Эхо сгоревших клавиш

Он сделал пробный шаг. Подошва кроссовок с мягким, «чавкающим» звуком спружинила о плитку пола. Нат покачнулся, его пальцы судорожно вцепились в плечо Майи.

— Мои ноги… они больше не чувствуют земли. Это обувь для тех, кто хочет убежать от реальности, не касаясь её. А я… я просто хочу на нее опереться, чтобы не рассыпаться.

В этот момент снаружи, за тонкими стенами примерочной, раздался резкий, дребезжащий звук — кто-то из подростков в зале включил на полную громкость портативную колонку. Агрессивный бит с перегруженными басами ударил по перегородкам, заставляя зеркала вибрировать. Нат вскрикнул и прижался спиной к холодному стеклу, его плотность мгновенно начала колебаться, и края его худи на мгновение стали прозрачными, обнажая пустоту там, где должно было быть тело.

— Уходим… — прошептал он, закрывая уши руками и не выпуская зайца. — Пожалуйста. Эта музыка… она бьет меня по шрамам. Она пахнет пластиком и смертью.

Выход из примерочной в центральный атриум торгового центра «Гранд-Сити» ощущался Натаниэлем как падение в оркестровую яму во время настройки инструментов. Звуки не просто окружали его — они атаковали. Гул сотен голосов, механический шелест эскалаторов и, самое страшное, — музыка. Агрессивный, «пластиковый» бит с перегруженным автотюном лился из динамиков под потолком, резонируя в костях мальчика.

— Она… она не дышит, — прошептал Нат, сильнее вжимаясь в плечо Дэна и пряча лицо в мягком меху зайца. — Певица… в её голосе нет воздуха. Это звук ломающейся пластмассы. Зачем вы заставляете тишину так страдать?

— Это просто музыка для фона, Нат, — Дэн попытался перекричать рекламу распродажи, раздававшуюся из соседнего магазина. — Потерпи, мы уже на финишной прямой. Почти вышли.

Они двигались к выходу, стараясь держаться тени декоративных пальм. Натаниэль в своем новом обличии — в безразмерном черном худи, рваных джинсах и низко надвинутой кепке — действительно сливался с толпой. Он шел, глядя в пол, и его «пружинящие» кроссовки теперь казались ему единственным способом не рассыпаться от вибрации пола.

Но у самых сенсорных дверей, которые Нат всё еще называл «пастью здания», их ждало препятствие.

Высокий, массивный охранник в черной форме с рацией на плече преградил им путь. Его взгляд, привыкший выцеплять в толпе подозрительные тени, замер на Натаниэле. Мальчик в темных очках ночью (пусть и внутри здания), судорожно прижимающий к груди плюшевого зайца и идущий в сопровождении двух напряженных подростков, выглядел как минимум странно.

— Стоять, молодежь, — голос охранника прозвучал как удар литавр. — Пацан, сними кепку и очки. Что в карманах?

Натаниэль замер. Звук голоса этого человека — грубый, властный, пропитанный скукой и подозрительностью — мгновенно вернул его в холодные коридоры театра. Ему показалось, что перед ним стоит не охранник, а один из помощников Директора, готовый утащить его на бесконечную репетицию.

Его плотность начала колебаться. Прямо под пристальным взглядом мужчины края черного худи Ната стали прозрачными, обнажая пустоту. Майя, стоявшая рядом, почувствовала, как рука Ната, которую она держала, превратилась в холодный, бесплотный туман.

— Слышь, командир, — Артем, который всё это время шел чуть поодаль, мгновенно оказался впереди. Его «индиго» вспыхнуло яростным, защитным пламенем, буквально оттесняя охранника. — У парня светобоязнь после операции. Очки не снимаются по рецепту врача. Мы только что из «Детского мира», чеки на зайца и шмотки в пакете. Есть вопросы — зови начальника смены, пообщаемся официально.

Артем стоял как скала, и его уверенность была настолько плотной, что охранник невольно сделал полшага назад.

— Ладно, ладно, — буркнул мужчина, отводя взгляд от темных линз Натаниэля. — Идите. Развелось тут… нежных.

Дэн почти на руках потащил Натаниэля к выходу. Как только они пересекли линию фотоэлементов и двери за их спинами сомкнулись, отсекая гул ТЦ, Нат рухнул на колени прямо на асфальт парковки. Он судорожно вдыхал воздух, пахнущий бензином и пылью, и этот запах казался ему самым прекрасным в мире, потому что он был «настоящим».

— Он… он хотел меня стереть, — прошептал Нат, зарываясь лицом в мех зайца. — Его голос… он был как наждачная бумага. Артем… спасибо, что закрыл меня. Твой цвет… он пахнет грозой.

— Всё, маэстро, — Артем вытер пот со лба. — Шопинг окончен. Грузимся в «Танк». Домой. В тишину.

Они дошли до машины. Натаниэль сел на заднее сиденье, прижимая к себе зайца как единственный трофей из этого стеклянного ада. Он еще не знал, что дома, в тихом полумраке гаража, его ждет не покой, а удар, который окажется страшнее всех эскалаторов и охранников мира.

Кирилл, сидевший на переднем сиденье, уже лихорадочно листал экран смартфона. Его лицо было бледным, а пальцы дрожали.

— Тём… я нашел его, — шепнул Кир, не оборачиваясь к Нату. — То самое видео. Две части. Оцифровка из личного архива театра. Ребят… нам лучше посмотреть это без него.

В гараже воцарилась тяжелая, ватная тишина. Артем задвинул засов, отсекая шум проснувшейся промзоны. Дэн осторожно перенес уснувшего Натаниэля на диван. Мальчик, вымотанный торговым центром, спал глубоко, прижимая к груди серого зайца. Его «белый шум» под веками едва мерцал.

— Показывай, Кир, — выдохнул Артем.

Кирилл дрожащими пальцами разблокировал смартфон. Это была оцифровка личного архива Директора. 1974 год. Октябрь.

Видео началось с крупных планов. Маленькие, тонкие пальцы Натаниэля летали по клавишам. Камера медленно отъехала: Натаниэль на видео был прекрасен — живые, глубокие темные глаза, светлая улыбка. Он играл не музыку, а саму радость жизни.

Но вот музыка смолкла. В кадр вошел Директор. Он не выглядел злым. Напротив, его лицо светилось экстатической, пугающей нежностью. Он подошел к мальчику и бережно положил руку ему на затылок.

— «Ты слышишь это, Нат?» — голос Директора на записи был мягким, как бархат. — «Мир за окном… он пачкает твой дар. Цвета, лица, суета — всё это мешает тебе слышать Истину. Я помогу тебе очиститься».

— «Учитель?» — Натаниэль на видео замер, глядя на него с абсолютным доверием.

— «Я заберу у тебя лишнее, мой мальчик. Я оставлю тебе только вечное. Ты больше не будешь отвлекаться на тлен. Только звук. Только я и ты».

Директор медленно, почти торжественно, поднес раскаленный прикуриватель к глазам мальчика. Он не кричал на него. Он не бил его. Его рука была твердой, а взгляд — полным безумной любви «спасителя». Когда металл коснулся кожи и раздалось жуткое шипение, Директор не отпрянул.

Он продолжал удерживать голову Натаниэля, пока тот бился в его руках.

— «Тише, мой маленький бог… потерпи ради Вечности», — шептал Директор, и в его голосе слышались слезы. — «Я делаю это, потому что люблю твой талант больше своей жизни. Теперь ты будешь видеть только мою музыку».

Когда всё закончилось, и ослепленный Натаниэль рухнул на доски сцены, Директор опустился рядом с ним. Он бережно подхватил его, прижал к своей груди и начал укачивать, как младенца, перебирая пальцами его белые волосы.

— «Ну вот и всё… теперь мы одни в этом мире звуков», — Директор целовал его в лоб, пока Нат судорожно хрипел от боли. — «Теперь ты идеален. Теперь ничто не встанет между тобой и твоим гением».

Запись оборвалась на этом жутком объятии. В гараже стало так холодно, что казалось, иней сейчас покроет стены.

— Он его не ненавидел… — прошептал Марк, и его голос сорвался. — Он его… боготворил. Это страшнее любого маньяка. Он искренне верил, что ослепление — это высший дар. И Нат жил с этим… еще целую неделю.

— Неделю в этой «любви», — Артем сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Неделю он слушал этот голос, пока не понял, что единственный способ заставить его замолчать — это сжечь всё дотла. Вместе с театром. Вместе с «гением».

Майя сидела на полу, закрыв лицо руками.

— Спустя семь дней он просто чиркнул спичкой… потому что тишина Директора была страшнее огня.

Артем подошел к спящему Натаниэлю. Мальчик во сне крепче прижал к себе серого зайца. Он еще не знал, что его друзья теперь видели не просто «призрака», а живую рану, нанесенную «великой любовью» безумца.

— Завтра, — сказал Артем. — Мы едем в Портовый район. Мы найдем Анну. Только она может сказать, был ли у него шанс тогда. И мы дадим ему этот шанс сейчас.

Глава 7. Цифровой призрак

Утро в гаражном кооперативе «Сигнал» не наступило в привычном смысле этого слова. Оно не принесло с собой ни бодрящей свежести, ни золотистого рассвета — оно просто вползло внутрь через узкие, неровные щели в железных воротах серым, липким маревом, похожим на грязную вату. В боксе №42 застыл тяжелый, свинцовый полумрак, который, казалось, имел собственный вес и консистенцию. Единственная лампа под потолком, засиженная мухами и покрытая слоем многолетней пыли, горела вполсилы, и её желтушный свет казался израсходованным, выдохшимся за долгую, бессонную ночь.

Воздух в гараже окончательно застоялся. Он пропитался горьким, пережженным запахом дешевого кофе из термоса, едким духом трансмиссионного масла и тем самым невыплаканным, концентрированным ужасом, который ребята впитали в себя вместе с мерцанием экрана смартфона несколько часов назад. Этот ужас не выветривался; он оседал на ржавых стеллажах, впитывался в старый ворс пледа и застревал в горле горьким комом.

Артем сидел на корточках у самых ворот, прислонившись затылком к холодному, влажному от конденсата железу. Его куртка-косуха сухо скрипела при каждом мимолетном движении, но он старался не шевелиться, превратившись в изваяние из тени и кожи. Его «индиго» — обычно яркое, защитное, лидерское — потемнело до цвета запекшейся крови. Оно больше не светилось, оно давило, заполняя пространство бокса душной, тяжелой тревогой. Артем не спал ни минуты. Каждый раз, когда веки тяжелели, перед глазами вспыхивали черно-белые помехи старой пленки. Он снова и снова видел эти тонкие, почти прозрачные пальцы, судорожно царапающие доски сцены, и слышал этот мягкий, невыносимо ласковый, «отцовский» шепот Директора: «Тише, мой маленький бог...»

Артем сжимал кулаки так сильно, что костяшки побелели, а ногти впивались в ладони, оставляя на коже глубокие красные полумесяцы. Он чувствовал себя преступником. Ему казалось, что, посмотрев ту запись, они все совершили второе ослепление Натаниэля. Они заглянули в рану, которую мальчик прятал пятьдесят лет под слоями пепла, и теперь эта рана кровоточила прямо здесь, на грязном бетоне.

Майя забилась в угол на старое продавленное кресло, обняв колени и спрятав лицо в складках своей безразмерной толстовки. Её «изумрудный» свет, обычно живой и сочный, почти угас. Теперь он напоминал цвет жухлого, прибитого первыми заморозками бурьяна. Она не плакала — слезы выгорели еще в три часа ночи, оставив после себя только сухую резь в глазах и ледяную пустоту в груди. Ей казалось, что всё вокруг — и ржавые полки с запчастями, и помятые канистры — теперь осквернено тем нежным, фанатичным безумием, которое они увидели на записи. Мир перестал быть безопасным. Если любовь может выглядеть так, то на что тогда похожа ненависть?

Никто не решался заговорить. Любое слово, произнесенное в этой вакуумной тишине, прозвучало бы как фальшивая нота.

Натаниэль проснулся рывком.

Он не открыл глаза — за него это сделало его тело, которое научилось чувствовать перемену атмосферы кожей. Он резко сел на диване, сбросив с себя старый шерстяной плед. Серый заяц, которого он судорожно сжимал всю ночь, мягко соскользнул на бетонный пол, уткнувшись носом в пыль.

Нат замер. Его голова была слегка наклонена вправо, плечи напряжены. Он жадно, почти лихорадочно ловил вибрации воздуха, пытаясь расшифровать то, что происходило в гараже.

— Почему… — его голос прозвучал как надломленная сухая ветка. Тихо, но так резко, что Дэн, сидевший на полу рядом, вздрогнул всем телом. — Почему вы так светитесь?

Натаниэль медленно поднял руку, и в сером свете утра стало заметно, что его пальцы начали мерцать. Плотность уходила из него, как вода из разбитого кувшина. Края его черного худи стали полупрозрачными, и сквозь ткань плеча отчетливо проступила ржавая канистра, стоящая на полке позади.

— Нат, ты чего… — Дэн попытался дотянуться до него, его «янтарь» сейчас напоминал мутную, окислившуюся медь. — Всё нормально. Просто утро… серое. Кофе паршивый.

— Ложь, — Натаниэль «повернул» лицо к Дэну. Его белые шрамы под очками Майи казались застывшими каплями яда. — Твой свет больше не пахнет медом. Он пахнет больницей. И сырой землей. Вы смотрите на меня… и вы больше не видите меня. Вы видите только ту боль, которую он мне причинил. Вы превратили меня в памятник на моей собственной могиле.

Майя не выдержала. Тонкий, жалобный всхлип сорвался с её губ, и она тут же прижала ладонь ко рту, но было поздно.

Натаниэль замер, и его тело на мгновение превратилось в едва заметный серый контур. Он начал резонировать с их скорбью. Для него их коллективное сострадание было не поддержкой, а смертельным приговором. Жалость лишала его права на существование в настоящем. Она затаскивала его обратно в тот черно-белый ад.

— Перестаньте! — Нат почти крикнул, и этот крик отозвался высокой, дребезжащей нотой в пустых железных банках на верстаке. — Ваша жалость… она холоднее, чем лед Директора. Вы душите меня своими слезами! Если вы теперь видите во мне только жертву… значит, он победил. Значит, я — это не я. Я — это его шрамы. Скажите… что вы нашли в своей черной коробочке?

Артем резко поднялся. Его тяжелые ботинки гулко, по-хозяйски стукнули по бетону. Его «индиго» внезапно вспыхнуло — не яростью, а суровой, ледяной решимостью. Он в два шага преодолел расстояние до дивана и, не колеблясь, мертвой хваткой схватил Натаниэля за плечи. Его ладони погрузились в холодный серый дым, но он не отпустил, сжимая пальцы до тех пор, пока не почувствовал под ними сопротивление плоти.

— Мы не будем тебя жалеть, Нат, — голос Артема пророкотал низко и властно, выметая липкую тишину. — Слышишь меня? Никогда. Жалость — это для покойников. А ты живой. Ты вчера так орал на нас из-за рваных джинсов, что у меня до сих пор уши звенят. Вот этот Нат мне нравится. А этот кусок тумана — нет. Так что вернись. Немедленно.

Марк, который до этого сидел неподвижно, захлопнул ноутбук с резким, агрессивным щелчком.

— Артем прав, — Марк поднялся, его «стальной» свет был жестким и прямым. — Мы ведем себя как эмоциональные калеки. Нат, твой пульс сейчас — тридцать восемь ударов. Ты исчезаешь, потому что позволяешь нашему шоку диктовать тебе форму. Хватит подпитывать наши страхи.

Марк подошел к верстаку и с силой поставил перед Натом бутылку воды.

— Мы увидели правду. Она тошнотворная. Но это его правда, Директора, а не твоя. Твоя правда в том, что ты сейчас пьешь воду и идешь в машину. Мы едем в порт. Вытри лицо, Майя. Кир, включай планшет. Нам нужно движение.

Натаниэль медленно, мучительно начал обретать контуры. Его плечи под руками Артема стали твердыми, костлявыми, настоящими. Он вдохнул — глубоко, судорожно, впитывая резкий запах железа и холодного утреннего воздуха.

— Злость… — прошептал Нат, и в его голосе наконец-то появилась плотность. — Ваша злость… она острая. Она пахнет как струны, которые натянули до предела. Это… это лучше, чем ваша пыль. От злости я чувствую, что у меня есть скелет.

Он нащупал на полу зайца и поднял его, прижимая к груди. Игрушка в его руках больше не просвечивала.

— Хорошо, — сказал Натаниэль, выпрямляя спину и поправляя очки. — Расскажите мне, что вы нашли в своей черной коробочке, кроме моих криков. Где она? Где моя Анна?

Натаниэль замер, его фигура в черном худи казалась высеченной из холодного базальта. Его пальцы, до белизны сжимавшие лапу плюшевого зайца, больше не дрожали — они окаменели в осознанном ожидании. Он не видел экрана, но он чувствовал его присутствие как источник сухого, покалывающего жара, который исходил от работающего процессора.

— Ты спросил, где она, Нат, — Марк заговорил, и его голос окончательно утратил теплые человеческие обертоны, превратившись в ровную, лишенную эмоций «сталь». — Чтобы ответить, мне пришлось залезть в те слои этого мира, которые мы называем «цифровым кладбищем». Понимаешь? Мы не просто ищем адрес. Мы раскапываем курганы из нулей и единиц.

Марк решительно, с резким, агрессивным щелчком пластика, снова развернул экран ноутбука. Вентилятор устройства мгновенно взвыл, вырываясь из тишины гаража надсадным свистом, и вытолкнул струю горячего, пахнущего перегретым кремнием и старой пылью воздуха прямо в лицо Нату. Мальчик не отпрянул. Он впитал этот технический, «неживой» запах как неизбежную часть своей новой реальности. Для него этот запах был запахом современных знаний — стерильным, лишенным запаха земли и чернил.

— Смотри сюда, — Марк не оборачивался, его пальцы начали летать по клавишам, выбивая дробь, похожую на пулеметную очередь. — Кир нашел видео из театра, но оно — лишь эхо, верхушка айсберга. Пока вы пытались успокоить Ната, я просеял гигабайты информационного мусора. Я искал не новости. Новости лгут. Я искал физические следы присутствия.

На экране, отражаясь в темных линзах очков Натаниэля, замелькали окна программ: бесконечные таблицы кадастровых номеров, оцифрованные выписки из пожелтевших домовых книг девяностых, обрывки ведомостей ЖКХ и счета за электричество. Все эти данные были для Натаниэля невидимыми, но он кожей чувствовал, как Марк «вскрывает» само время, пласт за пластом, как археолог, снимающий слои пепла.

— Максим Громов — гений цифровой зачистки, — продолжал Марк, и в его голосе проскользнуло ледяное, почти хирургическое уважение к врагу. — Он планомерно стер упоминания об Анне Бережной из всех актуальных списков жильцов. Формально её дома больше не существует. На всех современных картах — Яндекса, Гугла, городских навигаторов — на этом месте зияет пустота. Там нарисован «пустырь под застройку». Но цифровой мир устроен иначе, Нат. Он помнит всё, что в него попало хотя бы раз. Он хранит тени.

Марк вывел на весь экран зернистую, пересвеченную фотографию. Она была сделана на дешевый смартфон года три назад, со сбитым фокусом и заваленным горизонтом.

— Это закрытый форум городских диггеров. Тема «Последние из могикан». Один парень снимал, как строительные краны империи Громова окружают старый Портовый район, превращая его в гетто.

На фото, среди гигантских штабелей бетонных блоков, ржавых арматур и бесконечных заборов из профлиста, горбилась старая сталинка из потемневшего от портовой сырости красного кирпича. Она выглядела как обломок древней скалы, который чудом не раздробили гидравлические молоты. На втором этаже, в самом углу, было приоткрыто окно. Среди облупившейся белой краски деревянных рам на подоконнике отчетливо виднелась простая, треснувшая фаянсовая тарелка. А на ней — два ярко-красных, неестественно сочных, почти вызывающих в этом сером индустриальном пейзаже яблока.

Натаниэль внезапно подался вперед, почти касаясь лицом экрана. Его «белый шум» под очками вспыхнул ровным, глубоким светом, входя в резонанс с изображением. Он не видел красного цвета, но он чувствовал частоту этой картинки.

— Яблоки… — прошептал он, и его голос завибрировал в унисон с гулом системного блока. — Это не те, что купил Дэн. Эти пахнут… очень долгим, терпеливым ожиданием. У них вкус соли и речной воды. И… Марк, я слышу ритм. Он идет от этого окна.

— Какой ритм, Нат? — Артем подошел ближе, его «индиго» теперь было сосредоточенным, плотным, как броня.

— Бусины, — Натаниэль прижал свободную руку к груди, там, где под рваной тканью худи билось его странное сердце. — Раз-два… раз-два… Это старые четки. Деревянные, выточенные из вишни, стертые до зеркального блеска её пальцами. Пятьдесят лет она перебирает их, когда ждет. Она… она не молится впустую, Артем. Она ведет счет секундам моей тишины. Каждая бусина — это вдох, который она делает за меня все эти годы. Она держит мою жизнь на этой тонкой нитке, чтобы я не улетел в пепел окончательно.

— Улица Речного Порта, дом пять, — Марк вывел на экран спутниковую карту, накладывая на неё текущие планы застройки Громова. — Квартира четырнадцать. Это абсолютный тупик. Громов выкупил все участки вокруг, он буквально задушил этот дом своими стройплощадками. Там со всех сторон — трехметровые заборы, бетонные ежи и посты охраны с камерами на каждом столбе.

— Он создал для неё персональный концлагерь, — прорычал Артем, и его кулак тяжело, с гулким звуком опустился на деревянный верстак. — Он просто ждет, когда она сдастся или… когда её сердце перестанет считать эти бусины. Чтобы залить этот последний клочок живой земли бетоном своего очередного «аквариума».

— Она в блокаде, — Майя подошла к монитору, вглядываясь в едва различимый за тюлевой занавеской силуэт женщины. — Громов окружил её лязгом техники, пылью и тишиной пустых квартир. Он выжил всех остальных соседей. Она там совсем одна, Нат. В самом центре его империи.

Натаниэль выпрямился. В своем новом черном худи и кроссовках он выглядел как современный подросток, но в его осанке была неподвижность гранитного изваяния из семьдесят четвертого года.

— Вы говорите «блокада», — тихо сказал Нат, поворачивая лицо к выходу из гаража. — Но для неё это — единственный берег. Она стоит на самом краю этого стеклянного мира и ждет, когда моя музыка вернется с того берега реки. Она не сдастся. Она знает, что я иду.

Артем решительно захлопнул ноутбук, и звук этого сухого щелчка поставил жирную точку в их сомнениях.

— Значит, мы идем на прорыв. Марк, вбивай маршрут в оффлайн-карты. Нам нужно проскочить через старую промзону, минуя центральные КПП Громова. «Танк» пройдет через заброшенные железнодорожные пути, если забор еще не успели заварить наглухо.

— Тём, там патрули частной охраны, — Кир быстро застучал по экрану смартфона, проверяя сводки. — Я чекнул частоты. Они мониторят периметр порта каждые двадцать минут. У них там тепловизоры и фиксация движения.

— Пусть мониторят, — отрезал Артем, надевая свою кожаную куртку. — Нат, надевай «броню». Сейчас начнется настоящий Гул. Стройка Громова орет громче, чем любой пожар. Тебе нужен акустический щит.

Илья молча, с какой-то торжественной серьезностью, протянул Нату беспроводные наушники. Он нажал на кнопку плеера. В ушах мальчика мгновенно вскипел «Революционный этюд» Шопена. Этот мятежный, штормовой звук, рожденный в другом веке, идеально отсек все современные шумы.

— В машину! — скомандовал Артем.

Когда тяжелые, ржавые ворота гаража №42 медленно разошлись в стороны, впуская внутрь ослепительный, «колючий» свет полуденного солнца, Натаниэль шагнул на гравий уверенно, не глядя под ноги. Его подошвы больше не «пружинили» в неопределенности. Теперь это были его гусеницы, его способ дойти до цели. Они покидали гараж, превращаясь из «хранителей призрака» в отряд спасения.

Впереди был Портовый район — вымирающее сердце города, где время остановилось в ожидании последнего, решающего аккорда.

В гараже №42 воцарилась тишина, но на этот раз она не была свинцовой или мертвой. Это была тишина штаба перед затяжным прыжком. Марк не убирал пальцев от клавиатуры, его лицо, подсвеченное снизу холодным синим сиянием монитора, казалось маской бесстрастного бога-хронографа.

— Смотрите на наслоение слоев, — Марк вывел на экран совмещенную карту: старую топографическую съемку 1970-х и актуальный спутниковый снимок с наложенным планом застройки корпорации «Громов Девелопмент». — Видите этот аппендикс? Улица Речного Порта раньше была живой артерией. Здесь были магазины, сквер, школа №12. Сейчас Громов превратил её в слепую кишку.

Марк указал курсором на ярко-красный контур, который обволакивал дом №5 со всех сторон, кроме набережной.

— Это периметр безопасности стройплощадки «Отражение-Сити». Чтобы попасть к Анне, нам нужно пересечь три зоны отчуждения. Первая — старая промзона, там просто заброшенные склады и бродячие собаки. Вторая — зона логистики, где идут бетоновозы. Там стоят камеры с распознаванием номеров. И третья… самая сложная. Это «мертвая миля» непосредственно вокруг её дома. Там Громов выставил посты ЧОПа. Официально — для защиты от мародеров. Реально — чтобы никто не пронес этой женщине даже буханку хлеба без его ведома.