Заря магического мира

Серебряный серп находился в центральном зале, в отдельной бронированной витрине. Он лежал на бархатной подушке, тускло поблескивая в свете аварийных ламп.

Витрина была закрыта. Кодовый замок издевательски мигал зеленым диодом.

— Семенов всегда ставил дату основания города, — пробормотала Ольга Олеговна, подходя к панели. — Одна тысяча сто двадцать четыре.

Замок щелкнул. Дверца плавно отъехала в сторону.

— Есть! — выдохнул Миша, протягивая руку к рукояти.

Металл был теплым. Рукоять, обмотанная потемневшей от времени кожей, идеально легла в ладонь. Казалось, серп ждал именно его.

— Осторожно, сынок, — прошептала мать. — Старинное серебро непредсказуемо. Оно может сжечь руки, если душа нечиста.

— Моя душа состоит из долгов по геометрии и любви к пицце, — ответил Миша, оборачивая лезвие своей футболкой. — Нормально вроде. Не жжется.

За спиной раздался треск.

Директор музея Петр Ильич Семенов сидел в кресле у дальней стены. Вернее, то, что от него осталось. Его костюм висел мешком на ссохшемся теле, кожа стала пергаментной, а глаза… глаза горели ровным фиолетовым огнем.

— Забира-а-аешь… — просипел директор, и его нижняя челюсть отвисла неестественно низко, обнажая три ряда тонких, как иглы, зубов. — Мой… инструмент… Архангел Михаил тоже думал, что успеет…

Тело Семенова переломилось пополам, не вставая из кресла. Суставы вывернулись наружу с влажным хрустом. Из спины директора вырвались огромные, кожистые крылья нетопыря, разрывая дорогой пиджак. Голова повернулась на сто восемьдесят градусов.

— Хранитель Печати приветствует нового Носителя, — прорычал одержимый директор, расправляя крылья и заполняя собой весь зал.

Миша действовал на чистых инстинктах. Адреналин отключил мозг, оставив только рефлексы загнанного зверька. Он не думал о том, как правильно держать средневековое оружие. Он просто выставил серп перед собой, закрывая маму, и зажмурился.

Хранитель ринулся вперед. Воздух рассекли когти.

Миша махнул рукой. Случайно. Отшатываясь от ужаса. Тонкое серебряное лезвие описало короткую дугу и вошло в шею бывшего директора.

Раздался звук, похожий на лопнувшую струну исполинской гитары.

Тело Семенова взорвалось. Не кровавыми ошметками — из него хлынул поток черного, вязкого дыма, который устремился к потолку и вылетел в разбитое окно, оглашая улицу разочарованным воем. Сам директор упал на пол сухой, пустой оболочкой, похожей на мумию.

Миша стоял, сжимая серп. Рука дрожала так сильно, что лезвие звенело. Его стошнило прямо на бархатную подушку.

— Десять баллов за исполнение, — прокомментировала Маша, заглядывая ему через плечо. — Техника хромает, но артистизм зашкаливает. Пойдем убьем Лихо?

Миша поднял на нее мутный взгляд. Зубы стучали.

— Легко, — просипел он. — После того, как закончу рыдать в углу.

До пустыря они добирались огородами. Братья шли впереди, сцепив руки и тихо, на два голоса, читая молитву «Да воскреснет Бог». Впереди них образовалось свободное пространство — мелкая нечисть просто не могла подойти ближе чем на десять метров, сворачиваясь в судорогах. Маша прикрывала тыл, мастерски отстреливая слишком ретивых мелких бесов гайками из подшипников. Ольга Олеговна шла рядом с сыном, держа наготове тяжелый бронзовый подсвечник.

Пустырь преобразился. Теперь это был не кусок мертвой земли. Это был пульсирующий кратер. Земля кипела, испаряясь. В самом центре, на возвышении из переплетенных костей (судя по размеру, не только животных), стоял алтарь.

А на алтаре восседало Оно.

Лихо одноглазое оказалось огромным, метра четыре ростом. Оно не имело четкой формы, постоянно перетекая из одной массы страданий в другую. Единственный глаз, огромный, мутно-белый бельм, вращался в центре туловища, не моргая. Вместо рук у него были цепи с крючьями, а тело состояло из искаженных, кричащих лиц тысяч людей, погибших на этом месте за столетия.

Вокруг алтаря танцевали две его свиты — кривобокая Судьба с веретеном и костлявая Беда с сетью.

На земле, привязанные к вкопанным столбам, лежали девушки. Ровно двадцать семь человек. Самые красивые, самые чистые, лучшие представительницы золотой молодежи Залесска. Среди них Миша узнал дочь мэра и первую красавицу школы, Алису. Все они были без сознания, их жизненные силы тонкой серебристой дымкой уходили вверх, собираясь над единственным глазом Лихо.

Ритуал подходил к финалу. Еще пара минут, и печать падет.

— Классный дизайн интерьера, — присвистнула Маша, перезаряжая рогатку титановыми болтами. — Берем левого? Правого? Или главного жирдяя?

— Песнопение, быстро! — скомандовала Ольга Олеговна близнецам. — Начинайте с низких частот, повышайте октаву каждые десять секунд! Создавайте диссонанс!

Даня и Ваня вышли чуть вперед. Закрыли глаза. И грянули.

Это не было обычным церковным пением. Озвученная двумя идеальными слухами и объединенная общей целью, молитва приобрела физическую плотность. Звук ударил плотной стеной. Лихо содрогнулось. Сплетенные из страдания лица на его теле открыли рты в беззвучном крике. Цепи бессильно скребанули по камням. Глаз-бельмо на мгновение моргнул, покрываясь пленкой.

— Маша, режь веревки! — крикнул Миша, перехватывая серп обеими руками. Впервые за вечер страх ушел, уступив место холодной, звенящей ярости. — Я отвлеку папочку!

Он бросился вперед. Серебряное лезвие оставляло в воздухе голубой след. Лихо заметило его. Огромная туша извернулась, и десятки крючьев полетели в парня.

Миша нырял, перекатывался, прыгал, используя каждую кочку как трамплин. Он не был спортсменом, но адреналин делал свое дело. Он рубил тянущиеся к нему конечности, и каждая рана на теле Лихо исторгала фонтан черного праха и человеческий вопль.

— Миша, справа! — успела крикнуть мать.

Поздно. Крюк зацепил его за ногу, дернул вверх и вбок. Миша вскрикнул, выронив серп. Тело впечаталось в землю с силой гидравлического пресса. Перед глазами поплыли круги.

Лехо торжествующе взревело. Глаз сфокусировался на жертве. Багровая дымка жертвоприношения устремилась вниз, готовая поглотить парня.

Именно в этот момент Маша, освободившая последнюю девушку, подобрала оброненный Мишей серп. Она не стала пытаться повторить его подвиг. Будучи ребенком практичным и выросшим на видеоиграх, она знала тактику.

Девочка подбежала к алтарю сзади, примериваясь к движущемуся телу монстра. Улучив момент, когда Лихо сделало вдох (если оно вообще дышало), она со всей силы двенадцатилетнего отчаяния вонзила тупую сторону серпа прямо в центр вращающегося бельма.

Раздался звук, с которым гвоздем проводят по стеклу, умноженный на тысячу.

Лихо выгнулось дугой. Его единственный глаз лопнул, рассыпавшись фонтаном слепящего света. Две свиты — Судьба и Беда — взорвались облаками пепла.

Тело Лихо начало стремительно съеживаться, проваливаться само в себя, превращаясь в воронку тем

Глава 2. Праздник на развалинах

Если у Залесска и была душа, то она пахла дешевым портвейном, подгоревшим шашлыком и несбывшимися надеждами. В обычное время этот аромат был едва уловим, прячась за запахом химзавода с окраины, но сегодня он бил в нос с силой профессионального боксера. Город готовился к главному событию десятилетия — торжественному открытию туристического кластера «Святая Русь: Перезагрузка».

Мэр Виктор Палыч Шмыгин метался по площади перед монастырскими воротами, как кот, которому прищемили дверью самое дорогое. Его бордовый костюм-тройка стоил больше, чем годовая зарплата всей бригады скорой помощи, а галстук переливался оттенками такого глубокого государственного фиолетового, что казалось, будто его покрасили кровью патриотов.

— Петрович! Где звук?! — ревел мэр в рацию, перекрикивая басы из колонок, которые местный диджей Батон тестировал треками группы «Руки Вверх», потому что считал их наиболее подходящими для духовного возрождения нации. — Мне нужен драйв! Чтобы мурашки по коже! Чтобы инвестор из Москвы посмотрел и прослезился!

Петрович, начальник ЖКХ и по совместительству главный прораб реконструкции, вытирал пот со лба грязной кепкой. От него разило перегаром и безнадежностью.

— Виктор Палыч, да какие мурашки… — сипел он. — У нас колокол упал. Тот самый, исторический, который мы вчера краном вешали. Оборвал трос, ушел в землю метра на три. Гудит теперь оттуда басом, как орган в преисподней. Крановщик Сидоров сказал, что это знак, уволился прямо в люльке и пешком ушел в сторону леса. До сих пор не вернулся.

— Найти! Привести! Протрезвить! — брызгал слюной Шмыгин. — И где эти чертовы девственницы? Нам через час прямой эфир на область давать! Мэр перерезает ленточку, хор поет аллилуйю, снизу красиво так поднимается дым от ладана… А мне подсовывают этих коров!

«Чертовыми девственницами» мэр называл студенток местного педагогического колледжа, которых ректорат выделил для массовки в народных костюмах. Девушки стояли кучкой, испуганно глядя на черные провалы окон монастыря. Их сарафаны были щедро украшены пластиковой вышивкой, которая на солнце плавилась и источала запах жженой пластмассы.

Миша Волков сидел на капоте ржавой «шестерки» отца Кольки, спрятавшись за торговым павильоном с надписью «Холодное пиво всегда». Отсюда открывался прекрасный вид на весь этот сюрреалистический цирк. Он должен был быть сейчас дома, пытаясь вызубрить разницу между синусоидой и косинусоидой, которую учительница математики называла «последним рубежом обороны вашего аттестата». Но мать снова заперлась в библиотеке с пыльными фолиантами, отказываясь выходить даже ради обещанной губернатором гречки в праздничных наборах, и Миша решил, что наблюдать за тем, как город добровольно сходит с ума — занятие куда более продуктивное.

Рядом плюхнулся Даня Соколов. Его красные шнурки болтались развязанными, а лицо выражало высшую степень экзистенциального страдания.

— Там мой батя пошел добровольцем сцену красить, — трагично сообщил он. — Сказал, хочет прикоснуться к истории. Теперь стоит с кисточкой посреди лесов и орет «Символ веры». Батон пустил его вокал на колонки вместо интро. Звучит эпично, кстати. Прям дарк-эмбиент.

— Главное, чтобы он краску не начал пить в религиозном экстазе, — лениво отозвался Миша. — Смотри, вон та девочка в кокошнике. Она же реально боится. У нее колени трясутся.

— Это Алиса Королева, — хмыкнул подошедший Ваня (синие шнурки). — Самая красивая дура школы. Ее физрук заставил идти, пригрозил тройкой в году. Она думает, что ее принесут в жертву Перуну. Читала фанфики.

— Если бы здесь приносили в жертву красивых дур, наш класс опустел бы наполовину, — философски заметил Миша. — Слушайте, может, ну его? Пойдемте на карьер купаться? Обещали же аномальную грозу к вечеру. Чувствуете, как парит?

Парило действительно невыносимо. Воздух стал густым, маслянистым. Солнце, пробиваясь сквозь редкую облачность, приобрело болезненный медный оттенок. Тени вытянулись неестественно длинными, черными полосами, хотя до заката было еще часов пять. Собаки во всем районе синхронно замолчали полчаса назад. Даже вороны, обычно устраивающие над руинами монастыря круглосуточные дебаты, исчезли. Остались только голуби, которые гадили на свежевыкрашенную табличку «Объект культурного наследия федерального значения».

— Не, я останусь, — Ваня поправил воображаемый бабочку на шее. — Хочу посмотреть, как рухнет эта пластиковая колокольня. Инженерная мысль требует зрелищ. Говорят, фундамент заливали бетоном вперемешку со строительным мусором с городской свалки. Там внутри диваны старые, унитазы…

— И кости, — тихо добавил Даня. — Вы чего, газет не читаете? Когда экскаватор копал траншею под кабель, ковш вытащил целый склеп. Кости там лежали слоями, как селедка в банке. Мэр велел все быстренько бульдозером заровнять и сверху плитку положить. Сказал, что это древние строители сами себя похоронили от усердия.

Миша сплюнул. Ему отчаянно хотелось курить, хотя он бросил месяц назад, поспорив с матерью на новый телефон. Телефон ему был нужен позарез, а вот смотреть, как взрослые люди делают вид, что облупленная стена XIV века превратит Залесск в Ниццу, становилось физически больно.

Внезапно толпа оживилась. Раздались аплодисменты, переходящие в неуверенные хлопки. На импровизированную сцену, собранную из строительных паллет, обитых красным бархатом, выплыл сам Виктор Палыч. Рядом с ним семенила глава департамента культуры Маргарита Семеновна — женщина, чья любовь к старине ограничивалась золотыми зубами и коллекцией фарфоровых кошечек.

— Дорогие земляки! — голос мэра, пропущенный через дешевые динамики, звучал как скрежет пенопласта по стеклу. — Сегодня великий день! Мы закрываем страницу унылого постсоветского быта и открываем врата в великое духовное будущее! Наш монастырь — это не просто камни. Это намоленное место! Здесь сила земли встречается с силой неба!

Маргарита Семеновна сделала шаг вперед и затянула дрожащим сопрано:

— Баю-баюшки-баю, не ложися на краю…

Техника предательски взвизгнула, выдав оглушительный писк. Звукорежиссер Батон судорожно крутил ручки пульта, но фон только усиливался, превращаясь в низкий, утробный гул. По площади прошел холодок, совершенно неуместный в такой жаркий день. Люди начали ежиться, переминаться с ноги на ногу.

— Что-то они рано сатанеть начали, — прошептал Миша, слезая с капота. — Обычно попса начинается после третьей рюмки, а тут сразу некромантия какая-то.

— Тихо ты, — толкнул его Даня. — Смотри туда.

Он указал на Проклятый пустырь. Земля там никогда ничего не рождала. Местные шутили, что если посадить туда дерево, оно вырастет корнями вверх. Сейчас же поверхность пустыря начала меняться. Трещины, похожие на вены старика, покрыли сухую глину. Из них пополз желтоватый туман. Он не стелился по земле, как положено нормальному пару, а собирался в плотные, пульсирующие комки, напоминающие колонии гигантских медуз.

— Свет! Дайте свет на площадку номер четыре! — истерично закричал в рацию мэр, видимо, заметив изменение ландшафта. — Где пиротехника? Запускай салют! Нужно перебить визуальный ряд!

Но небо уже ответило само. Грома не было. Просто свинцовые тучи, висевшие низко над колокольней, вдруг расколола ослепительная белая трещина. Первая молния ударила точно в крест восстановленного купола. Купол выдержал, лишь слегка оплавившись по краям, зато громыхнуло так, что у Миши зазвенело в зубах. Вторая молния ушла в землю метрах в десяти от сцены, выбив фонтан искр из арматуры. Толпа ахнула и подалась назад, давя друг друга корзинками с едой.

Третья молния не стала искать легких путей. Она сошла с небес вертикально вниз, пронзив центр Проклятого пустыря.

И тогда началось настоящее шоу.

Земля на пустыре лопнула с грохотом артиллерийского снаряда. Во все стороны полетели куски глины, обломки костей, о происхождении которых лучше было не думать, и тот самый желтый туман вырвался наружу единым ревущим потоком.

Это не походило на спецэффекты из голливудских блокбастеров. Там зло всегда красивое, графонистое, с хорошим рендером кожи. То, что лезло из-под земли в Залесске, было омерзительно настоящим. Оно пахло мокрой шерстью, могильной землей, скисшим молоком и почему-то старыми библиотеками.

Первым выскочил мелкий бес в красной рубахе навыпуск. Он совершил сальто в воздухе, приземлился на четвереньки и, оскалив рот, полный игольчатых зубов, бросился к лотку с сахарной ватой. Продавец — толстый азербайджанец Ашот — икнул, перекрестился портретом Путина, висевшим у него на груди, и рухнул в обморок вместе с аппаратом. Бес радостно завизжал и принялся катать розовую вату по асфальту, размазывая ее лицом.

Следом полезли другие. Лохматая, зеленая Кикимора с болотной тиной в волосах схватила за руку маленькую девочку, державшую воздушный шарик в форме пони. Мать девочки продолжала снимать происходящее на смартфон, бормоча в камеру: «Светочка, улыбнись дяде монстру, бабушка в Вотсапе лайкнет…»

— Мам, отпусти, щекотно! — пищала Светочка, пока Кикимора пыталась заплести ей косички из травы.

Но главным среди этого хаоса был Он. Лихо одноглазое поднялось из разлома последним. Оно не шло. Оно формировалось вокруг столба черного дыма, собирая свое тело из теней, страха и вековой пыли. Ростом метров пять, сутулое, сгорбленное, завернутое в нечто, похожее одновременно на саван и сгнившие рыбацкие сети. Вместо лица — гладкий овал тумана, в центре которого вращалось огромное бельмо размером с таз. Один глаз. Ни носа, ни рта. Только тяжелый, давящий взгляд слепого божества, которое наконец-то прозрело.

Лихо сделало шаг. Под его ногой хрустнул череп какого-то неудачливого татаро-монгольского разведчика, похороненного здесь лет семьсот назад.

Толпа замерла. Паника схлопнулась, уступив место первобытному ступору. Люди смотрели на оживший кошмар своих бабушек и не могли поверить глазам. Логика ломалась. Так не бывает. Должны приехать МЧС, Росгвардия, или хотя бы программа «Битва экстрасенсов». Но приезжали только новые порции нечисти. Из-за угла краеведческого музея вылетела стая черных птиц, которые оказались вовсе не птицами, а маленькими, злыми человечками с кожистыми крыльями — Анчутками. Они с боевым кличем ринулись срывать баннеры «Единой России», растянутые вдоль дороги.

— Мама дорогая, — выдохнул Ваня, прижимаясь спиной к стене павильона. — Даня, ущипни меня. Кажется, я вижу домового. Он сидит на крыше мэрии и ест чье-то ухо.

— Это не ухо, это блютуз-наушник, — мертвым голосом ответил Даня. — Пятый Про Макс. Я себе такие хотел заказать.

Миша почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Воздух стал тяжелым, вязким, дышать приходилось усилием воли. Серебристый серп, надежно спрятанный под курткой, внезапно нагрелся так сильно, что ткань задымилась. Боль обожгла кожу живота, но Миша не пошевелился, боясь привлечь внимание. Он смотрел на Лихо. И Лихо смотрело на него. Вернее, его единственный глаз скользнул по толпе, равнодушно миновав рыдающих женщин и пытающихся снять всё на видео блогеров, и остановился на выпускнике одиннадцатого класса Михаиле Волкове.

Губы существа раздвинулись. Хотя губ не было, звук родился прямо в центре тумана. Низкий, вибрирующий, проникающий под черепную коробку шепот:

— Ждали… Давно ждали… Веселитесь? Смейтесь? Пришли топтать мои кости своими пластиковыми стаканчиками?

Голос не принадлежал человеку. В нем лязгали цепи, скрипели прогнившие половицы и плакали брошенные дети.

Мэр Шмыгин оказался самым смелым идиотом в городе. Или самым пьяным — судя по бутылке Hennessy, торчащей из кармана его пиджака, верны были оба варианта. Он вышел вперед, заслоняя собой микрофонную стойку, и попытался вернуть контроль над ситуацией.

— Граждане! Сохраняйте спокойствие! — крикнул он, и его голос сорвался на фальцет. — Это… это арт-группа! Современное искусство! Флешмоб ко Дню города! Оплачено из внебюджетных фондов! Никто не пострадает, расходитесь по домам, ярмарка работает до девяти!

Лихо медленно повернуло свою безликую голову к мэру. Глаз-бельмо уставился на Виктора Палыча. В этом взгляде не было злобы. Там была бесконечная, вселенская скука хищника, смотрящего на муравья.

— Арт-группа… — повторило Лихо, и в голосе прозвучала такая бездна сарказма, что асфальт под ногами мэра покрылся сетью трещин. — Забавно.

Оно протянуло одну из своих туманных рук. Пальцы, похожие на гнилые ветки с когтями-лезвиями, сомкнулись на голове мэра. Виктор Палыч не успел даже пикнуть. Раздался влажный, чавкающий хруст. Тело мэра обмякло, превратившись в пустой костюм, который рухнул на сцену, как мешок с картошкой. Галстук-бабочка отлетел в сторону и повис на ветке ближайшего дерева.

Вот тут-то паника и стала настоящей.

Люди потеряли человеческий облик. Началась давка. Визг шин, звон разбитого стекла, крики боли сливались в единую симфонию конца света. Машины пытались прорваться через образовавшуюся пробку, сбивая тех, кто упал. Кто-то пытался молиться, кто-то матерился, кто-то снимал смерть мэра на Stories, надеясь набрать миллион просмотров.

Миша действовал инстинктивами жителя неблагополучного района. Он схватил близнецов за воротники и швырнул их за павильон.

— За мной! Бегом! К реке! Через кусты!

— А моя мама там! — дернулся Даня, указывая в сторону толпы, где мелькал знакомый платок Ольги Олеговны.

— Жива будет! — рявкнул Миша, хотя уверенности в этом не было никакой. — Бежим, пока нас не сожрали или не затоптал стадо баранов!

Они рванули прочь от площади. Позади раздавался победный вой нечисти, звуки разрываемой ткани и пластика, и чей-то очень бодрый смех — кажется, Домовой нашел караоке-систему мэра и теперь исполнял «Владимирский централ», аккомпанируя себе ударами дубинки по шлему упавшего омоновца.

До библиотеки удалось добраться минут за десять, показавшиеся вечностью. Центр города превратился в зону боевых действий. Водяной оккупировал центральный фонтан, уровень воды в котором поднялся до неприличных высот, и теперь поливал прохожих ледяными струями, сбивая с ног. Полудница с садовыми ножницами методично подстригала убегающих граждан, оставляя им идеально ровные, геометрически правильные проплешины на головах.

Библиотека имени Горького стояла чуть в стороне от основных улиц, в тени старых лип. Казалось, это островок спокойствия. Старые кирпичные стены выглядели неприступно.

Пока Миша возился с ключами, тряущимися руками пытаясь попасть в скважину, Маша Соколова деловито обошла здание кругом.

— Ставни надо закрыть, — заявила она. — И дверь забаррикадировать столом. У вас есть серебро?

— Зачем тебе серебро, ребенок? — прохрипел Миша, наконец открывая тяжелую дубовую дверь.

— От вампиров, — пожала плечами Маша, входя внутрь вслед за братьями. — И чесночная колбаса. Вампиры боятся того, что убивает сосуды.

Ольга Олеговна встретила их в читальном зале. Вид у нее был абсолютно безумный, но деятельный. Волосы стояли дыбом, очки сидели криво, а в руках она сжимала тяжелый бронзовый канделябр. Перед ней на полу валялась мертвая Кикимора, вся в библиотечных формулярах. Судя по количеству бумажек, прилипших к слизи, нечисть успела попытаться сдать книги, прежде чем Ольга Олеговна проломила ей череп.

— Мишенька, слава богу, — выдохнула она, бросаясь к сыну. — Я видела вспышки. Думала, вас там всех… Ты цел?

— Более-менее, — Миша похлопал себя по бокам, проверяя целостность организма. — Мам, там снаружи ад. Мэр кончился. Лихо собирает народ на шашлык. Нам нужно оружие.

Ольга Олеговна сняла очки и устало потерла переносицу. Взгляд ее мгновенно изменился. Безумие отступило, уступив место холодной аналитике филолога.

— Ритуал начался раньше срока, — сказала она, быстро направляясь в служебное помещение, служившее ей кабинетом. — Они должны были дождаться ночи, когда граница между Навью и Явью станет тоньше всего. Грозу вызвали искусственно. Силовое поле города… оно уплотнилось. Мы в ловушке, Миша. Пространство свернулось петлей. Сколько бы мы ни бежали к трассе М-7, мы будем просыпаться на этой же площади.

— Отличные новости, мам, — буркнул Миша, выглядывая в окно. По улице бежал мужик в одних трусах, преследуемый стаей гусей-оборотней. — Значит, умереть придется с комфортом, не выходя из родного двора. Дай хоть штаны чистые переодену перед смертью.

— Прекрати истерику! — Ольга Олеговна резко обернулась. В руке она держала старый, пожелтевший от времени пергамент. — Слушай внимательно. Лихо Одноглазое — это не просто монстр. Это страж Печати. И жертвенник. Согласно «Сказанию о трех скорбях», текст которого считался утраченным в пожаре семнадцатого года, магия ушла из мира не потому, что люди перестали верить. А потому, что кровь остыла. Богам нужна чистая эссенция жизни. Двадцать семь непорочных душ, убитых на перекрестке миров в момент наивысшего эмоционального всплеска толпы, создают кровавую реку. Эта река смоет печать. Откроются Врата. Весь пантеон — Велес, Мокошь, Перун, навьи духи — хлынет сюда. И начнется эпоха Дикого Поля.

— Погоди, — поднял руку Ваня. — Непорочные души — это девственницы? Я правильно понимаю фольклорный контекст?

— Именно, — кивнула Ольга. — Пока мы тут разговариваем, Лихо собирает их по всему городу. У него список. Вероятно, школьный журнал старших классов.

Миша почувствовал, как желудок проваливается куда-то в район колен. Алиса Королева. Ленка из параллельного. Катя из художки. Все те девушки, чьи фотографии составляли половину контента местной группы «Подслушано Залесск».