Заря магического мира

— Мальчики, погадаю на суженого? — промурлыкала она, протягивая костлявую руку. Ногти у нее были синими и впивались в асфальт, оставляя глубокие борозды.

— Спасибо, я женат на математике, — буркнул Миша, отталкивая ее. Рука Русалки оставила на куртке липкий след, который начал дымиться, разъедая синтетику.

Пока Миша пытался очистить одежду пучком сухой травы, Даня вдруг замер, прислушиваясь. Близнецы обладали феноменальным слухом, даром шестилетней пытки в церковном хоре.

— Слышите? — прошептал он. — Колокольчик.

Где-то в глубине темных переулков, куда не доставал свет единственного работающего фонаря, раздавался тихий, мелодичный звон. Дзинь-дзинь. Словно почтальон идет по району. Но ритм был неправильным. Слишком размеренным. Слишком гипнотическим.

— Что это? — спросила Маша, инстинктивно пряча рогатку в карман.

— Сборщик, — глухо ответил Ваня. — Я читал. В старых деревнях так звонили, когда чума шла. Звон созывает тех, кому пора уходить.

— Это не чума, — поправил брата Даня. — Это Печать. Лихо собирает печать кровью. Ему нужны печати девственности. Самый чистый воск для запечатывания врат.

Звяк-звяк. Звяк-звяк. Колокольчик приближался. Звук вызывал первобытную дрожь, желание закрыть уши и спрятаться под одеяло. Но любопытство оказалось сильнее страха. Ребята, пригнувшись, двинулись на звук, прячась за поленницами дров и ржавыми автомобилями.

Картина, открывшаяся им в тупике за старой котельной, навсегда впечаталась в память Миши страшнее любого фильма ужасов.

Посреди двора стояла старая продуктовая «ГАЗель» с надписью «Свежая рыба». Задние двери фургона были распахнуты настежь. Внутри горели свечи. Много свечей. Они стояли прямо на коробках с мороженым минтаем, плавясь и заливая рыбу воском.

А перед фургоном стоял человек.

Вернее, нечто в облике человека. Высокий, худой, облаченный в черный балахон сотника, сотканный, казалось, из самой ночи. Лицо скрывал глубокий капюшон. В руках он держал посох, увенчанный тускло светящимся кристаллом. А на поясе висел медный колокольчик на деревянной ручке. Именно он издавал этот сводящий с ума звон.

Но самым страшным были не свечки и не балахон. Самым страшным была очередь.

Девушки шли к нему сами. Одна за другой. Около двадцати фигур разного роста. Все они двигались плавно, покачиваясь, как лунатики. Их лица были лишены всякого выражения — маски абсолютного, пустого спокойствия. Глаза смотрели в никуда. Среди них Миша узнал Алису Королеву, первую красавицу школы, дочь мэра. На ней было то самое розовое платье, в котором она собиралась танцевать сегодня вечером. Теперь оно было перемазано грязью, а на стройной ноге кровоточила глубокая царапина, которую Алиса даже не пыталась стереть.

Сборщик подошел к очередной девушке — рыжей отличнице Свете из десятого «Б». Та покорно остановилась. Сборщик поднял руку и коснулся ее лба кристаллом. Света не дернулась. Она лишь глубоко вздохнула, и над ее головой возникло легкое серебристое сияние — визуализация жизненной силы, чистой энергии юности.

— Чиста, — пророкотал голос из-под капюшона. Голос звучал одновременно отовсюду — из земли, из воздуха, из костей самих слушателей. — Ступай в Храм. Жди своей очереди у Алтаря. Лихо примет твой дар.

Света развернулась и деревянным шагом направилась в темноту, туда, где начинался Проклятый пустырь. Очередь продвинулась вперед. Следующей стояла Катя из художницы. Худенькая, бледная девочка в очках. Она дрожала всем телом, но шла. Ее воля была сломлена звуком колокольчика.

— Мы должны ее вытащить, — прошептала Маша, сжимая кулаки до побелевших костяшек. — Миш, дай серп. Я этой вешалке балахон порву.

— Тихо, — оборвал ее Миша. — Если мы выскочим сейчас, он просто позвонит громче. Нас накроет вместе с ними. Нужен план.

— Какой нахрен план?! — взорвался Даня. — Тут двадцать семь будущих трупов! Моя сестра права, нужно действовать! Ваня, начинай читать «Отче наш» басом, попробуем создать акустический диссонанс!

Ваня кивнул, закрывая глаза. Он набрал полную грудь воздуха, пытаясь настроиться на низкую частоту. Но едва он открыл рот, как случилось непредвиденное.

Из тени сарая, хромая и опираясь на клюку, вышла Баба Настя. Девяностолетняя соседка братьев Соколовых. Женщина, которая пережила войну, перестройку и смену трех мэров. Женщина, чей языковой запас состоял преимущественно из обсценной лексики и молитв.

Она увидела процессию. Увидела девушек. Увидела фигуру в черном.

— Ах ты ж выкидыш болотный! — неожиданно молодым, сильным голосом рявкнула баба Настя. — Ты кого мне во двор притащил, сморчок сушеный?! Я тебе щас эту палку знаешь куда засуну?!

Сборщик повернул голову. Капюшон качнулся. Взгляд кристалла остановился на старушке.

— Старость нечиста, — равнодушно пророкотал сотник. — Скверна времени. Не препятствуй ритуалу, праха кусок.

— Я тебе покажу скверну! — Бабушка перехватила клюку двумя руками, как алебарду, и с неожиданной для своих лет прытью бросилась на врага. — Получай, антихрист! За пенсию! За внучку! За Сталина!

Она со всего маху опустила клюку на голову сотника. Дерево прошло сквозь плоть, не встретив сопротивления. Сборщик даже не шелохнулся. Зато клюка рассыпалась в труху.

Старушка замерла, растерянно глядя на свои пустые руки.

— Ой, — только и сказала она.

В ту же секунду Сотник поднял свой посох. Кристалл вспыхнул болезненным фиолетовым светом. Луч ударил в бабу Настю. Старушку приподняло над землей. Послышался звук рвущейся ткани — это истлело ее домашнее фланелевое платье. Плоть ссохлась буквально за секунды, превращаясь в мумию. Тело рухнуло на землю кучкой серого праха. Только тапочки с помпонами остались целыми, сиротливо лежа рядом.

Наступила тишина. Даже девушки-лунатики остановились. Колокольчик умолк.

И именно эта секунда оцепенения стала роковой для Сборщика.

Из кустов смородины, росших у забора, вылетел Даня Соколов. Он не бежал — он летел, ведомый смесью ужаса за сестру и праведного гнева вокалиста, которому сорвали репетицию. В руке он сжимал баллончик с краской, украденный накануне из гаража отца.

— Церковный спрей-репеллент! — заорал он дурным голосом. — Освящено отцом Евлампием лично! Экологически чистый кадильный ладан экстра-вонючий!

Он нажал на клапан прямо в лицо Сотнику.

Баллончик сработал идеально. Черная краска, смешанная с остатками масла лампадки, которые Даня добавил для вязкости, ударила сборщику прямо в область предполагаемого лица.

Существо взвыло. Звук был похож на скрежет пенопласта по стеклу, усиленный мегафоном. Кристалл на посохе пошел трещинами. Сотник отшатнулся, слепо размахивая руками. Очередь девушек дрогнула. Морок начал спадать. Катя из художницы всхлипнула и упала на колени, зажимая уши руками.

— Бегите, дуры малолетние! — продолжал надрываться Даня, крутя баллончиком, как заправский спецназовец. — Халява закончилась! Вход платный — жизнь называется!

Миша понял, что это единственный шанс.

— Серп! — крикнул он, вытаскивая оружие из-за пояса. Серебряный клинок, завернутый в старую футболку, обжигал ладони даже через ткань. — Прикройте меня! Ваня, пой! Пой что угодно, только громко!

Ваня не стал спорить. Он шагнул вперед, встав плечом к плечу с братом, и грянул:

— «Богородице Дево, радуйся!»

Голос заполнил весь тупик. Это не было просто пением. Это была звуковая волна. Физическая вибрация. Древние слова, пропущенные через связки парня, которого с детства учили резонировать с архитектурой храмов, ударили по реальности. Ближайший сарай покрылся инеем. Земля под ногами Сборщика пошла трещинами. Сам сотник зашатался, схватившись за голову. Кристалл на его посохе лопнул с сухим треском, осыпав хозяина осколками.

Лихо отреагировало мгновенно.

Оно не вышло само. Оно послало вестника.

Земля позади Миши взорвалась. Из пролома вырвалось существо, напоминающее огромного паука, сплетенного из гнилых веток и черепов мелких животных. Венчал конструкцию человеческий торс с лицом, искаженным вечной улыбкой безумия. Упырь-Плакальщик. Помощник Лихо, отвечающий за слезы и отчаяние.

Тварь прыгнула на Мишу. Время привычно замедлилось. Миша видел каждую деталь: личинок, копошащихся в глазницах черепов, плесень на сгнившем дереве, ниточку слюны, тянущуюся из беззубого рта существа.

Он сделал единственное, что умел лучше всего в состоянии паники — импровизировать.

Вместо того чтобы рубить паучьи лапы, Миша нырнул под брюхо твари. Это было похоже на прыжок под несущийся поезд. Смрад чуть не выжег ему легкие. Он перекатился, используя инерцию падения, и полоснул серпом назад, наотмашь.

Серебро вошло в хитин с удивительной легкостью. Словно нож в масло. Раздался звук, с которым лопается гигантский мыльный пузырь. Упырь взорвался изнутри облаком черного пепла, сухих листьев и вонючих брызг. Часть жижи попала Мише на лицо. Мир поплыл, кислотный ожог сковал кожу болью.

— Миша, сзади! — отчаянно крикнула Маша.

Он обернулся слишком поздно. Сборщик пришел в себя. Боль от краски и акустического удара сменилась холодной яростью. Посох описал короткую дугу. Кристалл, хоть и разбитый, все еще хранил заряд.

Луч ударил не в Мишу. Он ударил в Ваню.

Певчий захлебнулся на полуслове. Его отбросило метра на три, швырнув спиной на кирпичную стену котельной. Он сполз вниз, оставив на кирпиче кровавый след. Даня закричал, раненым зверем бросаясь к брату.

Сборщик занес посох для добивающего удара. Его фигура источала такую мощь, что волосы на руках Миши затрещали электричеством.

— Первый камень в основание алтаря заложен, — пророкотал сотник. — Кровь избранного откроет путь.

Миша действовал на рефлексах. Страх исчез. Остался только ледяной расчет. Он метнул серп. Не как нож, а как диск. Рукоять легла в ладонь удобно, будто оружие годами ждало именно этого броска.

Серебряный полукруг сверкнул в свете свечей из «Газели». Он вращался, сливаясь в сплошной смертоносный ореол. Клинок вошел точно в центр фиолетового кристалла на посохе Сборщика.

Раздался вой тысячи грешников.

Посох взорвался. Осколки камня, острее бритвы, рассекли ночь. Черный балахон сотника вспыхнул. Существо начало разваливаться на части, как песчаный замок под напором волны. Оно не превратилось в пепел. Оно просто… опало. Сложилось внутрь себя, втянулось обратно в трещины асфальта, откуда пришло, оставив после себя лишь лужу дымящейся черной смолы и запах озона.

Тишина обрушилась на тупик тяжелой плитой.

Миша подбежал к Ване. Тот дышал мелко, часто. Куртка на груди была распорота. Осколок кристалла торчал из ключицы. Кровь пузырилась на губах.

— Держись, — прохрипел Миша, стаскивая с себя свою относительно чистую футболку. — Сейчас перевяжем…

Даня плакал, размазывая сажу по лицу. Маша деловито обыскивала останки сотника, ища колокольчик.

— Надо забрать, — сказала она, поднимая медный инструмент. — Пригодится кошек гонять. Или сектантов.

Миша посмотрел на небо. Над городом больше не было звезд. Небо затягивала плотная багровая пелена, пульсирующая в такт далекому, ритмичному биению. Биение исходило от пустыря. Сердце Лихо билось ровно, спокойно, абсолютно уверенное в своем праве на этот мир.

— Он собирал их не ради убийства, — внезапно осипшим голосом сказала подошедшая Маша. Она смотрела на вереницу девушек, которые теперь пришли в себя и сбились в кучу, плача и трясясь от холода. — Вы видели? Когда луч ударил в Ваню… Лихо не выпило кровь. Оно проверяло резонанс.

— О чем ты? — не понял Даня, прижимая к себе стонущего брата.

— Ритуал изменился, — Маша посмотрела на Мишу огромными глазами. — Лихо не хочет убивать их всех. Ему нужны сосуды. Двадцать семь девственниц — это идеальный проводник. Живые батарейки. Он не открывает врата для богов. Он готовит тела, в которые боги могут войти.

Миша похолодел. Он посмотрел на свои руки. На серебряный серп, лежащий в траве. На капли черной слизи на джинсах.

Если девчонки — это батарейки, то кто тогда нужен системе в качестве контроллера?

Кто будет замыкать цепь?

Ответ пришел не извне. Он родился в самом сердце, холодный и неотвратимый, как приговор врача.

Цепь должна замкнуть Искра. Первородная магия ищет равных. Тех, кто смог уничтожить Хранителей Печати.

Тех, чья кровь достаточно горяча, чтобы сплавить божественное с человеческим.

Колокольчик в руках Маши издал тихий, предательский звон.

Дзинь.

Эхо прокатилось по всему городу. Во всех концах Залесска сотни других колокольчиков ответили ему.

Сбор окончен. Началась Охота.

Миша поднял серп. Лезвие отозвалось глухим гулом, впитывая свет багрового неба.

— Подъем, вокалист, — грубо сказал он, тормоша Даню. — Берем брата. Уходим. Сюда идут гости. И кажется, приглашение на вечеринку выписано на наше имя.

Глава 5. Побег Миши

Ночь в Залесске пахла озоном, гарью и дешевым портвейном из разбитой бутылки «Анапы». Этот запах намертво въедался в ноздри, становясь визитной карточкой апокалипсиса по-русски. Миша Волков бежал так, как не бегал даже на нормативах по физкультуре, когда за ним гнался завуч с криками об отчислении. Но сейчас позади был не завуч.

Позади была тишина.

Самая страшная тишина, которую только можно представить — абсолютное отсутствие звуков жизни в городе стотысячного населения. Не лаяли собаки. Не кричали пьяные компании у подъезда. Даже сирены перестали выть полчаса назад, потому что экипаж ППС столкнулся с Лешим, который доказывал им протоколом ГИБДД, что перевернутая машина ДПС является теперь его законным дуплом. Спор решился в пользу Лешего, а полицейские пополнили ряды местной фауны, отрастив хвосты и шерсть.

Миша прижимал к груди серебряный серп, завернутый в три слоя старой фланелевой рубашки. Оружие жгло руки сквозь ткань нестерпимым холодом, словно внутри него работал жидкий азот. Каждый шаг отдавался болью в подошвах — кроссовки давно промокли в какой-то черной слизи, сочившейся из канализационных люков, которые теперь напоминали голодные пасти.

Он должен был добраться до библиотеки. Мать сидела там одна. Ольга Олеговна могла цитировать «Слово о полку Игореве» на старославянском и отличить ямб от хорея с закрытыми глазами, но против Кикиморы с ее когтями-морозилками академическая филология была бесполезна.

— Налево, — прошептал себе под нос Миша, сворачивая в темную арку сталинки. — Через двор, мимо качелей, вдоль гаражей…

Арка встретила его запахом мокрой штукатурки и тлена. Фонарь здесь выжил, но светил он изнутри густым фиолетовым сиропом. Тени от мусорных баков вытянулись причудливыми фигурами, напоминающими застывших в танце демонов.

И тут началось.

Сначала пропала гравитация.

Миша почувствовал это не сразу. Просто шаг правой ногой получился слишком длинным, легким, почти невесомым. Он пролетел два метра и мягко приземлился на носки, хотя должен был тяжело шлепнуть стопой об асфальт.

— Что за… — начал он, но слова завязли во рту.

Воздух вокруг загустел, превращаясь в плотный кисель цвета разбавленного йода. Запахи исчезли. Остался лишь один — аромат старых, пожелтевших газет и засохшего клея. Запах пыльного архива.

— Ай-яй-яй, — раздался голос прямо над левым ухом. Голос был высоким, скрипучим, похожим на звук пенопласта, которым водят по стеклу, если этот пенопласт предварительно вымочить в болотной воде. — Какие мы серьезные. С железякой бегаем. Нервные все стали, дерганые.

Миша резко обернулся. Никого. Только собственная тень, которая почему-то стояла отдельно от хозяина и вежливо приподнимала невидимую шляпу.

— Испугался? — участливо спросил голос теперь справа. — А вот дядя твой, покойный Семенов, пугался сильнее. Правда, орал громче. Басовитее. У тебя связки слабоваты для оперного крика, Мишаня. Ты больше визжишь, как девчонка.

Сердце пропустило удар. Откуда оно знает про директора музея?

Миша перехватил серп удобнее, выставляя лезвие перед собой. Серебряный клинок едва заметно вибрировал, реагируя на присутствие чужеродной энергии.

— Покажись, тварь, — процедил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. Получилось плохо. Горло пересохло.

— Фу, как грубо, — вздохнул воздух. — Я, между прочим, дух высшего порядка. Почти интеллигенция. Меня бабки в деревнях Хмырём-Баламутом кликали. За веселый нрав и тягу к педагогике.

Пространство впереди пошло рябью. Из воздуха соткалась фигура. Ростом с первоклассника, сгорбленная, облаченная в подобие ливреи портье, сшитую из паутины и лоскутов милицейской формы. На голове существа красовался ночной горшок, используемый как шлем. Вместо лица клубился серый туман, в котором насмешливо поблескивала пара желтых глаз-щелок.

Хмырь-Баламут театрально поклонился, взмахнув рукой. В другой руке он держал половую тряпку, которой начал усердно протирать асфальт у себя под ногами, хотя тот был чист.

— Разрешите представиться, — пропищало существо. — Местный полтергейст-стажер. Направлен руководством Лихо для проведения психологического прессинга кандидата в Избранные. Ваша задача, Михаил Викторович, — сойти с ума красиво. Желательно с воплями и попытками самоубиться об стену. Нам отчетность закрывать надо.

— Чего тебе надо? — выдохнул Миша. Пот градом катился по спине, впитываясь в джинсы. Жарко было невыносимо, несмотря на ночную прохладу.

— Мне? — удивился Хмырь. — Да мне от тебя ничего не надо, кроме подписи на бланке отказа от претензий. Мы же просто шутим! Это такая городская традиция: ночь, пустырь, древние боги, подростки режут друг друга серпом… Весело!

Дух щелкнул пальцами.

Мир накренился. Асфальт под ногами Миши внезапно превратился в батут. Подросток потерял равновесие и подпрыгнул на добрых пять метров вверх. Серп выпал из рук, глухо звякнув о бордюр.

Миша завис в воздухе, болтая ногами, пытаясь сгруппироваться. Гравитация вернулась так же внезапно, как и ушла. Он рухнул вниз, ожидая услышать хруст собственных позвонков, но приземлился во что-то мягкое и липкое.

Открыв глаза, он понял, что стоит по пояс в огромном торте «Наполеон». Розовый крем залепил лицо, волосы, уши. Вокруг летали сахарные пудринки размером с снежинки.

— Приятного аппетита! — радостно сообщил Хмырь откуда-то сверху, сидя на столбе прямо на проводах. — Диетический вариант. Крем без сахара, коржи из картона. Зато калорий ноль, фигуру бережешь!

Миша зарычал. Первобытная ярость вытеснила страх. Его достали. Достали черти, мертвые директора, пауки из черепов и вот этот мелкий цирковой урод.

Он уперся ногами в дно картонного короба (который дух услужливо сделал твердым) и одним мощным движением вырвал свое тело из липкого плена. Крем разлетелся во все стороны, забрызгав окна первого этажа.

— Неплохо, — оценил Хмырь, спрыгивая со столба. — Адреналинчик пошел. Теперь добавим экзистенциального ужаса. Классика жанра.

Земля снова исчезла. Миша полетел в бездну. Чернильная тьма сомкнулась над головой, стало ледяно дышать. Где-то внизу, в бесконечной глубине, разгорались красные буквы:

ТЫ ЗАБЫЛ СДАТЬ КНИГИ В БИБЛИОТЕКУ. СРОК ПРОСРОЧКИ — 12 ЛЕТ.

Паника скрутила внутренности. Это был его детский кошмар. Тот самый сон, который снился ему перед контрольными. Огромный долг перед государством, который невозможно отдать.

— Нет! — закричал Миша, зажмуриваясь. — Это не реально! Ты просто эхо моих страхов! Галлюцинация!

— Ой, какие мы умные пошли, — разочарованно протянул голос Хмыря уже совсем близко, интимно шепча в самое ухо. — Скучно с тобой. Никакой фантазии. Все бы вам материю кромсать. А где духовность? Где работа с подсознанием?

Миша открыл глаза. Он стоял посреди своего двора. Все было нормальным. Горели окна соседей. Старушки на лавочке обсуждали давление. Дети играли в мяч. Идиллия.

Вот только дети были одеты в пионерскую форму восьмидесятых годов, а вместо мяча подбрасывали в воздух человеческую голову, играя ей в волейбол. Одна из старушек повернула голову на сто восемьдесят градусов и улыбнулась Мише всеми тремя рядами зубов.

— Надоел, — тихо сказал Миша.

Он перестал бороться с иллюзией. Перестал анализировать логику происходящего. Страх питает таких существ. Чем больше ты боишься абсурда, тем крепче их власть.

Миша сунул руку за пазуху. Пальцы наткнулись на холодный металл. Он вытащил серп, игнорируя то, что реальность вокруг начала плавиться, превращаясь в картину Сальвадора Дали.

— Знаешь, чем отличается выпускник российской школы от древнего духа? — спросил он, глядя прямо в желтые глаза Хмыря, проступившие сквозь фасад панельного дома. — Тем, что нам годами вбивали в головы абсолютно бесполезную информацию. Например, таблицу растворимости солей.

Хмырь моргнул. Иллюзия дрогнула.

— При чем тут соли? — подозрительно спросил дух.

— А при том, — хищно улыбнулся Миша, делая резкий выпад вперед. Он не целился в самого Хмыря — призрака обычным клинком не взять. Он бил по пространству вокруг него. По той самой клейкой субстанции, из которой дух плел свои миражи. — Что любая стабильная структура разрушается резонансом или химическим вмешательем. А серебро — отличный катализатор распада галлюциногенов!

Лезвие рассекло воздух. Оно прошло сквозь грудь Хмыря, не встретив сопротивления, но оставило за собой след из рвущейся ткани реальности. Словно кто-то провел мокрым ластиком по карандашному рисунку.

Иллюзия лопнула с оглушительным звоном, похожим на разбившееся стекло.

Миша снова стоял в грязном дворе. Никаких пионеров. Никакого торта. Только лужи, грязь и настоящий, всамделишный ужас, прячущийся в тенях. Хмырь сидел на крыше трансформаторной будки, обиженно надув щеки.

— Ну и ладно, — буркнул дух. — Можно подумать, серебряной штукой махать каждый дурак умеет. Я вообще-то старался. Декорации заказывал. Бюджет осваивал. Неблагодарный ты, Мишаня. Пойду я другим нервы трепать. Там вон Колька-самбист идет, он смешнее реагирует — обычно штаны портит.

Хмырь растворился в воздухе, оставив после себя слабый запах нашатырного спирта.

Миша судорожно вдохнул. Ребра горели, легкие работали на износ. Он поднял взгляд. До здания библиотеки оставалось пройти два квартала. Всего четыреста метров. Но эти метры теперь казались марафоном через минное поле.

Городская библиотека имени Горького всегда казалась Мише форпостом цивилизации. Старая кирпичная кладка, массивная дубовая дверь с латунной ручкой, тяжелые шторы на окнах. Сейчас здание выглядело как осажденная крепость. Окна первого этажа были плотно закрыты ставнями, которых раньше никогда не было. Стекла второго этажа слабо мерцали голубоватым светом — мать включила ультрафиолетовые лампы для просушки редких изданий, и теперь они создавали сюрреалистическую ауру.

Миша прижался к стене возле служебного входа. Главная дверь наверняка заблокирована баррикадами из шкафов, но черный ход… Мать часто теряла ключи от него и зимой лазила через окно котельной, благо первый этаж позволял.

Он осторожно толкнул дверь черного хода. Закрыто. Но замок был старым, советским, шпингалетного типа. Для обычного человека преграда, для того, кто вырос в районе, где половина пацанов имела условный срок за кражу магнитол — дело двух секунд. Обломок медной проволоки из кармана, пара уверенных движений, тихий металлический щелчок.

Дверь открылась с протяжным скрипом. Миша скользнул внутрь, задвинув засов. Внутри царили мрак и тишина, нарушаемые лишь монотонным капаньем воды. Кап… кап… кап… Звук шел из глубины хранилища. И он был неправильным. Вода капала с ритмом похоронного марша.

— Мам? — позвал Миша шепотом. — Ольга Олеговна? Ты здесь?

Ответом ему стал грохот падения чего-то тяжелого и последующий звон стекла. А затем — разъяренное шипение, которое никак не могло принадлежать человеку. Шипение перемежалось треском разрываемой бумаги.

Миша сорвался с места, сжимая серп. Коридор тонул во мраке, лучики света пробивались только из-под двери маминого кабинета. Добежав до нее, Миша замер, прислушиваясь.

— …не смей трогать инвентаризационную опись! — голос матери звучал сдавленно, но удивительно гневно. — Положи на место, чешуйчатая образина! Это государственное имущество! Я буду жаловаться в Министерство культуры!

В ответ раздалось квакающее хихиканье и звук смачного пережевывания.

Миша не стал думать. Он вынес дверь плечом.

Картина, открывшаяся ему, достойна была кисти Иеронима Босха, если бы тот любил канцелярский стиль.

Кабинет Ольги Олеговны был разгромлен. Стеллажи повалены. Карточки каталога рассыпаны по полу белым ковром. Посреди этого хаоса, спиной к выходу, стояло нечто. Большое, покрытое зеленоватой, осклизлой шерстью, с длинными руками, свисающими до колен. Существо стояло на табуретке и деловито запихивало в огромную пасть портрет Пушкина в золотой раме.