелок и нажал кнопку. Ворота медленно поползли вверх, открывая вид на тёмное помещение с бетонным полом, полками вдоль стен и старым верстаком в углу. В дальнем конце виднелся стеллаж с канистрами, а у стены стоял старый диван с потрёпанной обивкой — его пружины местами выпирали, пробивая ткань. — Не дворец, конечно, но зато тихо и безопасно. Никаких камер, никаких неоновых вывесок. Только кирпичи, железо, тишина и мы.

Он открыл дверь и вышел наружу. Остальные последовали за ним. Натаниэль замешкался на пороге, неуверенно переступая с ноги на ногу. Его взгляд метался по помещению, пытаясь охватить всё сразу: тёмные углы, инструменты на стене, следы времени на каждой поверхности.

— Заходи, — Дэн ободряюще положил руку ему на плечо. — Всё хорошо. Мы рядом.

Мальчик сделал шаг внутрь. Огляделся, медленно вдыхая затхлый воздух с запахом машинного масла, старой ветоши и чего-то неуловимо родного. Его пальцы перестали мерцать, а дыхание выровнялось. Он подошёл к дивану, провёл рукой по его потрёпанной обивке, словно проверяя реальность.

— Здесь пахнет… домом, — прошептал он.

Марк подошёл ближе, его «стальной» оттенок стал мягче, почти серебристым.

— Это временное убежище, — сказал он, — но мы сделаем его комфортным. Первым делом — освещение. Никаких светодиодов. Только тёплый жёлтый свет, как от керосиновой лампы.

— У меня есть переносной фонарь, — Майя достала из сумки компактный прибор. — С регулировкой яркости.

Она включила его, и мягкий жёлтый свет залил помещение, не режа глаза, а обволакивая их теплом. Натаниэль закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Впервые за много часов его плечи расслабились, а шрамы перестали пульсировать. Он опустился на диван, осторожно, будто ожидая, что тот исчезнет. Но диван был настоящим — жёстким, скрипучим, но настоящим.

— Спасибо, — прошептал он.

— Не за что, — Артём хлопнул дверью гаража и опустил ворота. Звук защёлкивающегося замка прозвучал как обещание безопасности. — Теперь главное — понять, как помочь тебе освоиться в этом мире. И как защитить. От всего, что может тебя напугать.

Все переглянулись. Впереди их ждали долгие разговоры, планы и, возможно, новые опасности. Но сейчас, в этом старом гараже, они впервые почувствовали, что у них есть шанс. Что они — команда. И что Натаниэль больше не один.

Илья подошёл к Натаниэлю и протянул руку.

— Добро пожаловать домой, — сказал он просто.

Натаниэль посмотрел на протянутую ладонь, затем — на лица ребят вокруг. В его белых глазах‑шрамах что‑то дрогнуло. Он осторожно вложил свою руку в ладонь Ильи.

— Спасибо, — повторил он уже твёрже. — За то, что вы есть.

— Мы будем рядом, — подтвердил Артём. — Всегда.

В гараже стало тихо. Где‑то за стенами шумел город 2024 года, но здесь, внутри, время словно остановилось. В этом маленьком убежище, где пахло машинным маслом и старым деревом, зарождалась новая история — история дружбы, принятия и борьбы за то, чтобы чужак из 1974 года нашёл своё место в чуждом для него мире.

Дэн присел рядом с Натаниэлем на диван.

— Завтра начнём с малого, — сказал он. — Прогуляемся по двору, посмотрим на звёзды. Без машин, без рекламы. Просто небо. Хочешь?

Натаниэль кивнул, впервые за долгое время позволяя себе улыбнуться.

— Хочу, — ответил он. — Просто небо… это хорошо.

В гараже повисла уютная тишина, нарушаемая лишь редкими звуками ночного города за стенами. Мягкий свет фонаря Майи создавал вокруг небольшой круг безопасности — в нём лица ребят казались почти сказочными, а тени отбрасывались длинные и причудливые.

Марк достал блокнот и ручку. Его «стальной» оттенок снова стал чётким, деловитым.

— Так, — он открыл чистую страницу. — Давайте распределим обязанности по нашему плану. Первое: нужно обеспечить Натаниэлю безопасную среду. Никаких резких звуков, минимум яркого света. Никаких внезапных вспышек. Второе: нам нужен план на ближайшие дни. Где брать еду? Как скрыть его присутствие от посторонних?