Заря магического мира

— Изыди, дух антихристов! — басил священник, обильно поливая гусеницы из пятилитровой баклажки. — Не место тебе у стен обители!

Гусеницы ответили скрипом, подозрительно напоминающим смех.

Мэр Виктор Палыч Шмыгин стоял на трибуне, собранной из свежеструганных досок, и вытирал лоб платком, который давно можно было выжимать. Его бордовый костюм прилипал к телу, как вторая кожа, а галстук цвета раздавленной черешни казался удавкой.

— Дорогие залесчане! — голос мэра, пропущенный через хрипящие колонки, разносился над площадью, заставляя голубей нервно взлетать с купола единственной действующей церквушки. — Сегодня мы закрываем страницу нашего унылого провинциального прошлого! Мы открываемся миру! Наш монастырь — это бренд! Это туристическая Мекка! Инвесторы из Москвы уже пакуют чемоданы, чтобы припасть к нашим истокам!

Толпа, собравшаяся на праздник, лениво переминалась с ноги на ногу. Пенсионеры пришли ради обещанных продуктовых наборов (гречка, тушенка, чай со вкусом веника). Молодежь — потому что администрация колледжа грозила отчислением прогульщикам. Мамочки с колясками надеялись выгулять детей на свежем воздухе, пока тот окончательно не превратился в выхлопные газы.

Миша Волков прятался в тени старого тополя метрах в тридцати от сцены. Ему было физически плохо. ЕГЭ по физике был через три дня, а он до сих пор путал правило буравчика с законом Ома для полной цепи. Мать заперлась в библиотеке, заявив, что будет переводить старославянский апокриф о конце света, и отказалась выходить даже ради бесплатной колбасы в нарезке. Миша чувствовал себя единственным трезвым человеком на коллективном безумии.

Рядом с ним материализовались братья Соколовы. Даня (красные шнурки) жевал беляш, роняя капли жира на новые кроссовки. Ваня (синие шнурки) задумчиво смотрел на колокольню.

— Слышь, Михан, — прочавкал Даня. — А если мэр упадет? Там доски-то гнилые. Будет сакральная жертва во имя кластера.

— Тогда нас заставят его отпевать, — мрачно ответил Ваня. — У нас голоса поставленные, вытянем. Главное, чтобы Батон басы убрал, а то низкочастотный резонанс разорвет покойнику легкие.

Братья пели в церковном хоре с первого класса. Их мать утверждала, что это развивает легкие и дисциплину. Сами близнецы считали, что это дает им право бесплатно тырить просвирки и пропускать уроки под предлогом всенощной.

Внезапно музыка стихла. Диджей Батон, пытавшийся свести народную песню «Калинка» с треком Скриптонита, замер с открытым ртом. По площади прошел странный сквозняк. Он не приносил прохлады. Воздух стал густым, маслянистым, пахнущим озоном и могильной землей. Тени от деревьев вытянулись неестественно длинными, черными полосами, хотя солнце стояло еще высоко.

Маргарита Семеновна, глава департамента культуры, дернула мэра за рукав:

— Виктор Палыч, синоптики… они передавали аномальную активность. Может, перенесем разрезание ленточки?

— Маргарита, заткнись! — прошипел Шмыгин, приклеивая на лицо государственную улыбку. — Камеры работают. Прямой эфир идет. Режь, я сказал!

Петрович, начальник ЖКХ, вышел вперед с гигантскими ножницами, похожими на секатор для забоя скота. Он шагнул к красной ленточке, натянутой между двумя столбами, символизирующими Врата Будущего.

Именно в этот момент небо рухнуло.

Громыхнуло так, что у Миши заложило уши. Это не был обычный раскат грома. Звук был плотным, материальным, словно кто-то ударил тысячетонной кувалдой по небесному своду. Молнии не было — просто всё пространство вокруг на долю секунды стало ослепительно белым.

А потом ударили три разряда одновременно.

Первая молния ушла в землю прямо перед трибуной. Гранитная плитка вздыбилась, превращаясь в шрапнель. Мэра Шмыгина подбросило в воздух. Он пролетел метра два, нелепо дрыгая ногами, и приземлился спиной в кучу декоративного лапника. Костюм на нем тлел, а изо рта шел легкий дымок. Живой. Просто временно контуженный эстетическим потрясением.

Вторая молния ударила в остатки монастырской стены. Древняя кладка, простоявшая пятьсот лет, рассыпалась в мелкую пыль, обнажив темный провал подземелья, откуда пахнуло холодом склепа.

Третья молния была самой страшной. Она не ветвилась. Она сошла вертикально вниз, точно в центр Проклятого пустыря. Земля там дрогнула. Послышался низкий, утробный гул, идущий из самых недр планеты. Трещины побежали по сухой глине, как вены. Из них повалил густой, желтоватый туман. Он не стелился понизу. Он поднимался вверх, собираясь в плотные, пульсирующие комки, похожие на гнойники.

Толпа ахнула единым организмом. Кто-то начал снимать на телефон. Кто-то молча перекрестился. Дети заплакали.

И тут земля лопнула.

Это не было похоже на землетрясение. Это выглядело как рождение. Черная, жирная почва разошлась с влажным чавканьем, и оттуда полезли Они.

Первой выскочила Кикимора. Существо размером с крупную собаку, состоящее из болотной тины, гнилых водорослей и ярости. На голове у нее красовалась детская панама с цветочками, явно снятая с кого-то прямо сейчас. Она оскалила рот, полный игольчатых зубов, и прыгнула на ближайшего полицейского. Страж порядка, только что мирно евший хот-дог, икнул и попытался достать табельное оружие. Кикимора вырвала автомат у него из рук вместе с ремнем, понюхала ствол и разочарованно выплюнула кусок пластмассы. Полицейский воспользовался замешательством и бросился бежать, придерживая штаны.

Следом вылез Леший. Вернее, его верхняя половина. Нижняя все еще формировалась из корней и грязи. Он выпрямился во весь свой четырехметровый рост, хрустя суставами, и оглядел площадь. Его глаза горели зеленым огнем лесного пожара. Леший втянул ноздрями воздух, поморщился и одним ударом корявой лапы снес палатку с сахарной ватой.

— Сахар рафинад… химия… — пророкотал он голосом, похожим на треск валежника. — Лес очищаю!

Он схватил аппарат по производству ваты и швырнул его в толпу. Началась легкая паника.

Но настоящий ужас начался, когда появился Лихо.

Оно не вышло из ямы. Оно просто возникло в центре пустыря, уплотнившись из того самого желтого тумана. Сначала появилась нога — тонкая, костлявая, обернутая в полусгнившие тряпки. Затем туловище — сгорбленное, перекошенное на один бок. И наконец голова. Или то, что должно было ею быть.

Лицо отсутствовало. Вместо него зияла гладкая сфера абсолютной белизны. Ни глаз, ни носа, ни рта. Лишь спустя секунду в этой сфере открылся единственный огромный зрачок. Матовый, слепой бельм, лишенный век. От этого взгляда веяло такой бездной первобытного равнодушия, что люди начали падать в обмороки. Лихо Одноглазое не смотрело на вас. Оно смотрело сквозь вас, оценивая вашу ценность как корма для грядущего хаоса.

Справа от Лихо соткалась фигура в белом саване — Полудница. В руках она держала огромные садовые ножницы, лезвия которых сочились черной жидкостью. Слева возник Бес в драной косоворотке. Он радостно подпрыгнул, щелкнул пальцами, и вся иллюминация города погасла. Площадь погрузилась в сумерки, освещаемые лишь вспышками продолжающейся грозы и мертвенным светом бельма Лихо.

Диджей Батон, сидевший в своей рубке, оказался самым быстрым мыслителем в городе. Поняв, что караоке сегодня отменяется, он сиганул в окно своей фанерной будки, высадив плечом стекло, и дал такого стрекача в сторону трассы, что обогнал собственную сирену гражданской обороны, которая вдруг включилась сама собой, издав протяжный, леденящий кровь вой.

Вой послужил спусковым крючком.

Паника перестала быть управляемой. Она превратилась в лавину.

— Мама! — закричал чей-то ребенок, спотыкаясь о брошенный кем-то пакет с кукурузой.

Люди ломанулись прочь. Толпа, минуту назад бывшая аморфной массой гуляющих, стала монолитным тараном. Те, кто стоял сзади, напирали на тех, кто был ближе к сцене, не понимая, что бегут навстречу монстрам, столпившимся у другого края площади.

Миша почувствовал мощный толчок в спину. Его сбили с ног, и он покатился по горячему асфальту, глотая пыль. Над головой мелькали подошвы кроссовок, каблуки босоножек и резиновые сапоги местной интеллигенции.

— Даня! Ваня! — захрипел он, пытаясь встать, но человеческая река несла его дальше, к выходу на улицу Ленина.

Мэр Шмыгин очнулся вовремя, чтобы увидеть, как Кикимора пытается примерить фуражку сорванного с головы полковника МВД.

— Что происходит?! — просипел мэр, пытаясь подняться на четвереньки. — Где пресс-служба?! Почему нет опровержения?!

Маргарита Семеновна стояла рядом на коленях, вцепившись в его штанину. Ее лицо было бледным, как мука.

— Виктор Палыч… — прошептала она. — Это же… фольклор…

— Какой, к чертовой матери, фольклор, когда меня чуть не сожрала мочалка для пола?! — взвыл мэр, уворачививаясь от пробегающего мимо Домового, который катил перед собой украденную тележку из супермаркета, доверху набитую элитным алкоголем из разграбленного VIP-шатра.

Домовой остановился, достал бутылку виски, зубами сорвал пробку и сделал долгий глоток. Утробно рыгнув синим пламенем, он погрозил мэру узловатым пальцем:

— Нехорошо бюджет пилить, Виктор Палыч. Ой, нехорошо. Теперь будем жить по совести. Как предки завещали.

С этими словами Домовой запрыгнул на капот перевернутого «Мерседеса» и принялся отбивать чечетку подкованными лаптями, высекая искры.

Мише удалось наконец зацепиться рукой за фонарный столб. Он подтянулся, перевалился через ограждение клумбы и упал на газон. Легкие горели. В ушах звенело от криков, визга тормозов внезапно вставших машин и низкого, вибрирующего смеха Лихо.

Смех звучал не снаружи. Он звучал прямо внутри черепной коробки.

«Звали веселье? Звали духовность? Получите. Распишитесь».

Миша огляделся. Он находился у входа в городскую библиотеку. Старая кирпичная кладка здания казалась единственным надежным местом в сошедшем с ума мире. Окна библиотеки были темными — мать всегда экономила электричество.

Из-за угла вылетела группа подростков-оборотней. Судя по спортивным костюмам «Адидас» и кепкам FBI — местная гопота района Текстильщик. Только теперь их лица вытянулись в звериные морды, клыки торчали из-под губ, а когти скребли асфальт.

Они заметили Мишу. Самый крупный, вожак стаи, которого в миру звали Кабан, принюхался.

— Беглый кролик, — прорычал он, и слюна тягучей нитью упала на тротуар. — Свежий. Без страха почти. Смелый кролик. Папоротник любит смелых.

Кабан медленно двинулся к Мише, пригибаясь к земле, готовясь к прыжку. За его спиной остальные оборотни начали обходить жертву полукругом, отрезая пути к отступлению. Бежать было некуда — справа стена библиотеки, слева киоск «Союзпечать», ставший баррикадой для какой-то отчаянной семьи.

Миша понял, что это конец. Физику он не сдаст, маме не позвонит, и его загрызет школьный хулиган, превратившийся в вервольфа из-за удара молнии в общественный туалет. Абсурд ситуации был настолько полным, что страх внезапно сменился холодной, звенящей яростью.

— Ребята, — максимально спокойным голосом сказал Миша, делая шаг назад и упираясь лопатками в дверь библиотеки. — Может, договоримся? Я вам домашку по алгебре до конца года делать буду. Бесплатно.

Кабан усмехнулся, демонстрируя тройной ряд зубов. Он оттолкнулся от земли. Мощное тело взвилось в воздух. Время снова замедлилось, растягивая секунды в тягучую резину. Миша видел каждую каплю слюны, летящую из пасти, каждый волосок на загривке чудовища.

И в этот момент дверь библиотеки за спиной Миши с грохотом распахнулась, едва не сломав ему позвоночник.

На пороге возникла Ольга Олеговна Волкова. Но это была не тихая библиотекарша, выдающая дамские романы. Это была фурия. В одной руке она сжимала тяжелый бронзовый подсвечник, в другой — том Большой Советской Энциклопедии. Лицо ее было искажено гневом, очки сидели криво, а волосы стояли дыбом, создавая эффект медузы Горгоны.

— Я кому сказала полы не трогать?! — взвизгнула она, обрушивая энциклопедию на голову прыгнувшего Кабана.

Звук удара был таким, будто врезали по мокрому мешку с песком. Оборотень жалобно взвизгнул, кубарем покатившись по асфальту, сбив с ног двоих своих подельников.

Ольга Олеговна перепрыгнула через порог, размахивая подсвечником.

— А ну пошли вон из моего квартала, шелупонь потусторонняя! — кричала она, наступая на нечисть. — Вы мне газон перед входом вытоптали! Я на него петуньи высаживала! Петуньи, я спрашиваю?!

Кикимора, привлеченная шумом, выглянула из-за перевернутого лотка с мороженым. Увидев разъяренную женщину с канделябром, она испуганно пискнула и нырнула обратно в канализационный люк, решив, что связываться с матерью завуча себе дороже.

Ольга Олеговна схватила сына за шиворот и втянула внутрь библиотеки, попутно заехав локтем в нос попытавшемуся пролезть следом бесу. Дверь захлопнулась. Снаружи раздался глухой удар — это Домовой, закончивший танцевать, решил сыграть в футбол головой мэра, используя памятник Ленину как ворота.

Внутри царил полумрак и запах книжной пыли. Миша сполз по стене на пол, чувствуя, как дрожат колени. Мать тяжело дышала, прижимаясь к двери спиной. Снаружи доносились звуки крушимого города: звон стекла, женский визг, исполняемый тремя разными тональностями, и ритмичный стук метронома — это отец Евлампий, вооружившись кадилом и огнетушителем, перешел в активное наступление на Лешего.

— Ты цела? — выдавил Миша.

— Относительно, — отозвалась Ольга Олеговна, поправляя блузку. — Пришлось пожертвовать вторым томом Достоевского, чтобы пришибить водяного в туалете. Он унитаз приватизировал.

— Мам… что это? Что вообще творится?

Ольга Олеговна посмотрела на сына. Взгляд ее прояснился, академическая отстраненность вернулась на место животного ужаса.

— Ритуал, Миша. Настоящий. Тот самый, о котором писали в отреченных книгах. Лихо одноглазое — это страж Печати. Той самой, что удерживает Навь под землей. Мэр своим праздником, своими речами, всей этой фальшивой энергетикой толпы сработал как детонатор. Он разбудил древний алтарь на Проклятом пустыре.

— Алтарь из строительного мусора? — горько усмехнулся Миша.

— Энергия не знает цены материалов, — строго ответила мать. — Ей важна форма и намерение. Они строили храм на крови языческого капища. Три молнии — это ключ. Первая открыла врата памяти. Вторая разрушила физическую преграду. Третья дала силу существу.

За окном с ревом промчалась поливальная машина. За рулем сидел всклокоченный мужик в майке, а на крыше, вцепившись в лестницу, висел маленький зеленый человечек и орал дурным голосом: «Я водяной, я водяной! Никто не водится со мной!», периодически плюхая водителю ладонью по каске.

— Зачем оно пришло? — спросил Миша, глядя на свои руки. Ладони были в ссадинах и мазуте. — Чего хочет?

— Жертву, — тихо сказала Ольга Олеговна. — Кровавую. Согласно легенде, которую я нашла в архиве вчера ночью… Лихо собирает девственниц. Двадцать семь душ. Непорочных, чистых сердцем. Если принести их в жертву на этом пустыре до рассвета, выпустив кровь в расщелину… Печать падет. Откроются Великие Врата. Весь славянский пантеон выйдет наружу. Велес, Мокошь, Перун… Все те, кого забыли, чьи имена стали сказками. Они придут не добрыми духами. Они придут голодными богами, которым десять веков не приносили треб. И начнется передел мира.

Миша поднял голову. В глазах парня больше не было подростковой растерянности. Там плескался холодный расчет.

— Девственниц, значит, — протянул он. — Алиса Королева точно в списке. И Ленка-тихоня. И Катя с художки.

— Если мы не остановим это, завтра утром солнца не будет, — произнесла Ольга Олеговна. — Будет вечная осень. Морок. И мы станем кормом или рабами.

— Значит, надо идти на пустырь, — Миша поднялся на ноги. Колени все еще дрожали, но тошнота прошла, уступив место стальной решимости. — Где у нас самое тяжелое и острое?

— Музей закрыт, — быстро сказала мать. — Директор Семенов туда убежал, когда увидел Полудницу. Сказал, что будет защищать фонды ценой жизни.

— Отлично. Значит, ключи у охраны. Охрана спит.

Миша подошел к стеллажу с краеведческой литературой. Пальцы сами нашли нужный корешок. «Легенды и былички Владимирщины». Книга раскрылась на закладке, сделанной из автобусного билета.

— Серебряный серп настоятеля, — прочитал Миша вслух. — Обладает силой рассекать границы миров. Единственный предмет, способный убить бессмертного духа навсегда, отправив его в изначальный Хаос. Найден при раскопках настоятельского склепа в одна тысяча девятьсот восемьдесят втором году. Хранится в зале номер четыре, под стеклом. Код замка — дата основания города.

— Миша, ты не понимаешь, — Ольга Олеговна встала перед сыном, раскинув руки. — Эта вещь священна. К ней нельзя прикасаться грязными руками. Нужен ритуал очищения. Пост, молитва…

— Мам, извини, — мягко сказал Миша, аккуратно отводя ее руки в стороны. — Но у меня пост закончился вместе с гречкой в магазине. А молитвы мои батюшка Евлампий вряд ли примет после того, как я курил за углом церкви. Я схожу в музей. Одна нога здесь, другая там.

— Я пойду с тобой, — заявила Маша Соколова, выходя из-за стеллажа с периодикой. В руках она сжимала перочинный нож с логотипом футбольного клуба. — Меня эти зеленые слизняки пытались в пруду утопить. Я обиделась. Хочу вернуть должок.

— Мелкая, марш домой! — рявкнул вошедший вслед за сестрой Даня. Ваня маячил за его спиной, нервно теребя серебряный крестик на шее. — Мы идем. Нас четверо. Братья Соколов плюс — это акустическое оружие массового поражения. Если эта тварь чувствительна к частоте, мы устроим ей разрыв барабанных перепонок.

— У тебя слуха нет, — буркнул Ваня.

— Зато децибел много! — парировал Даня.

Миша посмотрел на свою маленькую армию. Выпускник-неудачник с комплексом отличника, двое певчих с сомнительным вокалом, десятилетняя девочка с ножом и библиотекарь с энциклопедией. Против древнего бога безумия и армии демонов.

— План простой, — сказал Миша, проверяя застежки на рюкзаке. — До музея дворами. Встречаемся у пожарной лестницы черного хода. Вопросы есть?

— Есть, — подняла руку Маша. — Если я умру, можно мой скелет поставить в музее рядом с мамонтом? Я хочу пугать первоклассников.

— Можно, — кивнул Миша. — Но только если будешь стоять смирно. Иначе мама-филолог придет читать тебе Некрасова до посинения костей.

Он подошел к двери. Прислушался. Снаружи Домовой продолжал играть головой мэра в футбол, комментируя каждый гол цитатами из налогового кодекса. Кажется, бюрократия оказалась страшнее экзорцизма.

Миша снял цепочку с ручки, глубоко вдохнул спертый библиотечный воздух и толкнул тяжелую дубовую створку.

Ночь встретила их запахом озона, дыма и сладковатым ароматом свежей человеческой крови. Город перестал принадлежать людям. Настало время старых богов.

— Прикрывайте спины, — бросил Миша, ступая в темноту улицы. — И если увидите Бабу-Ягу, скажите ей, что ипотека на избушку просрочена. Пусть готовится к выселению.

Глава 4. Лихо одноглазое

Залесск сошел с ума не сразу. Сначала он просто тяжело заболел, как старый алкоголик после недельного запоя — температурил, потел и бредил. Первые часы после удара молний на Проклятом пустыре город еще пытался жить по инерции. Люди списывали увиденное на массовую галлюцинацию от паленого спирта в праздничном шашлыке или на неудачный флешмоб столичных пранкеров. Но к полуночи отрицать реальность стало невозможно: реальность сама начала отрицать их.

Миша Волков понял это окончательно, когда попытался уехать.

Сразу после того, как они покинули библиотеку, оглушив оборотня томом «Мертвых душ» (который оказался эффективнее осинового кола), группа разделилась. Ольга Олеговна осталась баррикадировать вход мебелью эпохи соцреализма, заявив, что Кикимора испортила ей формуляры за прошлый квартал, и она намерена писать жалобу в вышестоящие инстанции Ада. Миша же вместе с близнецами Соколовыми и Машей двинулся к музею через дворы.

Дорога заняла три часа вместо пятнадцати минут.

Проблема была не в расстоянии. Проблема была в геометрии пространства.

— Мы здесь уже проходили, — третий раз сказал Даня, останавливаясь у трансформаторной будки, расписанной матерными граффити. На стене сидела здоровенная жаба в строительной каске и курила папиросу, периодически стряхивая пепел прямо в искрящие провода.

— Это другая будка, — неуверенно возразил Ваня. — На той было написано «Слава ВДВ», а тут… «Слава Нави». Мелочь, а приятно.

— Да нет же! — Даня ткнул пальцем в сторону гаражей. — Вот синий «Запорожец» без колес. Я его помню. У него дед из третьего подъезда живет. Мы описали полный круг!

Миша прислонился лбом к холодному металлу ворот гаража. Голова гудела. Воздух стал густым, как кисель. Каждый вдох давался с трудом, словно легкие пытались фильтровать расплавленный свинец. Густые заросли крапивы вдоль заборов шевелились сами по себе, хотя ветра не было. Из крапивы доносилось хихиканье.

— Лешие балуются, — мрачно констатировала Маша, доставая рогатку. — Эй, зелень ушастая! Заколебали ветки кидать! Щас солью пальну!

Хихиканье перешло в обидное посвистывание, и сверху упал презерватив, наполненный водой. Он лопнул на бейсболке Дани, заставив певчего грязно выругаться цитатой из псалтыри.

— Город закуклился, — произнес Миша внезапно охрипшим голосом. — Мама говорила про пространственную петлю. Лихо держит нас внутри периметра. Как мух в янтаре.

— И что делать? — спросил Ваня, нервно теребя серебряный крестик. — Петь будем? От нашего баса даже штукатурка трескается, но я сомневаюсь, что фольклорные божества оценят репертуар Киркорова.

— Нужно найти разрыв контура, — Миша потер виски. — Если есть замок, должен быть и ключ. Или дыра в заборе.

Они пошли дальше, теперь внимательно глядя под ноги. Асфальт местами пошел трещинами, из которых тянуло могильным холодом. Фонари работали через один, причем те, что горели, светили мертвенно-синим светом, отчего тени прохожих вытягивались в гротескных монстров. Сами прохожие тоже изменились. Кто-то бежал, прижимая к груди сумки с продуктами. Кто-то сидел на бордюре и раскачивался, тихо мыча. А кто-то шел навстречу толпе с блаженной улыбкой, обнимая воздух руками.

На перекрестке улиц Ленина и Советской они наткнулись на блокпост. Настоящий. Только вместо ОМОНа дорогу перегораживал перевернутый рейсовый автобус, которым управлял Водяной.

Водяной восседал на крыше кабины, обмотавшись рулем, как боа-констриктор. Его кожа переливалась зеленоватой слизью, а на голове красовалась фуражка капитана речного трамвайчика. Рядом с ним суетились мелкие водяные чертенята, вооруженные спасательными кругами.

— Проезд закрыт! — гаркнул Водяной, заметив ребят. — Уровень воды в городе повышен! Экологическая катастрофа! Предъявите билеты на ковчег!

— Дяденька, нам в музей надо, — пропищала Маша, делая самые честные глаза. — У меня там хомячок остался. Он волнуется.

— Хомячки все перешли в отряд боевых выдр! — отрезал Водяной. — Приказ Мэра... то есть, Хозяина Глубин! Никто не покинет акваторию Залесска! Плывите отседова, икринки сухопутные!

Он щелкнул пальцами, и ближайший люк канализации с лязгом откинулся. Из черной пасти вырвалась струя зловонной воды, ударившая точно в кусты сирени. Сирень обиженно взвизгнула женским голосом и уползла в темноту на корнях.

— Обойдем через частный сектор, — решил Миша. — Там заборы гнилые, перепрыгнем.

Частный сектор встретил их запахом паленой резины и звуками гармошки. Прямо посреди улицы Гороховой плясал Домовой Кузьма — тот самый, что работал старшим кассиром в «Пятерочке». Теперь он был одет в телогрейку на голое тело, расшитую золотом, а на ногах у него были лапти сорок восьмого размера. Кузьма пил самогон прямо из трехлитровой банки и наяривал на гармони «Камаринскую».

Увидев подростков, он прервал игру.

— О, смертные! — икнул Домовой, пошатываясь. — Выпейте за здоровье нового Князя! Хороший мужик, строгий, но справедливый. Всех должников ЖКХ вчера в бане сварил. Чистота — залог здоровья!

— Нам бы пройти, дядь Кузь, — вежливо попросил Даня.

— Куда ж вы пойдете? — Домовой обвел рукой улицу. Дома вокруг начали медленно погружаться в землю, оседая, как корабли на дно. — Граница на замке. Лихушко наш порядок навел. Сказал: неча шастать. Сидите дома, смотрите телевизор, повышайте демографию для жертвоприношения. Умрите культурно!

Кузьма снова приложился к банке. Из-за его спины выглянула Русалка — продавщица из местного сельпо, которая месяц назад утонула в ванной, перебрав коктейлей. Она была мокрой, пахла тиной и почему-то дешевым стиральным порошком «Ушастый нянь».