Заря магического мира

Это была Кикимора. Судя по остаткам синего халата и бейджику «Библиотекарь высшей категории», еще недавно она числилась в штате уборщиц.

Ольга Олеговна висела в воздухе. Кикимора поймала ее за ворот блузки и держала на весу, методично обшаривая карманы в поисках шоколада. Мать беспомощно болтала ногами, одной рукой пытаясь достать нахалку, а второй прижимая к груди пухлый том Державина.

— Поставь маму на место, плесень! — рявкнул Миша, забывая про всякую тактику.

Кикимора медленно повернула голову. Ее шея издала звук выворачиваемого полотенца. Лицо существа было плоским, широким, с маленькими красными глазками-бусинками и огромным ртом, растянутым от уха до уха. В зеленых зубах застряли страницы из романа Донцовой.

— Малявка, — констатировала Кикимора басом. — Свежий. Сладкий. Мама твоя говорит, что ты двойки по физре получаешь. Жирок есть, но вкусный.

Она разжала пальцы.

Ольга Олеговна мешком упала на гору энциклопедий, охнув. Она была цела, но бледна до синевы.

— Миша, сзади! — успела крикнуть она, прежде чем Кикимора гигантским прыжком преодолела расстояние до парня.

Для существа весом под центнер двигалась она неправдоподобно быстро. Миша едва успел отшатнуться. Когтистая лапа, способная вскрыть сейф, прошла в миллиметре от его горла, срезав клок волос.

Миша рубанул наотмашь. Серебро встретилось с зеленым мехом. Послышалось громкое «Пш-ш-ш!», словно на раскаленную сковороду плеснули водой. Кикимора взвизгнула дурным голосом, отскакивая. На ее предплечье осталась дымящаяся борозда. Плоть пузырилась и исходила сизым паром.

— Жжется! — обиженно провыло существо. — Несправедливо! Я культурная женщина, пришла культуру потреблять, а меня кислотой травят!

— Это не кислота, это просвещение, — выдохнул Миша, принимая боевую стойку, насколько позволяло пространство заваленного книгами кабинета. — Отдел редкой литературы закрыт на санитарный день. Навечно.

Кикимора обиделась всерьез. Она схватила со стола тяжелую мраморную статуэтку Льва Толстого («Война и мир», подарочное издание, вес семь килограммов) и швырнула ее в Мишу. Парень пригнулся. Статуэтка врезалась в системный блок компьютера, превратив его в лепешку.

Мать времени не теряла. Пока дочь природы отвлеклась на сына, Ольга Олеговна, кряхтя, поднялась на ноги. В руках у нее была не книга. Это была ножка от старинного дубового стула, которую она выломала из антикварного гарнитура эпохи ампир.

— Ах ты, библиотечный вредитель! — крикнула доцент филологии и с размаху опустила деревяшку на затылок Кикиморы.

Раздался звук удара арбуза о бетон. Зеленая шерсть встала дыбом. Кикимора закатила глаза, икнула и плавно осела на пол, подмяв под себя остатки дивана. Комната наполнилась запахом паленой резины и валерьянки.

Наступила тишина. Было слышно только, как снаружи ветер гоняет по улице афишу концерта группы «Ласковый май».

Миша тяжело дышал. Руки, сжимающие серп, ходили ходуном. Адреналин отступал, оставляя место тошноте и крупной дрожи.

Ольга Олеговна бросилась к сыну, ощупывая его лицо дрожащими руками.

— Живой… Господи, живой… Я видела вспышки, думала, вас всех там… Почему ты не остался в библиотеке?! Я же велела сидеть в подвале среди периодики!

— Мам, там ску-у-учно, — выдавил Миша, позволяя себя обнять. Впервые за много лет он не сопротивлялся материнским объятиям, уткнувшись лицом в ее плечо. — И потом, ты забыла главное правило хорроров: разделяться нельзя. Группу всегда вырезают по одному.

— Юморист… Весь в отца, — Ольга Олеговна отстранилась, сняла очки и принялась протирать их краем рукава, хотя стекла были идеально чисты. Это был ее защитный механизм — попытка вернуть миру порядок через мелкие бытовые действия. — Ладно. Сентиментальность отложим на пенсию. Что у тебя в руках?

— Реквизит из музея, — Миша показал ей серп. В тусклом свете аварийной лампы библиотеки серебро казалось почти черным. — Кажется, он работает. Проверил на местном аниматоре и на твоей уборщице.

Ольга Олеговна взяла оружие двумя пальчиками, осмотрела клеймо на рукояти и уважительно присвистнула.

— «Священному воинству от братии во изгнание скверны». Девятнадцатый век. Подлинник. Настоящее монастырское серебро. Миша, ты хоть понимаешь, что это такое? Это не просто ножик. Это ключ. Или замок.

— Инструкция по эксплуатации прилагается? — нервно усмехнулся парень. — А то я чуть палец себе не отчекрыжил, пока бежал.

— Инструкция проста, — серьезно сказала мать, возвращая ему серп. — Целься в тень. Нежить отбрасывает ложные тени. Истинная тень привязана к сердцу. Если попадешь туда — развоплотишь навсегда. Не ранишь, не прогонишь. Убьешь окончательно. Понял?

— Понял. Сердце, тень, никаких предупреждений, — кивнул Миша. — Мам, город схлопнулся. Мы пытались уйти — вернулись. Водяной перекрыл дороги. Лихо собирает девственниц на пустыре. Даню с Ваней приложило каким-то посохом, они еле дышат. Нужно идти туда.

Ольга Олеговна посмотрела на сына долгим взглядом. В этом взгляде боролись тысячи лет эволюции, требующих спрятать детеныша в пещере, и осознание того, что пещера больше не спасает.

— Собирай сумку, — наконец сказала она. — Возьми бинты, йод, всю воду из кулера. И захвати мой рюкзак. Там словари и шоколад. Мозгу нужен сахар.

— Ты тоже идешь? — похолодел Миша.

— Разумеется. Кто-то должен переводить, если Лихо решит прочитать нам стихи Северянина перед жертвоприношением. Кроме того, — губы матери тронула жесткая, незнакомая Мише улыбка, — моя любимая кофеварка осталась в учительской. Я не позволю этим болотным паразитам пить мой Lavazza.

Пока Миша собирал вещи, Ольга Олеговна подошла к лежащей Кикиморе. Потыкала ее носком туфли. Существо не подавало признаков жизни, только пускало зеленый пузырь из носа.

— Интеллигенция нынче не та, — вздохнула библиотекарь. — Раньше читатели хотя бы матом ругались культурно.

Они вышли из библиотеки через двадцать минут. Город встретил их багровым заревом. Проклятый пустырь пульсировал в ночи, как больной, гниющий зуб. Звук колокольчика Сборщика стих — значит, сбор душ окончен. Начиналось основное блюдо.

Миша проверил крепление серпа за поясом. Металл больше не обжигал холодом. Казалось, оружие смирилось с хозяином, признав в нем нужную степень отчаяния и злости.

— План такой, — сказал он матери, когда они двинулись через дворы, перебегая от тени к тени. — Идем к музею. Забираем оттуда всё острое и блестящее. Потом соединяемся с Соколовыми. И устраиваем этой одноглазой жабе сеанс принудительной офтальмологии.

— Главное, не наступи на Пушкина, — ответила Ольга Олеговна, поправляя лямки рюкзака. — Он на полу в кабинете. Первое собрание сочинений. Редкий экземпляр.

Миша остановился и посмотрел на мать. Женщина, которая всю жизнь боялась переходить дорогу на красный свет и падала в обморок при виде паука, сейчас шла штурмовать древнее зло с обломком мебели в руках, переживая за сохранность книжных фондов.

— Знаешь, мам, — тихо произнес он. — Иногда я думаю, что настоящие чудовища в нашей семье — это не те, что на пустыре.

Ольга Олеговна ласково, но сильно ткнула его кулаком в бок.

— Шевели ногами, юморист. Сатира начнется на рассвете, нужно занять места в партере.

Глава 6. Легенда о Лихе

Городская библиотека имени Горького пахла иначе, чем три часа назад. Исчез уютный аромат старой бумаги и пыли. Теперь здесь царил резкий запах озона, гари и чего-то сладковато-медицинского — так пахнет страх в смеси с антисептиком. Миша сидел на перевернутом ящике из-под архивных папок, механически протирая лезвие серпа краем своей футболки. Серебро тускло мерцало в свете аварийной лампы, питающейся от чудом уцелевшего аккумулятора ноутбука.

Ольга Олеговна не суетилась. Пока сын стерег вход, заваленный стеллажами, она методично наводила порядок в своем разгромленном кабинете. Она поднимала книги, аккуратно сдувая с них пыль, выравнивала стопки журналов и даже успела найти свою любимую кружку с надписью «Самый опасный хищник в мире — злая женщина до первой чашки кофе». Сейчас эта кружка стояла на столе, наполненная коньяком из неприкосновенного фонда директора.

— Пей, — Ольга Олеговна подошла к сыну и буквально втиснула емкость ему в руку. — Не морщись. Это лекарство. От когнитивного диссонанса и начинающейся пневмонии. Ты мокрый как мышь.

Миша послушно глотнул. Огненная жидкость обожгла горло, но тепло, разлившееся по груди, действительно помогло. Дрожь в руках стала чуть тише.

— Мам, — хрипло сказал он, возвращая кружку. — Я видел вещи. Которые нельзя объяснить химией завода удобрений. Эта тварь… Хмырь… он знал мое имя. Он знал про двойки по физре. Как?

Ольга Олеговна тяжело опустилась на пол рядом с сыном, подобрав под себя ноги. В этом положении она выглядела особенно хрупкой и маленькой, словно воробей, переживший ураган. Она сняла очки, потерла переносицу и снова водрузила их на нос. Стекла поймали свет лампы, на мгновение скрыв ее глаза.

— Потому что духи, Михаил, паразитируют на памяти места. А ты вырос в этом городе. Каждый твой страх, каждая неловкость, каждая детская обида — это хлеб для таких, как Хмырь-Баламут. Они не читают твои мысли. Они читают твою биографию, впечатанную в эфир этого города. Для него Залесск — это большая книга жалоб, а мы все — строчки в ней.

Она помолчала, глядя на закрытую дверь, которую подпирала мраморная голова Достоевского. Снаружи доносился далекий вой — то ли собаки, то ли оборотни, то ли просто ветер гулял в проводах, которые уже никто никогда не починит.

— То, что вылезло сегодня на пустыре, — продолжила она ровным голосом университетского лектора, хотя ситуация меньше всего напоминала аудиторию филфака, — гораздо старше Хмырей и Домовых. Древнее христианства, древнее самой идеи государственности на этой земле. Когда князь Владимир крестил Русь огнем и мечом, старые боги не исчезли. Их нельзя убить, пока им верят. Но веру можно… законсервировать. Замуровать.

Ольга Олеговна встала и подошла к дальней стене кабинета. Там, за портретом Пушкина, который Кикимора почему-то выплюнула целым, находилась небольшая ниша. Библиотекарь просунула пальцы в щель между кирпичами и с усилием надавила. Раздался сухой щелчок. Фрагмент стены ушел внутрь, открывая тайник, оставшийся, вероятно, еще со времен настоятельских покоев монастыря.

— Мама, что ты делаешь? — насторожился Миша.

— Беру аргументы для дискуссии, — ответила она, вытаскивая оттуда плотную кожаную сумку. Она была тяжелой. Из нее донесся тихий металлический лязг.

Ольга Олеговна вернулась к ящику, расстелила на нем чистый лист ватмана (чтобы не запачкать сумку) и бережно извлекла содержимое. Первым появился свиток. Желтый пергамент, скрепленный сургучной печатью размером с блюдце. Печать была черной, и казалось, что она впитывает свет лампы.

— Это копия. Оригинал хранится в закрытом фонде Академии наук, куда меня пускали только благодаря моему бывшему научному руководителю, — сказала мать, осторожно ломая сургуч. — Перевод сделала я сама. Официальная версия истории гласит, что монастырь разрушили поляки в Смутное время. Это ложь. Поляки дошли только до Можайска. Монастырь погубило то, что он пытался скрыть.

Она развернула свиток. Буквы были витиеватыми, написанными уставом, но вполне читаемыми. Чернила выцвели до цвета чайной розы.

— «Сказание о Трех Скорбящих», — начала читать Ольга Олеговна. Голос ее изменился, стал глубже, вибрируя на низких частотах, словно слова сами требовали уважения. — «В лето шесть тысяч семьсот двадцать первое от сотворения мира, когда земля перестала родить, а реки обратились в кровь каменную, пришли к людям Три Скорби: Лихо Одноглазое, Кривда Перекосая да Недоля Голодная. И рекли они людям: "Не молитесь дереву крестовидному, ибо корень его слаб. Мы есть суть земли вашей".

Миша слушал, подавшись вперед. Свеча отбрасывала тени на лицо матери, делая его похожим на лик древней жрицы.

— "И возроптали люди, прогневав старых богов своих — Велеса Скотьего и Мокошь Прядущую. И запечатали волхвы капище древнее белым камнем, дабы гнев небесный сдержать. Но печать та держится лишь на крови чистой, на силе нетронутой. Покуда девы ходят по земле Залесской, спит Лихо под спудом. Но прольется река единая из двадцати семи жил непорочных, напитает камень алтарный, и дрогнет печать. Ибо Кровь Девственная — ключ ко вратам Нави, самый сладкий мед для тех, кто жаждет вернуться"».

Ольга Олеговна замолчала, переводя дыхание. Ее руки слегка дрожали. Она свернула пергамент и убрала его обратно в сумку. Достала следующий предмет — тяжелый серебряный складень-икону. Раскрыв его, она показала Мише внутреннюю сторону крышки. Там, на обратной стороне серебра, был выгравирован сложный чертеж — лабиринт, в центре которого стоял одноглазый силуэт.

— Река крови, — прошептал Миша. Его голос сел. — Погоди. Двадцать семь… Это же класс Алисы Королевой. Весь целиком. И художницы. И музыкалка. Оно собирает всех чистых девочек города. Зачем? Чтобы принести в жертву?

— Если бы всё было так просто, Мишенька, — горько усмехнулась мать. — Жертва ради смерти — это примитивная магия дикарей. Здесь ритуал иного порядка. Лихо не нужно мясо. Ему нужна эссенция. Понимаешь? Представь аккумулятор. Чтобы запустить огромный механизм, нужен мощный выброс энергии. Чистая, неразделенная жизненная сила девушки, которая еще не познала мужчину, считается в славянской традиции самым мощным источником магии жизни. Она не растрачена. Она сжата, как пружина.

Ольга Олеговна подняла взгляд на сына. В глазах библиотекаря больше не было страха. Там плескалась холодная, академическая паника.

— Двадцать семь девушек. Убитых одновременно. На проклятой земле, где граница миров тоньше волоса. В момент наивысшего ужаса, когда над ними заносит серп само Лихо. Их агония, их оборвавшиеся жизни создадут «Девственную реку». Поток такой плотности, что он смоет печати волхвов. Камни алтаря на пустыре — это жернова. Кровь перемелется в прах силы. И этот прах станет дверью.

— Возвращение пантеона, — выдохнул Миша. Комната вдруг показалась ему тесной, давящей на легкие. — Все эти сказки станут реальностью. Водяной в каждой луже. Леший в каждом парке. Змей Горыныч вместо авиалайнеров…

— Гораздо хуже, — перебила его мать. — Сказки милы, потому что они приручены человечеством. Те, кто рвется наружу сейчас, не знают цивилизации. Десять веков забвения сделали их голодными. Озлобленными. Велес придет не пасти стада. Он потребует первую тысячу душ за право дышать. Мокошь начнет прясти нити судьбы заново, обрезая их пачками ради забавы. Это будет не возрождение культуры. Это будет чистка. Великий Пересорт. И человечество окажется внизу пищевой цепочки. Между комаром и плесенью.

Слова матери падали камнями в ледяную воду. Миша физически ощущал, как рушится его картина мира. Экзамены. Поступление в столичный вуз. Вечерние прогулки с наушниками. Всё это превратилось в труху, в декорации пьесы, которую отменили посреди спектакля.

— Но зачем? — спросил он глухо. — Зачем открывать эту дверь? Лихо ведь тоже там внизу сидит. Его первого сожрут, если придут старшие боги!

— Лихо — безумец, Миша. — Ольга Олеговна впервые позволила себе слабость: она провела рукой по лицу, размазывая сажу. — Оно не мыслит категориями выживания вида. Оно мыслит категориями справедливости. Десять веков его называли главным несчастьем, плевали через левое плечо, пугали им детей. Оно хочет доказать миру, что именно оно — истинный хозяин этой реальности. Что мир без веселья, без радости, состоящий только из бесконечной полосы неудач — это единственно честный мир. Оно открывает клетку не чтобы выпустить зверей. Оно открывает ее, чтобы стать Царем среди зверей. Выжечь солнце своим единственным глазом.

Повисла тяжелая пауза. Было слышно, как капает вода из лопнувшей трубы в мужском туалете. Кап… кап… Словно отсчет времени до рассвета.

— Хорошо, — внезапно сказал Миша. Его голос прозвучал чужим, взрослым и жестким. — Матчасть ясна. У нас есть проблема: армия фольклорных элементов, город-тюрьма и одноглазый рэкетир, собирающий гарем для конца света. Вопрос номер один: инструкция по закрытию врат прилагается к легенде?

Ольга Олеговна моргнула, сбиваясь с трагического настроя. Сын всегда умел приземлять ее полет ученой мысли самыми бытовыми вещами. Она нахмурилась, вспоминая текст перевода.

— Есть… упоминание. Симметрия. Любой ритуал открытия имеет алгоритм отмены. Если пролить ту же «Реку» не на мертвый алтарь, а на живой источник… Или использовать артефакт-поглотитель. Тот, что рассекает границу.

— Серп, — догадался Миша, похлопав по рукояти оружия. — Значит, план прост, как табуретка. Идти на пустырь, найти главную шишку, рубануть по шее. Серебряная чума против древних богов. Должно сработать.

— Ты не понял! — Ольга Олеговна схватила его за рукав. Ногти впились в кожу больно. — Этот серп принадлежал последнему настоятелю. Монаху, который своими руками закладывал камни того самого алтаря. Легенда говорит: «Лишь рука Хранителя Печати может обратить вспять поток скорби. Но цена тому — душа держащего сталь». Если ты нанесешь удар, Миша… энергия ритуала должна куда-то деться. Закон сохранения массы и энергии работает даже в аду. Она ударит в тебя. В того, кто держит оружие.

— Значит, стану новым хранителем, — пожал плечами Миша, пытаясь казаться небрежным. — Буду жить в музее, гонять туристов палкой. Мам, у нас выбор невелик. Либо мы идем и пытаемся сломать систему, либо садимся тут, пьем твой коньяк и ждем, когда Кикимора решит пополнить запасы туалетной бумаги нашими лицами.

Он поднялся. Ноги затекли, но колени больше не дрожали. Страх никуда не делся — он теперь жил где-то глубоко в животе холодным ежом. Но поверх страха нарастала корка злости. Злости на мэра, устроившего шоу на костях. Злости на духов, решивших превратить его родной унылый городок в филиал преисподней. И странной, собственнической ярости. Эти твари посмели тронуть его мать. Посмели напугать Машу Соколову. Посмели украсть девчонок, чьи глупые селфи он видел вчера в ленте ВК.

— Нам нужно оружие массовое, — Миша начал ходить по кабинету, чеканя шаг. — Одного серпа мало. Лихо огромное. Пока я буду к нему бежать, меня десять раз испепелят. Даня и Ваня говорили, что церковные песни заставляют этих ребят корежиться. Значит, берем братьев Соколовых. Их связки — наше акустическое оружие.

— Хор мальчиков-зайчиков против древнего зла, — криво улыбнулась Ольга Олеговна, но затем снова стала серьезной. — Тебе понадобится защита. Серп убивает тело духа. Но Лихо — это стихия. Нужен оберег. Узелковое письмо. Наузы. Я видела такие в запасниках музея. Шерстяные нити, завязанные определенным способом на смерть врага. Вязать их надо с наговором.

— Наговоры знаешь? — серьезно спросил Миша.

— Я доцент кафедры филологии, — оскорбилась мать. — Я тебе хоть «Старшую Эдду» продекламирую задом наперед. Принеси мне красную шерсть. Желательно натуральную. И фотографию Лихо желательно в профиль и анфас, но обойдемся описанием.

Миша остановился. Посмотрел на мать. На женщину в разбитых очках, с волосами, стоящими дыбом, которая в условиях локального апокалипсиса составляла список покупок для борьбы с нежитью.

— Знаешь что, мам? — тихо сказал он. — Иногда я жалею, что ты не пошла работать бухгалтером. Бухгалтерши вряд ли знают рецепты коктейлей Молотова из святой воды.

— Я знаю рецепт декокта из разрыв-травы, — парировала она. — Эффективнее любого огнемета. Так, отставить лирику. Время дорого. План утвержден?

Миша кивнул, чувствуя, как внутри что-то окончательно переключается. Щелкает холодный тумблер.

— План «Царевич Елисей».

Этап первый: Музей. Забрать всё колюще-режущее серебро. Вырезать охранника, если он превратился в упыря.

Этап второй: Сбор отряда. Соколовы живы, я чувствую. Нужно вытащить их из-под обломков той кафешки, где их придавило.

Этап третий: Штурм. Мама остается здесь.

— Даже не думай, — Ольга Олеговна вскочила, сжимая кулаки.

— Мам! — Миша поймал ее за плечи, встряхивая. — Твоя задача — выжить. Если сдохнем мы, останется хоть кто-то, кто сможет прочитать молитву или вызвать экзорциста. Кроме того, нам нужны координаты. Карты аномалий. Кто лучше тебя знает топонимику проклятого пустыря? Ты будешь нашим диспетчером. Рацией. Держи телефон заряженным. Если мы не выйдем на связь через два часа — бери ножку от стула и иди мстить.

Он говорил твердо, глядя ей прямо в глаза. Впервые в жизни Ольга Олеговна видела перед собой не своего нескладного, вечно голодного подростка-саркаста. Перед ней стоял мужчина, принявший решение. И бороться с этим решением было бесполезнее, чем спорить с дождем.

Мать долго смотрела на него. Затем медленно кивнула.

— Возьми ключи от моего архива. Вторая полка снизу, красная папка «Фольклор-Опасно». Там схемы подземных ходов монастыря. Говорят, настоятель мог уйти в лес, минуя ворота. Может, путь еще открыт.

— Отлично. Ход конем через канализацию. Мой любимый жанр, — Миша подошел к двери и осторожно выглянул в коридор. Темнота пахла пылью и бедой.

— Миша, — окликнула мать прежде, чем он растворился во мраке.

— Да?

— Береги голову. И сердце. Если туда попадет скверна… ты станешь одним из них. И тогда мне придется взять тот самый стул и самой идти на пустырь.

— Договорились, — бросил через плечо Миша. — Только постарайся не промахнуться. Ты гуманитарий, меткость не твоя сильная сторона.

Он выскользнул за дверь. Щелкнул замок. Ольга Олеговна осталась одна в разгромленном кабинете, освещенном синим светом лампы. Она подошла к столу, взяла свою кружку с остывшим коньяком и залпом допила остатки.

Затем она открыла ноутбук, включила камеру и набросила на плечи старую шерстяную шаль.

— Запись первая, — сухо сказала она в темноту экрана, включая диктофон. — Полевой журнал экспедиции. Объект: Лихо Одноглазое. Статус: Активен. Субъективное состояние исследователя: крайне раздраженное. Приступаю к составлению некротического пасса для блокировки вестибулярного аппарата высшей нежити. Надеюсь, мой сын не успеет умереть раньше, чем я вспомню правильный склонений слова «смерть» в звательном падеже.

Где-то вдалеке часы на башне мэрии пробили полночь. Началось воскресенье. Шестнадцатое июля. День, который должен был стать праздником туризма, обещал закончиться кровавой зарей.

Глава 7. Серебряный серп

Ночной Залесск превратился в декорацию к дешевому, но очень старательному фильму ужасов. Миша двигался перебежками, прижимаясь к стенам домов. Тени здесь жили своей жизнью: они вытягивались из подворотен липкими щупальцами, ощупывали асфальт и втягивались обратно при звуке шагов. Фонари больше не давали света — они лишь очерчивали круги бледно-лиловой плесени на тротуарах.

Городской краеведческий музей находился в трех кварталах от библиотеки. В обычное время это была дистанция двухминутной прогулки мимо «Пятерочки» и киоска с шавермой. Сейчас этот путь казался маршрутом через Мордор.

Миша остановился за углом старого купеческого особняка, где теперь располагалась налоговая. Он тяжело дышал, пытаясь восстановить ритм сердца после стычки с тремя Анчутками в переулке. Мелкие твари оказались на удивление проворными и обладали мерзкой привычкой плеваться горящей смолой. Куртка на левом плече все еще слегка дымилась. Серп, завернутый в футболку, он держал перед собой как распятие перед вампиром. Оружие вибрировало в такт его пульсу, и эта вибрация передавалась костям предплечья неприятным зудом.

«Музей», — подумал Миша, глядя на темное здание с колоннами. Днем оно выглядело скучно и пыльно. Ночью же дом напоминал спящего левиафана, который только притворяется мертвым. Окна первого этажа были забраны толстыми решетками, которые сейчас отбрасывали тени, похожие на тюремные прутья.

Память услужливо подбросила воспоминание полуторамесячной давности. Экскурсия по залам, которую им устроила историчка вместо последнего урока. Все зевали, пялились в телефоны и ждали звонка. Кроме Миши. Его тогда зацепил один экспонат.

Зал номер четыре. Этнография и история края.

Стеклянный саркофаг-витрина. Внутри, на бархатном ложе цвета запекшейся крови, лежит он. Не сабля, не пищаль, а обычный крестьянский серп. Но какой-то… неправильный. Слишком тяжелый даже на вид. Лезвие широкое, полукруглое, хищное. Рукоять обмотана потемневшей кожей, скрепленной серебряными кольцами. Директор музея, старый маразматик Семенов, которого школьники звали «Мумией», стоял рядом, охраняя экспонат лучше любого Росгвардейца.