Заря магического мира

Эльмира Шабурова

Заря магического мира

ЧАСТЬ 1. Пробуждение пантеона

Глава 1. Город у монастыря

Солнце в городе Залесске висело над горизонтом неохотно, словно старый, уставший фонарь, который забыли выключить перед рассветом. Оно заливало желтым светом облупленные фасады панельных пятиэтажек, отражалось от золотых куполов единственной действующей церквушки на окраине и вязло в густом утреннем тумане, поднимающемся от местной речушки Вонючки. Название было народным, неофициальным, но удивительно точным: завод по производству удобрений, закрытый еще в девяностые, оставил после себя химическое послевкусие, которое местные жители научились игнорировать так же виртуозно, как и дыры в асфальте.

Миша Волков ненавидел этот город всей душой семнадцатилетнего выпускника, которому через три месяца предстояло сдать ЕГЭ. Ненавидел с той особой, глубокой страстью, которая рождается только в тесном сплетении привычки и клаустрофобии.

— Слышь, Михан, ты физику списал? — голос Кольки вырвал Мишу из созерцания серого неба.

Колька был его одноклассником, обладателем бицепсов размером с голову младенца и интеллекта комнатной герани. Он навис над партой Миши, источая аромат дешевого энергетика и подростковой неуверенности.

— Какую именно часть физики, Колян? Ту, где яблоко падает на голову, или ту, где тебя однажды засосет в унитаз за твои грехи? — лениво протянул Миша, не отрывая взгляда от окна.

— Харэ умничать, — обиделся Колька, тяжело опускаясь на соседний стул, жалобно скрипнувший под его весом. — Там задача была про силу тока. Я тебе говорю, там Амперы эти… они ж живые! Они кусаются!

— Это вольты кусаются, дубина, — вздохнул Миша. — И то, если языком до розетки дотронуться. А амперы просто душат. Медленно и мучительно, пока мозг не закипит. Ты бы лучше историю учил. Говорят, мэр новую развлекуху придумал, завтра всех сгонят к монастырю, будем ленточку перерезать. Туристический кластер, все дела.

При упоминании монастыря лицо Колькы вытянулось. Даже сквозь толстокожесть начинающего качка пробился вековой суеверный ужас, впитанный с молоком матери и бабушкиными сказками.

— Дурак что ли, туда идти? — прошипел он, оглядываясь по сторонам, будто стены кабинета могли состоять из ушей Лихо одноглазого. — На пустыре том проклятом. Батя говорит, там земля мертвая. Трава не растет, собаки воют, а кто заночует — утром находят синий, скрюченный, и улыбка до ушей…

— Твой батя сам синий каждое утро, когда похмеляется, — фыркнул Миша, закрывая учебник. Звонок спас его от необходимости выслушивать очередную байку о том, как дядя Вася встретил на пустоши русалку с песьей головой. — Пошли уже. Химичка сегодня злая, она мне трояк влепила за то, что я назвал таблицу Менделеева «меню для алхимиков».

Школа номер два города Залесска стояла прямо напротив развалин того самого монастыря. Когда-то это был величественный комплекс из белого камня, жемчужина владимиро-суздальского зодчества, но время, советская власть и пара неудачных пожаров превратили его в живописные руины. Стены поросли мхом, напоминающим зеленую плесень, колокольня лишилась шпиля, зияя черным провалом, похожим на беззубый рот старика.

Но страшны были не сами развалины. Страшным считался пустырь сразу за ними. Гектар выжженной, потрескавшейся земли, на которой даже чертополох выглядел больным и чахлым. Местные обходили его стороной. Не потому, что верили в леших — современные пятнадцатилетние пацаны верят скорее в кэшбэк и быстрый интернет. Нет, они обходили его потому, что статистика несчастных случаев вокруг этого клочка земли была пугающей. То мальчишка полезет искать старинные монеты в подвалах рухнувшей трапезной и обвалит на себя тонну кирпича. То влюбленная парочка решит уединиться в кустах на краю пустыря, а потом парня находят висящим на ветке старой березы без единой царапины, но с выражением абсолютного, животного ужаса на лице. То экскаваторщик, решивший копнуть фундамент под новый торговый центр (проект которого благополучно откатали и похоронили), внезапно задохнется угарным газом посреди чистого поля.

Город жил этими историями. Они заменяли Залесску Netflix.

Миша шел домой привычным маршрутом — вдоль бетонного забора промзоны, срезая путь через дворы. Его мысли занимала вовсе не грядущая встреча с туристическим будущим родного края. Мысли занимал рюкзак, оттягивающий плечи. Внутри лежал аттестат с тремя двойками за четверть и письмо из столичного вуза, куда он мечтал поступить. Мечта казалась такой же далекой, как поверхность Марса. Денег на репетиторов не было. Мать тянула его одна, работая в городской библиотеке за зарплату, которой едва хватало на оплату интернета и доширак.

Ольга Олеговна Волкова раньше была доцентом кафедры филологии в областном центре. Она могла часами рассказывать о метафизике Достоевского или синтаксических особенностях древнерусских летописей. Но после рождения Миши, сбежавшего отца и тяжелой болезни свекрови, ей пришлось спуститься с академического Олимпа на грешную землю Залесска. Теперь вместо лекций о высоком она выдавала пенсионерам затрепанные детективы в мягких обложках и делала вид, что ее жизнь удалась. Миша видел трещины в этой маске каждый день.

Подъезд пах кошачьей мочой и жареной картошкой. Лифт, естественно, не работал. На седьмой этаж Миша поднимался пешком, перепрыгивая через две ступеньки.

Дома было тихо. Из кухни доносилось мерное гудение холодильника и тихий звук клавиш — мама снова пыталась писать диссертацию. Бесполезная, никому не нужная работа, попытка доказать самой себе, что она все еще ученый, а не просто женщина, выдающая книги скучающим домохозяйкам.

— Мам, я дома! — крикнул Миша, швыряя рюкзак в угол коридора. Тот приземлился со звуком упавшей чугунной болванки.

— Руки помыл? — отозвалась Ольга Олеговна, выглядывая из кухни. Ее очки сползли на кончик носа, волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбились седые пряди. Седеть она начала рано, сразу после развода. — У тебя синяк под глазом.

— Это Колька ручкой ткнул. Рефлекторно, — соврал Миша, проходя на кухню и открывая холодильник. Кроме пакета кефира, половинки засохшего лимона и кастрюли с позавчерашним борщом, внутри жила лишь энтропия. — Есть что пожрать?

— Борщ, — кивнула мать. — Разогрей. И прекрати общаться с этим Николаем. У него глаза честные, но абсолютно пустые. Рядом с ним нейроны начинают деградировать.

— Нейроны мои, мам. Хочу — деградирую, хочу — интегрирую, — Миша поставил кастрюлю на плиту. Газ вспыхнул синим, недовольно шипя. — Кстати, завтра великий день. Мэр решил наш монастырь в Диснейленд превратить. Будут шаманить на пустырике. Весь город согнали.

Ложка в руках Ольги Олеговны замерла. Она медленно сняла очки и потерла переносицу.

— На Проклятом пустыре? — переспросила она глухо. — Зачем? Место действительно… гиблое. Я читала архивы земской управы конца девятнадцатого века. За пятьдесят лет там пропало больше сорока человек. Священники отказывались освящать ту землю. Последний настоятель монастыря, отец Игнатий, писал в епархию, что почва там отвергает благодать. Что корни крестов гниют за ночь.

— Ну вот, значит, самое место для торгового центра с шавермой, — усмехнулся Миша, накладывая борщ. — Мэру нужно осваивать бюджет. Выделили федеральные деньги на развитие внутреннего туризма. Если не освоить их на монастыре, придется строить дороги, а на дорогах много не украдешь, там камеры везде. Так что завтра будет шоу. Пригнали телевидение из области. Прямой эфир. Народный праздник «Возрождение духовности».

Ольга Олеговна подошла к окну. Отсюда, с седьмого этажа, хорошо были видны черные зубцы разрушенной колокольни на фоне багрового закатного неба.

— Миша, — тихо сказала она, поворачиваясь. В ее глазах впервые за долгое время появился тот самый, давно забытый блеск университетского преподавателя, столкнувшегося с неразрешимой загадкой. — Отец Игнатий в своих письмах упоминал легенду. Очень странную, неканоническую. Сказание о Трех Скорбящих. Якобы под монастырем спит нечто. Древнее языческое капище, которое христиане просто засыпали землей и построили сверху храм, думая, что святые стены удержат зло. Но зло не держится стенами. Оно держится балансом. Пока люди боялись пустыря, пока обходили его стороной, приносили ему свою тревогу, оно спало. Страх — отличный консервант. А теперь… теперь туда придут сотни людей. С музыкой, со смехом, с пивом. Они разбудят его своим весельем.

— Мам, заканчивай свои фольклорные бредни, — буркнул Миша, хлебая горячий борщ. — Это просто геопатогенная зона. Радон выходит из разлома коры, люди сходят с ума, теряют ориентацию, падают в старые погреба. Никакой мистики. Обычная химия и физика. Те самые кусачие амперы.

— Амперы душу не заберут, — серьезно ответила Ольга Олеговна. — А Лихо одноглазое — может.

Миша поперхнулся.

— Чего? — прохрипел он, откашливаясь. — Лихо? То самое, бабкино? Которому палец в рот не клади, руку по локоть откусит?

— Это профанация образа, — строго поправила мать, вновь становясь доцентом филфака. — Лихо в славянской мифологии — это не людоед. Это персонификация неотвратимой беды, рока. Одноглазое, потому что смотрит в одну точку — в твое будущее, чтобы его разрушить. Оно не ест плоть. Оно питается надеждой. Завтра, Миша… завтра в этом городе закончится электричество. И начнется совсем другая физика.

Она замолчала, прислушиваясь. За окном вдруг протяжно, тоскливо завыла собака. Ей тут же ответили другие — истошно, с переливами, заходясь в лае, который больше походил на плач. Вой несся со всего района, сливаясь в единую жуткую симфонию.

— Бродячие, — пожал плечами Миша, хотя по спине пробежал неприятный холодок. — Опять гастарбайтеры мусор вовремя не вывезли.

— Собаки воют к покойнику, — механически процитировала Ольга Олеговна старую примету, глядя в темноту за стеклом.

Утро выдалось аномально темным. Небо затянуло свинцовыми тучами, которые висели так низко, что казалось, можно подпрыгнуть и коснуться их макушкой. Воздух стал густым, тяжелым и влажным, дышать было трудно, словно находишься на дне аквариума.

Мэр Залесска, Виктор Палыч Шмыгин, мужчина с лицом перезревшего арбуза и амбициями президента, сиял. На импровизированной сцене, собранной прямо у подножия полуразрушенной апсиды, стояли микрофоны, мигали камерами областные журналисты, а местный ансамбль народной песни «Залесские узоры» выводил пронзительную частушку про возрождение традиций.

Народу собралось тысячи три. Пришли все: пенсионеры ради бесплатного чая с сушками, молодежь ради повода прогулять пары, молодые семьи с колясками. Все хотели зрелищ.

Миша стоял в последних рядах, прячась в тени старого тополя. Ему было откровенно скучно и немного тошно от запаха шашлыка, который предприимчивые мужики начали жарить прямо у стен храма, нарушая все возможные каноны пожарной безопасности.

Рядом пританцовывали от нетерпения братья Соколовы — Даня и Ваня, его одноклассники. Близнецы отличались друг от друга только цветом шнурков: у Дани были красные, у Вани — синие. Оба были худыми, нервными и невероятно музыкальными. Их младшая сестра, десятилетняя вредина Маша, крутилась тут же, пытаясь стащить у кого-то из взрослых петарду.

— Сейчас будут пилить красную ленточку болгаркой, — авторитетно заявил Даня. — Я читал в группе ВК мэрии. Мощный символ отсечения прошлого.

— Главное, чтоб диск не лопнул, — мрачно добавил Ваня. — А то прошлое нам пол-лица отсечет.

— Заткнитесь, — шикнул на них Миша. — Давайте ближе подойдем, хоть музыку послушаем. Может, пиротехника будет.

Они начали протискиваться сквозь толпу. Люди были возбуждены, говорили громко, смеялись. Никто не обращал внимания на то, что птицы исчезли. Вообще все. Над городом стояла звенящая, противоестественная тишина, нарушаемая только голосом мэра в колонках.

— …И пусть возродится здесь дух наших великих предков! Пусть вернется сюда сила русская, непокоренная! Объявляю Залесск центром духовного преображения России! Режь, Петрович!

Петрович, начальник ЖКХ с красным лицом, нажал на кнопку болгарки. Инструмент взвыл, выплюнул сноп искр, и… погас. Свет на площади моргнул раз, другой, и окончательно умер. Погасли экраны телефонов, перестали работать портативные колонки, затих гул толпы. Наступила кромешная тьма, разрезаемая лишь вспышками молний на горизонте.

Гроза началась мгновенно. Без предупреждения, без первых крупных капель. Просто небо разверзлось ледяным водопадом. Толпа взвыла и ломанулась прочь, превратившись в паникующее стадо.

— Назад! — орал мэр, но его никто не слушал.

Молнии били одна за другой. Три ослепительных бело-фиолетовых разряда ударили почти одновременно. Но ни один из них не попал в сцену. Ни один не ударил в деревья. Все три ушли вертикально вниз, в самую середину Проклятого пустыря.

Земля дрогнула. По потрескавшейся почве пошли концентрические круги, как от брошенного в воду камня. Трещины расширялись с отвратительным хрустом, похожим на ломающиеся кости.

А затем оттуда начало что-то выходить.

Сначала поднялся туман. Черный, маслянистый, светящийся изнутри тусклым багровым светом. Он пах гарью, мокрой шерстью и старым склепом. Туман уплотнялся, принимая формы.

Люди, те немногие храбрецы или идиоты, что остались посмотреть поближе, закричали. Это был не крик страха. Это был крик первобытного, генетического узнавания.

Первой выкатилась Бесиха — существо размером с теленка, состоящее из спутанной черной шерсти, ржавых цепей и десятка горящих красных глаз. Она радостно взвизгнула и бросилась на ближайшего мужчину в спортивном костюме, играя с ним, как кошка с мышью, подбрасывая в воздух ударами тяжелых лап.

Следом вылезла Кикимора болотная, вся покрытая тиной и бледными грибами. Она двигалась рваными скачками, раскрывая пасть, полную игольчатых зубов, и хватала разбегающихся детей своими длинными, суставчатыми руками-плетями.

Толпа обезумела. Давка началась страшная. Миша почувствовал, как чей-то локоть врезался ему в ребра, чьи-то ногти впились в плечо. Его понесло назад, к стене монастыря. Он пытался сопротивляться, но человеческая масса была сильнее.

Внезапно давление исчезло. Кто-то схватил его за ворот куртки и мощным рывком втянул в пролом в кирпичной кладке.

Это была Маша. Лицо девочки было бледным, в грязи, но глаза горели диким восторгом исследователя.

— Круто, да?! — проорала она, перекрывая шум ливня и вопли снаружи. — Реальная крипота! Даня с Ваней вон там, за углом блюют!

— Где моя мама?! — Миша попытался высунуться обратно, но Маша дернула его внутрь. — Она должна быть у сцены!

— Там сейчас Бесиха учит жизни электрика! — отрезала девочка. — Жива твоя маман, библиотекари живучие. Пошли, надо валить из города. Через кладбище пойдем, там забор низкий.

Они побежали по темным галереям монастыря. Здесь дождь не чувствовался, зато запах сырости и тлена бил в нос. Под ногами хрустело стекло и щебень.

Когда они добрались до центральной площади городка, картина предстала апокалиптическая. Машины встали намертво, создав многокилометровую пробку. Фонари не горели. Витрины магазинов были разбиты. По улицам метались тени.

Нечисть вела себя странно. Они не убивали всех подряд. Им было весело. Водяной оседлал крышу маршрутки и плескал водой в пытающихся уехать пассажиров. Домовой выволакивал из подъездов диваны и телевизоры, строил баррикады и заливисто хохотал утробным басом. Полудница — высокая фигура в белом саване с гигантскими садовыми ножницами — методично подстригала кусты вместе с теми, кто пытался за ними спрятаться.

Это был не конец света. Это была чудовищная, жестокая вечеринка древних сил, дорвавшихся до человеческого мира.

— Мама! — снова крикнул Миша, всматриваясь в хаос.

Он увидел ее. Ольга Олеговна бежала от группы подростков-оборотней (судя по всему, местных гопников, которых ликантропия сделала только наглее и добавила шерсти). Она прижимала к груди стопку каких-то книг. Один из оборотней прыгнул.

Время для Миши замедлилось. Он видел, как оскаленная пасть приближается к шее матери. Он хотел закричать, бежать, сделать хоть что-то, но ноги приросли к земле.

Из-за угла библиотеки, мимо которой они пробегали, вылетело нечто маленькое, зеленое, скользкое. Оно врезалось оборотню в бок. Оборотень кубарем покатился по асфальту, а зеленый комок запрыгал вокруг, размахивая крошечными кулачками и издавая звуки, похожие на работу неисправного перфоратора.

— Брысь, пакость! — раздался властный голос Ольги Олеговны. Она опустила книги, подняла с земли обломок штакетины и с неожиданной для филолога яростью опустила его на череп второго нападающего.

Оборотень обиженно взвыл и растворился в воздухе облачком сизого дыма.

— Вот ведь навязались на мою голову, недоучки фольклорные, — выдохнула Ольга Олеговна, переводя дух. Затем ее взгляд упал на сына. — Миша! Господи, живой. Я думала, тебя затоптали.

— Мам, что происходит?! — Миша наконец смог сдвинуться с места и подбежал к ней. — Это розыгрыш? Телепроект какой-то? Скрытая камера?

Ольга Олеговна посмотрела на прыгающую зеленую тварь, которая теперь пыталась отобрать у зазевавшегося кота пакет с мусором.

— Это кикимора, — буднично сообщила она. — Низшая форма болотной нежити. Пакостливая, но трусливая. Видимо, выползла из коллектора. Миша, это не розыгрыш. Открылся Переход. Старые боги просыпаются. И им нужны души. Много душ.

— Какие боги, мам?! Нам кирдык! Надо тикать! — заорал Миша, тряся ее за плечи.

— Не получится, — спокойно ответила она, снимая очки и протирая их краем блузки. — Я пыталась. Мы с твоей тетей Верой сели в ее «Ладу Гранту» и поехали в сторону трассы. Ехали час. Привезли нас обратно на эту же площадь. Круг замкнут. Город изолирован пространственной петлей. Лихо собирает жатву.

— Лихо? — пискнула стоящая рядом Маша. — Тот самый одноглазый? Который сеет несчастья?

— Именно, — кивнула Ольга Олеговна. — Он не просто дух. Он — страж печати. И ключ. Согласно «Сказанию о трех скорбях», которое считалось утраченным… Существует способ вернуть магию в мир. Настоящую, первородную. Для этого нужна река крови. Крови тех, кто хранит чистоту пути. Девственниц. Двадцать семь девушек, принесенных в жертву на перекрестке миров — на нашем проклятом пустыре — откроют врата для всего пантеона. Навь хлынет в Явь. Мир перевернется.

— И че делать? — деловито спросила Маша, доставая из кармана рогатку. — У меня пульки стальные есть. От голубей осталось.

Миша смотрел на мать, на сестренку братьев Соколовых, на танцующих вдалеке бесов, и понимал, что школьный бал, поступление в вуз и покупка новых кроссовок отменяются. Жизнь закончилась, не успев начаться.

— Нужно найти оружие, — сказал он внезапно охрипшим голосом. — Мама, в городском музее лежит серебряный серп. Директор музея, старый маразматик Семенов, всем рассказывал, что это реквизит для фестиваля, но я слышал, как он шептал молитвы, когда чистил его. Он принадлежал отцу Игнатию. Последнему настоятелю.

— Серп Осеннего Равноденствия, — прошептала Ольга Олеговна, и в ее глазах мелькнул испуг. — Да, он должен существовать. Легенда гласит, что металл для него выплавили из нательных крестов всей братии монастыря, смешав серебро со слезами и святой водой. Им можно рассечь саму суть нежити. Но музей наверняка охраняют. Или забаррикадировался сам Семенов. Он всегда был… своеобразным.

— Уже нет, — ухмыльнулась Маша. — Я видела, как его таскала за галстук Анчутка. Маленький такой, с копытцами. Смешной.

— Значит, путь свободен, — констатировал Миша. — Мы идем в музей. Мам… — он посмотрел на Ольгу Олеговновну самым своим серьезным взглядом. — Запритесь в библиотеке. Железная дверь, решетки на окнах. Никуда не выходи. Я достану серп и попробую понять, как убить эту одноглазую сволочь.

— Я доцент филологии, а не спецназовец, — возмутилась мать. — Я иду с вами. Я знаю тексты. Возможно, смогу прочитать контр-заклятие.

— Мама, пожалуйста, — впервые за много лет Миша взял ее за руку. Ладонь была ледяной. — Мне страшно. Правда страшно. Позволь мне хоть раз попробовать спасти тебя.

Ольга Олеговна долго смотрела на сына. Потом перевела взгляд на разгромленный город, где витрина булочной разлетелась вдребезги под тяжестью взгромоздившейся туда Жар-птицы, которая сейчас возмущенно клевала манекен в кокошнике.

— Хорошо, — кивнула она. — Но если встретите банника — в парную не заходите. И никогда не смотрите Водяному в левый глаз. Только в правый. Левый затягивает.

— Принято, — козырнул Миша. — Маша, ты со мной?

— А то! — девчонка ловко зарядила рогатку. — Приключения! Можно я первому встреченному упырю промеж глаз засандалю?

— Засандаль, — разрешил Миша. — Даня, Ваня! Хватит нюхать нашатырь! Вы со мной или остаетесь составлять компанию домовому в строительстве шалаша?

Близнецы переглянулись. Красные и синие шнурки синхронно качнулись.

— У нас слух хороший, — тихо сказал Даня. — И голоса поставленные. Церковный хор, шесть лет стаж. Если эта фигня боится святости…

— То мы можем устроить ей акустический удар, — закончил Ваня, проверяя связки легким распевом «Господи, помилуй». Звук вышел чистым и неожиданно громким, заставив ближайшую группу пляшущих русалок шарахнуться в сторону и плюхнуться в лужу.

Маленький отряд спасения собрался. Выпускник-неудачник, боевая первоклассница, двое певчих и тайное знание филолога. Против древнего бога безумия, толпы демонов и конца привычного мира.

Миша глубоко вдохнул пропитанный озоном и гарью воздух.

— Ладно, — сказал он. — Попробуем отменить Апокалипсис до обеда. До экзамена по математике еще месяц, хотелось бы успеть подготовиться.

И они шагнули в ревущую, сошедшую с ума ночь Залесска, навстречу судьбе, которая оказалась гораздо прозаичнее и одновременно гораздо страшнее, чем описывалось в учебниках истории.

Дорога до краеведческого музея заняла сорок минут вместо обычных семи. Город изменился. Исчез асфальт — под ногами теперь пружинила настоящая лесная тропа, проросшая сквозь брусчатку главной улицы. Дома кренились под невозможными углами, некоторые стали прозрачными, обнажив внутренности квартир, где за столом сидели застывшие, как восковые фигуры, жильцы, пьющие чай с домовыми.

Центральная площадь превратилась в болото. Из окон администрации торчали ветви плакучих ив, увешанные русалками. Русалки были недовольны сменой локации и матерно ругались на старославянском, требуя пива и караоке.

У входа в музей, красивое двухэтажное здание купеческой постройки, дежурила почетная стража. Два существа, отдаленно напоминающие людей, если бы у людей кожа состояла из древесной коры, а руки заканчивались граблями. Лешие.

— Стоять, смертные, — пророкотал один из них, делая шаг вперед. От него пахнуло прелыми листьями и грибницей. — Хозяин леса запретил вход. Идет инвентаризация человеческих страхов.

— Парни, мы буквально на минуточку, — миролюбиво начал Миша, выставляя руки вперед. — Нам только ценный сельхозинвентарь взять и уйти. Серебряный. Для личного пользования. Мы вам потом конфет занесем.

Леший угрожающе поднял корявые руки.

— Конфеты — яд! — рявкнул второй. — От них зубы гниют и печень пухнет! Лес очищает!

Маша вышла вперед, деловито раскручивая рогатку.

— Значит так, гербарий ходячий, — заявила она. — Либо вы отходите, либо я стреляю вам солью в зенки. А потом мой братец Ваня споет вам псалом номер девяностый. Знаете, что бывает, когда псалом попадает в резонанс с древесной структурой?

Ваня, поняв намек, сделал шаг вперед и набрал в грудь воздуха. Лешие, обладающие идеальным природным слухом, первыми поняли масштаб угрозы. Резкий, чистый тенор разрезал ночной воздух:

— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится!

Кора на лицах леших пошла трещинами. Листва, служившая им шевелюрой, посыпалась сухим дождем. Существа схватились за головы, их колени подогнулись. Древесная сущность вступила в конфликт с божественным словом.

— Бегом! — крикнул Даня, хватая Машу за шиворот и волоком затаскивая в открытую дверь музея.

Внутри царил разгром. Экспонаты ожили. Чучело медведя гонялось за чучелом рыси, звонко лязгая стеклянными зубами. Костюмы крестьян XIX века кружились в вальсе самостоятельно. А из отдела палеонтологии доносился недовольный рев — похоже, скелет мамонта пытался выбраться из своего постамента.