История террора 1792-1794 гг. Том седьмой

Отрадно для историка иметь возможность завершить рассказ о стольких ужасах такими словами [29].

Примечания:

[1] См. т. V, книга XX, §§ II и IX.

[2] Мы подробно объяснили положения этого закона в т. I, примечание III; к нему и отсылаем наших читателей.

[3] Декрет от 3 апреля гласил следующее:

Национальный конвент, заслушав у решётки депутацию Генерального совета Парижской коммуны, разрешает Совету этой Коммуны, в трудных обстоятельствах, в которых находится общественное дело, присоединить к себе, в ожидании организации новой муниципальной власти, всех граждан, избранных для окончательного составления Генерального совета Коммуны.

[4] В конце этого тома читатель найдёт примечание, относящееся к этому второму периоду истории Парижской коммуны, который начинается в декабре 1792 года и заканчивается 19 августа 1793 года, когда была введена так называемая окончательная муниципальная власть. Начиная с этого времени, муниципальных выборов в Париже больше не было. Комитет общественного спасения, державший в своих руках все полномочия, даже те, которых королевская власть никогда не имела, присвоил себе право отзывать кого ему угодно из Совета Коммуны и собственной властью замещать вакансии, возникавшие там вследствие смерти естественной или насильственной, отзыва или отставки. До 9 термидора он отправил на гильотину шесть членов Совета и отстранил от должности около двадцати. После поражения Робеспьера и объявления его приверженцев вне закона девяносто шесть членов Коммуны, то есть более двух третей, погибли на эшафоте.

[5] В конце этого тома мы приводим примечание о доносах, сделанных 19 апреля Тисоном на нескольких членов парижского муниципалитета, которые, находясь в карауле в Тампле, выказали некоторое сострадание к несчастьям королевской семьи. Г-н де Бошен в четырёх томах, посвящённых им памяти Людовика XVII и Мадам Елизаветы, пролил новый свет на этот эпизод истории узников Тампля. Мы отсылаем наших читателей к этим рассказам, полным захватывающего интереса; сами же ограничиваемся публикацией нескольких неизданных подробностей о муниципальных чиновниках, на которых донёс Тисон, и о самом Тисоне.

[6] О строгости выдачи паспортов можно судить по следующему постановлению:

Заседание 4 апреля 1793 года.

Генеральный совет постановляет, что паспорта не будут выдаваться бывшим дворянам или священникам, а равно женщинам, не имеющим никакой необходимости путешествовать, и что вообще они будут выдаваться лишь негоциантам, за исключением случаев неотложных и непредвиденных, о которых будет докладываться Совету.

[7] См. т. VI, книга XXIX, § IX и книга XXX, § VIII.

[8] Вся эта первая часть прений в «Moniteur», № 99, крайне урезана. Мы восстанавливаем её по рассказу «Journal des Débats et Décrets», № 200, с. 103 и 104.

[9] «Moniteur», № 101, с. 93.

[10] Вот письмо, которое Серван в своей «Tableau militaire de la campagne de 1793» сохранил для нас.

Представители народа, составляющие Комитет спасения, — военному министерству и его помощникам.

Свобода, Равенство, Братство.

Идите вы к чёрту! Да пошлёт вам дьявол погибель, если вам нужны приказы, чтобы выдавать сёдла, когда вам было предписано поставлять лошадей! Нужны ли вам также приказы, чтобы вы выдавали уздечки?

ДАНТОН, РОБЕР-ЛЕНДЕ, КАМБОН-старший.

[11] Вот переписка, которой обменялись по этому случаю Клерфэ и французские генералы.

Господину генералу, командующему в Мобёже.

Сударь,

поскольку мы условились предупреждать друг друга за двадцать четыре часа, когда прекращение военных действий может быть прекращено с той или другой стороны, я должен предупредить вас, генерал, что обстоятельства не позволяют мне продлевать его далее и что вы можете рассчитывать на него ещё лишь двадцать четыре часа.

Главная квартира в Монсе, 7 апреля 1793 года.

В отсутствие Его Светлости господина фельдмаршала, принца ДЕ КОБУРГА,

КЛЕРФЭ.

Генерал, быть может, было бы полезно, чтобы перемирие, которое Дюмурье заключил с вами, ещё продолжалось, и тогда было бы возможно освободить лиц, которых исполнительная власть была вынуждена арестовать.

При продолжении прекращения военных действий я отправил бы в Париж начать переговоры и предложить обмен четырёх депутатов Национального конвента и министра Бёрнонвиля на тех самых лиц, которые содержатся сейчас в Париже.

Я был бы рад возобновить переговоры, которые обеспечили бы славу обеих армий, покой и спокойствие империи и Французской республики.

Рассчитываю на ваш скорый ответ.

Главнокомандующий Северной армией

ДАМПЬЕР.

8 апреля 1793 года.

[12] Мы разыскали в венских архивах следующее письмо, направленное принцем Кобургским графу Мерси-Аржанто; оно показывает состояние этих переговоров в начале мая.

Его Превосходительству господину графу де Мерси-Аржанто.

Главная квартира в Кьеврене, 3 мая 1793 года.

С величайшим удовольствием, господин граф, удовлетворил бы я просьбу, которую Ваше Превосходительство соблаговолили изложить мне в вашей записке от 13 апреля, включив в переговоры об обмене королевской семьи снятие печатей, наложенных на ваш парижский дом. Это было бы одновременно актом справедливости и благоразумия и следствием моего искреннего желания быть вам полезным. Но имею честь предупредить Ваше Превосходительство, что эти переговоры состояли до сих пор лишь в смутном и незначительном предложении, сделанном генералом Дампьером по собственному почину, без разрешения цареубийственных разбойников, держащих эту августейшую и несчастную семью в оковах. Ему отвечали также в общих выражениях, чтобы не компрометировать без пользы достоинство государя, и ограничились добавлением, что есть лишь один случай, который нет нужды называть, когда задержанные комиссары должны были бы трепетать за свою жизнь; а позже, по поводу нового требования и без упоминания об узниках Тампля, комиссарам в Бушене, сменившим четверых отправленных в Маастрихт, было написано, что судьба этих последних находится в их руках. Вот в чём состояли все переговоры. Если бы предстояло начать такие, которые имели бы основания и какую-либо видимость успеха, будьте уверены, господин граф, что я не забыл бы справедливого требования, которое Ваше Превосходительство соблаговолили мне направить.

Вся переписка с Дампьером и с комиссарами была сообщена нашему двору; ответа ещё нет.

КОБУРГ.

[13] Этот манифест и речь Барера находятся в «Moniteur», № 109. Как комментарий к мерам, принятым Конвентом, нам представляется интересным показать читателям конфиденциальный циркуляр, направленный несколько дней спустя Комитетом общественного спасения представителям в миссиях. Он доказывает, что в действительности носители исполнительной власти не были столь свирепы, сколь хотели казаться.

Представители народа, члены Комитета спасения, — представителям народа, депутатам при армии...

Граждане наши коллеги,

всем нам важно знать силы и намерения наших врагов. Хотя и не подобает вступать в политические переговоры, и мы должны заниматься лишь войной и развитием всех наших сил и национальной мощи, было бы, однако, весьма выгодно, если бы мы могли проникнуть в намерения воюющих держав; нужно бороться также и с политикой наших врагов.

Конвент не одобрил того, что двое из наших коллег завели слишком пространную переписку с генералом Кобургом. Он с нетерпением выслушал похвалы чувствам австрийского генерала и слишком явные старания убедить его; он усмотрел характер слабости в самих усилиях, которые наши коллеги прилагали, чтобы оправдать права нации; он счёл, что желать доказывать права нации — значит их ослаблять.

Мы не должны помышлять о переговорах, но не найдёте ли вы иногда случай вырвать тайну у наших врагов, не компрометируя национального достоинства и звания, которым вы облечены, и не ввязываясь в обсуждения, приличествующие лишь политическим агентам и стоящие ниже представителя народа?

Одни лишь обстоятельства могут предоставить вам драгоценные случаи, которых человеческая предусмотрительность не может предвидеть; просим вас не пренебрегать этим предметом переписки и сообщать нам то, что станет вам известно.

[14] В царствование короля Луи-Филиппа памятник генералу Дампьеру был воздвигнут на том самом месте, где он пал под огнём неприятеля.

[15] См. т. VI, книга XXVII, § IV.

[16] Мы разыскали в венских архивах письмо императора Франца, относящееся к переговорам, начатым Вурмзером с Жийо и Кюстином. Этот документ показывает странные иллюзии, которые питали в Вене относительно внутреннего состояния Франции:

Дорогой генерал от кавалерии граф Вурмзер,

узнав из вашего рапорта от 14 сего месяца о переговорах, которые вы ведёте как с комендантом Ландау Жийо, так и с генералом Кюстином, я должен обратить ваше внимание не только на поведение французского генерала, но и на нынешнее состояние самой Франции, чтобы хитрость первого не ввела вас в заблуждение и чтобы вы не подвергли себя риску потерять славу, справедливо приобретённую вашим мужеством и мудрым управлением вашими войсками. Франция объявила себя свободным государством; её генералы поставлены под начало комиссаров, приданных им Национальным конвентом; но ни те, ни другие не уполномочены без особого приказа Конвента вступать в переговоры с врагами Республики и тем более предпринимать шаги, конечным результатом которых был бы мир. В самой Франции царит такое смятение, что можно с основанием предположить, что французы не смогут в эту кампанию действовать с той энергией, которая была бы необходима, чтобы противостоять продвижению соединённых армий. Что же остаётся тогда французским генералам, как не обманывать нас притворными переговорами и вырывать у нас отсрочками те выгоды, которые даёт им их нынешняя слабость, чтобы дождаться подкреплений, которые им в конце концов должны прислать? Следует, следовательно, гораздо более стараться атаковать неприятельские войска как можно чаще и выбивать их с позиций, вместо того чтобы давать себя обманывать бесполезными переговорами и питать себя пустыми надеждами. Пока французские армии будут ещё в состоянии держаться в поле и не будут полностью рассеяны нашими, никакие переговоры, начатые с целью добиться полюбовной сдачи их крепостей, не увенчаются благоприятным результатом. Но если будет осуществлено рассеяние неприятельских армий, если будут приняты необходимые меры и подготовлены нужные средства, чтобы можно было подойти к неприятельским крепостям, тогда, возможно, сопротивление в них окажется слабым, и, следовательно, ими можно будет легко овладеть. Поскольку из рапорта принца Рёйсса от 10 сего месяца я увидел, что для поддержки ваших операций вам нужны подкрепления, я немедленно передал высшему придворному военному совету приказ отправить вам войска, предназначавшиеся для образования в Тироле резерва для Италии, и уведомить вас об этом, чтобы вы могли сделать нужные распоряжения для их использования.

Вена, 18 апреля 1793 года,

ФРАНЦ.

[17] Комитет общественного спасения рассудил так же. Вызванный в Париж, генерал Келлерман предстал перед Комитетом 17 мая и полностью оправдался. Торжественным декретом, изданным по докладу Комитета, было объявлено, что он никогда не переставал заслуживать доверия Республики. В конце тома читатель найдёт текст официальных документов, относящихся к этому делу.

[18] Это письмо гласило следующее:

Сент-Аман, 2 апреля.

Считаю нужным, дорогой мой Бирон, предупредить вас о неслыханном положении, в котором мы находимся: Дюмурье под арестом и сам приказывает арестовывать министра и комиссаров; Лилль и Валансьен полны депутатов; враги числом 60 000 человек, одержавшие победу, в двух лье от нас; нет провизии и нет фуража — вот до чего довели Республику; все генералы арестованы, кроме меня, потому что я ранен; Линьевиль, д'Арвиль, Буше и т. д. и т. д. Изменники, продающие Францию, приказывают арестовывать генералов, чтобы легче её выдать.

Какая разница с нашей участью, когда в Шампани мы предпочитали смерть оковам деспотов! Здесь представителей народа приводят в движение, быть может, без их ведома, и губят Республику. Прощайте, дорогой генерал; вот вы и осведомлены о нашем положении. Я подам в отставку; больной и раненый, я не могу с пользой служить здесь в таких обстоятельствах; сердце моё изъязвлено.

Главнокомандующий

ВАЛАНС.

[19] Чтобы обозреть положение всех армий Республики, нам следовало бы сказать слово о двух армиях — Восточных Пиренеев и Западных Пиренеев. Но эти две армии существовали ещё, так сказать, лишь на бумаге. Первые военные действия со стороны испанцев начались только 18 мая атакой лагеря в Тюире.

[20] См. т. VI, книга XXX, § II.

[21] В конце этого тома мы приводим три письма генерала Канкло, которые раскрывают подробности этой экспедиции.

[22] В конце тома мы приводим письмо Бийо-Варенна и Севеста от 29 марта. Оно дополняет сведения, содержащиеся в письмах от 22 и 23 марта, исходящих от тех же комиссаров и помещённых в «Moniteur» (№ 85 и 86).

[23] См. т. VI, книга XXX, § V.

[24] На следующий день после взятия Порника молодой вандейский начальник по имени Фламин, преданный хозяином, которому он доверился, был приведён к Куэффе, командиру национальной гвардии Порника. Тот без всякого суда убил его выстрелом из пистолета в упор.

[25] Сушю родился в Сент-Андре-де-Шато-Реньо, близ Тура, и был фискальным прокурором при сеньориальном суде, принадлежавшем родственнику Шаретта. После учреждения новых трибуналов он обосновался в Машкуле и совмещал должность стряпчего с должностью начальника канцелярии дистрикта.

[26] Среди жертв massacre в Машкуле различные конституционные власти имели своих представителей, а именно: 1) дистрикт: Жобер, вице-председатель; Шаррюо, Бетюи, администраторы; Юбен-Жирардьер, прокурор-синдик; Гарро, казначей. 2) Трибунал: Кавьезель, председатель; Массон, национальный комиссар; Шаррюо, секретарь. 3) Муниципалитет: Баре, мэр; Гильбо, прокурор-синдик; Буасси, Гёперу, Деланд, Фортино, Гри, члены совета коммуны; Безьян, секретарь. 4) Национальная гвардия: Вриньо и Барон, офицеры. 5) Конституционное духовенство: Маршесс, кюре Бурнёфа.

Бо́льшая часть подробностей, которые мы здесь приводим, взята из книги, полной любопытных фактов и интересных деталей, только что изданной в Нанте г-ном Альфредом Лалье под заглавием: «Le District de Machecoul, de 1788 à 1793».

[27] Выражение «чётки» дало повод к всевозможным выдумкам: утверждали, будто молитвы, известные под этим названием, произносились во время казни приспешниками Сушю; из этого заключали, будто убийцы хотели поставить эти убийства под покровительство религии. Ничего подобного не было; это выражение встречается в рассказах о нескольких массовых убийствах той эпохи: мы могли бы указать, в частности, на убийства в Бротто в Лионе. Естественно, что одни и те же выражения употребляются для обозначения одних и тех же вещей. Как республиканцев в Машкуле, так и роялистов в Бротто вели на длинных верёвках к полю, где для них была приготовлена яма, и там тоже ружейный огонь рассыпал эти человеческие чётки.

[28] Законами от 7 и 9 апреля уголовные трибуналы только что были наделены теми же полномочиями, что и парижский Революционный трибунал. По первому требованию департаментских администраций и тем более представителей народа они должны были перемещаться в главные города дистриктов, чтобы судить там, согласно закону от 19 марта, лиц, обвинённых в участии в контрреволюционных мятежах или бунтах. Их приговоры должны были приводиться в исполнение в течение 24 часов и без права обжалования в кассационный трибунал.

[29] Мы пожелали внести свой вклад в многочисленные публикации о войне в Вандее. В конце тома читатель найдёт некоторое число документов, которые мы считаем совершенно неизданными.

КНИГА XXXV. — МАРАТ ОБЪЯВЛЕН ОБВИНЯЕМЫМ.

I. Петиция секции Бон-Консей против Жиронды (8 апреля). — II. Петион разоблачает петицию, подготовленную секцией Хлебного рынка. — III. Робеспьер защищает петицию. — IV. Верньо выступает против нее. — V. Вечернее заседание 11 апреля, скандальная сцена, спровоцированная Маратом. — VI. Петион, оскорбленный Горой. — VII. Гаде требует декрета об обвинении Марата. — VIII. Декрет принят.

I

Обвинительная речь, с которой Робеспьер обрушился 3 апреля на Жиронду[1], имела огромный отклик у якобинцев и в секциях, слепо следовавших их внушениям. Решено было перейти от слов к делу. Секции Моконсей и Хлебного рынка встали во главе движения. Первая, которая по этому случаю приняла название Бонконсей, явилась прямо в Конвент, чтобы изложить свою программу; вторая, напротив, обратилась к сорока семи другим секциям, чтобы отправить своих делегатов к решётке лишь после того, как соберёт большое число присоединившихся.

В заседании 8 апреля оратор Бонконсей выражается так: Мы требуем преследовать во всех его разветвлениях заговор гнусного Дюмурье. Не только в его легионах были у изменника сообщники. Разве народ не имеет оснований полагать, что они были и в вашей среде, разве он не может обвинить тех, кто хотел спасти тирана, тех, кто своими клеветами на город Париж и народные общества хотел вооружить департаменты против этого города? Глас народа указывает вам на Бриссо, на Жансонне... При этом поименном указании Гора и трибуны аплодируют, правая возмущается и громкими криками требует прогнать от решётки дерзких петиционеров.

Монтаньяр Малларме, пробуя себя в роли, которую ему предстоит сыграть 31 мая, бросается на трибуну: Я напоминаю, говорит он, Собранию о принципах. Право петиций есть право священное. Петиционеры должны быть выслушаны. Разве вы, впрочем, не объявили, что члены этого Собрания могут быть объявлены обвинёнными и отправлены перед чрезвычайный трибунал? Я считаю обвиняемых невиновными, но когда граждане имеют мужество говорить вам правду, их нужно выслушать, при условии, что они не будут доносить безнаказанно; вот почему я требую, чтобы, будучи выслушаны до конца, они поодиночке подписали свой донос и чтобы он был передан в Комитет для завтрашнего доклада.

Покорённое подобным рассуждением, большинство забывает, что первейший долг собрания — заставить уважать себя; оно позволяет оратору продолжать свою речь и разворачивать проскрипционный список, составленный несколькими сотнями бунтовщиков.

Глас народа указывает вам на Бриссо, Жансонне, Гаде, Верньо, Барбару, Луве, Бюзо и прочих. Чего вы ждёте, чтобы поразить их декретом об обвинении? Вы ставите Дюмурье вне закона и оставляете его сообщников заседать среди вас! Вам недостаёт доказательств? Клеветы, которые они изрыгали против Парижа, свидетельствуют против них. Они изображали этот город очагом анархии, а между тем сами находятся в безопасности.

Оратор, повернувшись к крайней левой, заканчивает следующей концовкой, достойным завершением этого наглого манифеста:

На вас отечество возлагает заботу указать изменников. Пора сорвать с них неприкосновенность, ставшую свободубийственной. Поднимитесь, выдайте трибуналам людей, которых обвиняет общественное мнение; призовите меч закона на головы этих неприкосновенных, и благодарное отечество, даже когда вас уже не будет, благословит дни, в которые вы жили для его счастья.

Председатель Гарран-Кулон отвечает петиционерам: При господстве свободы и равенства все граждане подчинены закону. Конвент доказал, что признаёт этот принцип; но он знает также, что выражать общую волю надлежит всем. Конвент велит доложить себе о вашей петиции. Он приглашает вас к почестям заседания.

При этих последних словах в Собрании поднимается чудовищный шум. Нет! нет! — кричат справа, — они их не заслуживают. Прогнать от решётки этих наглецов! Но Гора настаивает на том, чтобы право петиционеров было подтверждено. Это нарушение священного принципа, восклицает Марат, вызывает эту скандальную сцену. Почему оспаривать у петиционеров право доносить на дурных граждан? Разве вы отказывались выслушивать тех, кто доносил на меня? Разве вы отказывали в почестях заседания агентам этой клики, которые приходили меня клеветать?

Большинство, всегда желающее доказать свою беспристрастность, не осмеливается отказать Марату в его требовании и предоставляет оспариваемые почести. Едва этот инцидент исчерпан, как тотчас возникает другой.

Обвинение, которое вы только что слышали, говорит один из членов правой, содержит лишь смутные утверждения; но есть одно слово, которое прежде всего необходимо уточнить. Петиционеры сказали вам: «Мы доносим вам на Гаде, Верньо и прочих». Я требую, чтобы они были обязаны немедленно сказать, кого именно они подразумевают под этим «и прочих».

Это предложение тотчас принимается, и председатель предлагает оратору петиционеров ответить на столь категорически поставленный вопрос:

Законодатели, говорит тот, не все имена изменников нам известны. Есть такие, которые писали своим друзьям, чтобы те арестовали ваших комиссаров; есть такие, которые развращали умы в департаментах. Мы знаем преступления, но не знаем их авторов; вот кого мы хотели обозначить словами «и прочие, и прочие».

Собрание не удостаивает затягивать инцидент и переходит к повестке дня. Но ссора не могла разрешиться отказом в рассмотрении; все чувствовали, что нужно идти до конца и заставить Конвент категорически высказаться по поводу взаимных обвинений, которыми обменивались обе партии; Жиронда решила на этот раз сама начать прения.

II

10 апреля Петион получает слово для внеочередного заявления и зачитывает с трибуны адрес, который секция Хлебного рынка распространяла по всему Парижу; это было лишь второе, пересмотренное и исправленное издание петиции Бонконсей[2].

Гора даёт Петиону прочесть адрес целиком и встречает его выводы самыми бурными одобрениями; но, когда чтение закончено, она хочет помешать оратору добавить свои комментарии. Его прерывают на каждом слове; громкими криками требуют выслушать Камбона, которому надлежит представить доклад от имени Комитета общественного спасения. Петион энергично отстаивает своё право и заявляет, что, раз он находится на трибуне, он никому не уступит места. Дантон яростно его обрывает и бросается со своей скамьи; самые решительные жирондисты устремляются, чтобы преградить ему путь. Тогда трибун поворачивается к своим противникам и, показывая им кулак: Вы всего лишь негодяи, восклицает он, я требую, чтобы вы сопроводили адрес, только что прочитанный Петионом, почётным отзывом. Это предложение вызывает неописуемый шум. Председатель Дельмас покрывает голову, и, когда молчание немного восстановлено, он выражается так:

Именно водворяя спокойствие в ваших совещаниях, вы спасёте отечество. Подобное зрелище, если оно повторится, заставит слышащих нас граждан отчаяться в спасении государства. Если Дантон хочет отвечать Петиону, добавляет он, он получит слово после него. Я напоминаю представителям народа об их клятве и их достоинстве; я приглашаю граждан на трибунах к уважению и молчанию. Петион, слово ваше.

Бывший мэр Парижа продолжает:

Я не наношу гражданам секции Хлебного рынка оскорбления, полагая, что столь поджигательская петиция, петиция, столь явно направленная к роспуску Национального собрания, есть их произведение. Достаточно известно, как добиваются в секциях этих адресов, с помощью которых подводят к грабежам и гибели Республики. Как, граждане, хорошо ли вы расслышали? Они говорят вам, что выражают волю всей Франции, они говорят вам, что здесь есть заговорщики, скупщики; они говорят вам, что большинство Конвента продажно; они обращаются к меньшинству, спрашивают его, может ли оно спасти отечество, и заявляют, что, если оно этого не сделает, они сами берутся его спасти! Разве мы были посланы сюда, чтобы нас поили оскорблениями, и разве не были бы мы виновны, если бы не покарали подобных негодяев! Как они намерены спасать отечество? Посредством разбоев и убийств?..

Здесь оратора яростно прерывают крики Горы; но бывший мэр Парижа, более чем когда-либо упоённый собственной особой, всё ещё считает себя тем Петионом, которого несли с триумфом в тот момент, когда несчастный Людовик XVI подвергался последним оскорблениям, и, нимало не смущаясь, продолжает так:

Общественное мнение развращают клеветами; надеются, что публика примет вопли за доказательства. Но кто в этом собрании мог бы заподозрить меня?