История террора 1792-1794 гг. Том седьмой

Депутаты в миссии при Северной армии — Лекеньо, Бельгард и Кошон, а несколько дней спустя Дюбуа-Дюбе и Брие — завязали с принцем Кобургским переписку, в которой имели неосторожность вступить с ним в обсуждение самих принципов Революции и того, как следует рассматривать поведение Дюмурье.

Эта переписка, к которой были приложены различные прокламации принца Кобургского, была сообщена Конвенту министром иностранных дел Лебреном. Но когда секретарь хотел зачитать австрийские документы, Робеспьер формально этому воспротивился. Хотя предложения о сделке, сказал он, поначалу и отвергаются с ужасом, есть умы, которые от частого их повторения могли бы к ним привыкнуть... Пора задушить эти опасные мысли, ибо во Франции есть не только аристократы, но и богатые эгоисты, готовые пожертвовать делом народа ради своих изнеженных наслаждений. Я требую, чтобы вы объявили смертную казнь трусам, которые предложили бы сделку с врагом; более того, я требую, чтобы авторы подобных предложений были объявлены вне закона.

Дантон сменяет Робеспьера, но говорит совсем иначе; он пользуется случаем, чтобы заставить Собрание пересмотреть декреты о всеобщей пропаганде, принятию которых он сам способствовал несколькими месяцами ранее.

Пора, говорит он, чтобы Конвент дал знать Европе, что он умеет сочетать политику с республиканскими добродетелями. Вы издали в минуту энтузиазма декрет, мотив которого был, без сомнения, прекрасен, поскольку вы обязывались оказывать покровительство народам, которые пожелали бы сопротивляться угнетению со стороны своих тиранов. Но этот декрет, казалось бы, обязывает вас оказывать помощь лицам, которые пожелали бы произвести революцию в Китае. Нужно прежде всего думать о сохранении нашего политического тела и созидать французское величие. Пусть Республика упрочится; Франция своими просвещением и своей энергией будет притягивать к себе другие народы. Граждане, это гений свободы запустил колесницу революции. Весь народ тянет её, и она остановится у пределов разума. Покажем, что мы достойны быть её возницами; декретируем, что мы не будем вмешиваться в то, что происходит у наших соседей; но декретируем также, что Республика будет жить. Осудим на смерть того, кто предложил бы сделку, кроме сделки, основанной на принципах нашей свободы.

Конвент аплодирует этому возврату к здравому смыслу, к истинным принципам; он единогласно принимает декрет, составленный Дантоном. Он гласит:

Национальный конвент объявляет от имени французского народа, что он никоим образом не будет вмешиваться в управление других держав; но он одновременно объявляет, что скорее погребёт себя под собственными развалинами, чем потерпит, чтобы какая-либо держава вмешивалась во внутренний строй Республики и влияла на создание Конституции, которую она желает себе дать.

Конвент декретирует смертную казнь всякому, кто предложил бы вести переговоры или договариваться с вражескими державами, которые предварительно не признали бы торжественно независимость французской нации, её суверенитет, неделимость и единство Республики, основанной на свободе и равенстве.

Робеспьер требует тогда, чтобы было ясно оговорено, что состоявшееся голосование не наносит ущерба присоединённым странам. Оно не может нанести им ущерба, отвечает Лакруа, поскольку эти страны составляют часть Республики.

Несколько голосов требуют простого перехода к повестке дня, но Дюко восстаёт против подобного решения, которое было бы настоящим отказом в правосудии. Вы, говорит он, связали веру французской нации; вы не можете сделать нацию клятвопреступницей... Это было бы изменой, вероломством, на которые вы неспособны.

Конвент, по предложению Лакруа и Дюко, толкует свой первый декрет следующим декретом:

Национальный конвент, по требованию, заявленному одним из его членов, чтобы Конвент объявил, что он не намерен наносить ущерб правам стран, присоединённых к Французской республике, и что он никогда не отдаст их тиранам, с которыми находится в войне, переходит к повестке дня, мотивированной тем, что эти страны составляют неотъемлемую часть Республики.

Через день, 15 апреля, переписка Брие и Дюбуа-Дюбе с Кобургом зачитывается в Конвенте и вызывает на всех скамьях живое неодобрение. Дюко и Бреар настаивают на том, чтобы как можно скорее прекратить скандальную полемику, которую комиссары Конвента затеяли с вражескими генералами. Они хотят, чтобы полномочия этих представителей, не сумевших поддержать достоинство французской нации, были немедленно отозваны.

Всякое предложение, способное показать иностранным державам твёрдую волю энергично вести войну, не могло не быть встречено Конвентом благосклонно. Поэтому он отзывает обоих своих комиссаров и, по предложению Барера, принимает манифест, обращённый ко всем народам и ко всем правительствам, с протестом против недостойного нарушения права народов, которое отдало Камю и его коллег в руки Австрии[13].

Оставалось лишь воззвать к силе оружия. Австрийцы одновременно угрожали Мобёжу, Лиллю, Валансьену, Конде, но довольно вяло; ибо они решили действовать лишь с крайней осмотрительностью. Они ждали, пока пруссаки овладеют Майнцем, довольствуясь до тех пор занятием сильной позиции на Шельде.

Дампьер, со своей стороны, следуя инструкциям исполнительной власти, держался в обороне и не рисковал ни одним движением, которое могло бы привести к генеральному сражению. Все свои заботы он прилагал к реорганизации своей армии и к восстановлению в ней той уверенности в себе, которую она утратила после поспешной эвакуации Бельгии и измены своего главнокомандующего. Ему приходилось обращать внимание на огромное пространство территории, ибо его командование охватывало сухопутную границу от Седана до Дюнкерка и побережье от Дюнкерка до устья Сены; ему нужно было, следовательно, бдить не только за предприятиями австрийцев, но и за действиями англичан, чей флот ожидали с минуты на минуту. Оставалось узнать, какой пункт побережья он атакует. В последних числах апреля он появился перед Дюнкерком, стремясь таким образом связать свои действия с действиями австрийской армии. Английский адмирал немедленно потребовал сдачи крепости; но Дюнкерк был вверен энергичному генералу, Паскалю Керенвейеру, который писал, с одной стороны, Конвенту: «Я упрям, как бретонец, я не капитулирую», а с другой — английскому адмиралу: «Сделайте мне честь атаковать меня; я буду иметь честь ответить вам по-военному; именно так заканчиваются ссоры между людьми нашего звания».

Можно было быть уверенным, что Дюнкерк окажет долгое сопротивление; но были основания опасаться за Конде, крепость довольно слабую, плохо снабжённую продовольствием и боеприпасами, перед которой Кобург к тому же сосредоточил большую часть своих сил. Уже 1 мая Дампьер начинает маневрировать, чтобы деблокировать этот городок; после нескольких стычек ему удаётся выбить врага из аббатства Виконь и из части лесов Сент-Амана; но его настигает пушечное ядро, оторвавшее ему бедро, и два дня спустя он умирает от раны.

Именно 10 мая Конвент узнаёт о славной смерти Дампьера; ему предлагают почести Пантеона; но по предложению Бреара переходят к повестке дня, мотивированной тем, что всякий француз, умирающий за свою страну, вечно живёт в памяти переживших его[14].

V

Смерть Дампьера оставила вакантным командование самой важной из армий Республики. Представители в миссии при Северной армии — Кошон, Бельгард, Дюбуа-Дюбе и Брие — предлагают Комитету общественного спасения прислать им опытного генерала и сообщают, что единодушное желание армии — в пользу Кюстина.

Комитет спешит удовлетворить эту просьбу и устами Барера объявляет 13 мая Конвенту, что он приказал исполнительному совету принять постановление, призывающее Кюстина к командованию Северной армией, а Ушара — к командованию Рейнской армией.

Барер пользуется случаем, чтобы произнести пышную похвалу генералу Рейнской армии, который один устоял против дипломатической мании, которой, кажется, охвачены все генералы Республики, и сумел установить в своём лагере самую строгую дисциплину.

Конвент утверждает постановление исполнительной власти, и, на своё несчастье, Кюстин принимает назначение. Быть может, оставаясь в Эльзасе и Пфальце, он ещё мог бы смягчить ошибки, совершённые им за последние три месяца; но после его отъезда они стали очевидны для всех. Эти-то ошибки нам теперь и предстоит рассказать.

Прусская армия, отвоевав Франкфурт[15], не тревожила Майнц сколько-нибудь серьёзно. Суровости зимы в соединении с дипломатическими осложнениями, возникшими между державами, участвовавшими в разделе Польши, обрекли её на полное бездействие. Австрийцы уже более пятнадцати дней как возобновили военные действия на Рёре, когда их союзники решились атаковать линию обороны французов на Наэ. Несколько дней спустя основная часть прусской армии перешла Рейн у Рейнфельда. Несмотря на несколько блестящих боёв, которые Кюстин и его помощники дали на подступах к Майнцу, они вынуждены были отступить за этот город, и 22 000 человек оказались в нём заперты без связи с остальной армией. Тем временем Кюстин, застигнутый врасплох на посту Оберфлесхайм, энергично оборонялся; но, слишком слабый, чтобы противостоять врагу, располагавшему силами, по меньшей мере втрое превосходившими его собственные, он вынужден был отступить к Франкенталю и уничтожить огромные военные склады, содержавшие все запасы Рейнской армии. Он на мгновение остановился в Ландау, затем должен был уйти за вейсенбургские линии, бросив таким образом все свои завоевания и оставив даже часть французской территории открытой для вторжений пруссаков.

Момент был, быть может, неудачно выбран для включения во Французскую республику стран, которые нашим солдатам только что пришлось покинуть; но Конвент стремился подражать римскому сенату, который выставил на продажу поле, где стоял лагерем Ганнибал. Уже 14 марта он объявил, что присоединяется к пожеланию, выраженному тридцатью двумя общинами, зависевшими от Пфальца и герцогства Цвейбрюккен, о присоединении к Франции. 30 марта, в тот самый день, когда французская армия отступала, бросая на произвол судьбы Майнц и его защитников, он декретом принял пожелание, свободно выраженное от имени свободных народов Германии делегатами Майнца, Вормса, Дюркгейма и восьмидесяти других городов и общин, собравшихся в Национальный конвент, и объявил, что отныне эти города и общины составляют неотъемлемую часть Республики.

Что окончательно обеспечило Кюстину полное доверие Конвента, так это позиция, которую он занял в момент, когда узнал об измене Дюмурье. Австрийский генерал Вурмзер направил генералу Жийо, командовавшему в Ландау, требование примкнуть к правому делу. Тот передал письмо Вурмзера своему непосредственному начальнику, который поспешил ответить следующей нотой:

Предложение генерала Вурмзера есть по меньшей мере бахвальство, ибо он воображает запугать или соблазнить предложением покровительства короля, его господина, французов, которым поручено защищать Ландау. Генерал Кюстин спешит сообщить ему, что французы не желают чьего бы то ни было покровительства и что армия, которой он командует, верная клятве, принесённой Республике, будет защищать свободу и равенство, преданные во Фландрии Дюмурье. Генерал Вурмзер слишком хорошо знает французскую нацию, чтобы не ведать, что двадцать четыре миллиона человек, её составляющих, не примут закона ни от кого[16].

Через несколько дней после написания этого письма Кюстин отправился к своему новому посту, оставив Ушару трудную задачу — спасти Майнц и возобновить наступление.

VI

Альпийская армия находилась под командованием Келлермана, чья главная квартира была в Шамбери. Во главе армии Приморских Альп стоял Бирон, проживавший в Ницце. Оба, особенно второй, были подозреваемы в приверженности Филиппу Эгалите; поэтому за ними пристально следили комиссары Конвента: Грегуар и Жаго — в Ницце, Эро-Сешель и Симон — в Шамбери.

Когда известие об измене Дюмурье достигло столицы Савойи, эти два последних делегата собрали войска; затем в горячей речи, в которой они обличали гнусное поведение главнокомандующего Северной армией, они призвали солдат возобновить клятву Республике. Армия выказала большое воодушевление; один лишь главнокомандующий сохранял выжидательную и довольно зловещую позицию. Представители народа в первый момент побоялись предпринять против Келлермана, весьма любимого своими войсками, несвоевременную демонстрацию и не стали принуждать его объясниться категорически. Нужно было застигнуть врасплох сокровенную мысль генерала, и вот на какую, довольно неблагородную, хитрость решились. Трое других комиссаров Конвента — Лежандр, Ровер и Базир — находились в Лионе: Эро-Сешель написал им доверительно, чтобы они задержали курьера, отправленного Келлерманом в Париж, ознакомились с письмами, которые этот курьер повезёт, и прислали ему, Эро, копию тех из них, которые покажутся им компрометирующими. Одновременно он вручил генералу Альпийской армии безразличное, показное письмо, адресованное Роверу, которое курьеру было приказано передать при проезде через Лион в собственные руки адресата. Расставив таким образом ловушку, комиссары в Шамбери стали ждать. Три дня спустя, получив от своих лионских коллег несколько писем, которые те сочли нужным перехватить, они явились с большой помпой производить обыск в бумагах Келлермана; но после четырёх часов тщательнейшего исследования они вынуждены были признать и провозгласить полную невиновность генерала[17].

Бирон находился в положении гораздо более трудном, чем Келлерман; его отношения с герцогом Орлеанским были совершенно близкими, и они только что получили новое подтверждение с прибытием в главную квартиру в Ницце второго сына этого принца в качестве генерал-адъютанта, подполковника.

Первой депешей, которая могла заставить Бирона заподозрить, что в Париже происходят серьёзные события, было постановление Комитета общей обороны, предписывавшее арест герцога де Монпансье. Это постановление не сопровождалось никаким пояснительным письмом.

В тот самый момент, когда Бирон только что получил депешу Комитета, он встретил принца в своей передней; он сделал ему знак войти, и, когда они остались одни, показал роковой приказ. «Касается ли он только меня?» — спрашивает его молодой офицер. — «Только вас. Остальной вашей семьи не упоминают, и, будь это общей мерой, я полагаю, мне бы о том сообщили. Есть ли у вас бумаги, которые могут вас скомпрометировать? Пойдём рассмотрим их и сожжём, прежде чем их опишут и опечатают. Ах! моё положение ужасно; я тысячу раз предпочёл бы получить пулю в лоб, чем такое поручение! но поспешим с самым неотложным». Они спешат отправиться на квартиру принца и уничтожить несколько бумаг, в том числе два письма герцога Шартрского. Молодой генерал не скрывал в них от брата отвращения, которое испытывал, видя, как дело, которому они оба посвятили себя, компрометируется столькими крайностями, и желание от него отойти.

Едва эти письма были уничтожены, как к герцогу де Монпансье явились муниципальные власти Ниццы, предупреждённые самим Бироном; но они уже ничего не нашли для опечатывания; пришлось довольствоваться производством ареста принца.

В тот же вечер узник под конвоем жандармского офицера отправился по дороге на Париж, как предписывал приказ Комитета общей обороны. Но, прибыв в Экс, он должен был повернуть назад до Марселя, где был заключён сначала в форт Нотр-Дам-де-ла-Гард, а затем в форт Сен-Жан. Его отец и младший брат вскоре присоединились к нему.

До 15 апреля в Ницце ничего не просочилось о событиях, совершившихся в Сент-Амане и в Париже. Однако Бирон кое-что о них знал, ибо получил 12-го с особым курьером письмо от своего друга, генерала Валанса, извещавшее его об аресте комиссаров Конвента[18] и дававшее предчувствовать вооружённое выступление Дюмурье; но он ничем этого не выдал и ждал событий. Наконец прибыли и декрет, ставивший вне закона главнокомандующего Северной армией, и депеши министра, сообщавшие о бегстве изменника. Колебаться больше было нельзя. Бирон поспешил передать представителям народа письмо Валанса и написать Конвенту письмо, полное изъявлений преданности. Тем не менее некоторое время спустя поведение Бирона показалось Комитету общественного спасения подозрительным. Его отправили командовать армией, предназначенной действовать против повстанцев Пуату и Бретани, — армией, которая в тот момент была представлена лишь несколькими малочисленными отрядами, разбросанными по огромному пространству территории и почти столь же недисциплинированными, как и шайки, с которыми им предстояло сражаться[19].

VII

В предыдущем томе мы рассказали о начале восстания на Западе[20]. Возобновим наш рассказ там, где мы его оставили, то есть в момент, когда департаментские власти решают повсюду перейти в наступление, чтобы уничтожить в зародыше мятеж этих крестьян, плохо вооружённых, без вождей и без боеприпасов.

Некоторое число комиссаров Конвента, посланных в начале марта для ускорения набора трёхсот тысяч человек, находилось на театре беспорядков в момент их начала. Это были, в частности: Бийо-Варенн и Севест — в Ренне, Фуше и Вилье — в Нанте, Шудьё и Ришар — в Анжере; повсюду они давали сильный толчок продвижению республиканских войск.

Колонна выходит из Бреста 21 марта под командованием генерала Канкло, направляется к Сен-Поль-де-Леону и за восемь дней уничтожает повстанческие шайки и восстанавливает спокойствие во всей нижней Бретани[21].

Другая колонна отправляется из Ренна под командованием Бейссера; представители народа Бийо-Варенн и Севест её сопровождают. Она направляется к Редону и Ла-Рош-Бернару, где встречает мало сопротивления, и последовательно занимает все посты, удерживаемые мятежниками на Вилене. Первый очаг мятежа, Ла-Рош-Бернар, взят обратно без боя вечером 29 марта. Один из убийц Совёра немедленно предстаёт перед военной комиссией, и его судят при свете факелов. Ему отрубают голову на казённой части двенадцатифунтового орудия. Труп остаётся выставленным в течение сорока восьми часов[22].

В департаменте Кот-дю-Нор образовалось лишь одно сколько-нибудь значительное скопище, между Монконтуром и Ламбалем. Нескольких батальонов национальной гвардии оказалось достаточно, чтобы рассеять мятежников. Наконец, 26 марта две колонны общей численностью 900 человек выступают из Ванна с артиллерией и выбивают повстанцев из городка Рошфор, выведя из строя от 150 до 200 человек.

К 1 апреля из пяти департаментов Бретани лишь один — департамент Нижней Луары — мог ещё внушать серьёзные опасения. Притом не за часть, расположенную на правом берегу Луары, а лишь за ту, что находится на левом берегу и образует так называемую страну Рец. Эта местность с самого начала восстания не переставала быть театром кровопролитных боёв и ужасающих возмездий. Машкуль стал центром мятежа. После нескольких безуспешных попыток примирения, о которых мы говорили выше[23], синие, допущенные было в состав комитета обороны, вынуждены были скрываться, и белые, с Сушю во главе, остались хозяевами города. Первым их действием было опубликование следующей прокламации:

Народ страны Рец и прилегающих земель, собравшийся сам собою в качестве корпуса нации в городе Машкуле, дабы остановить разбой, сбросить иго тирании и вновь обрести свои права и собственность, которых он был лишён силой и насилием разбойников, узурпировавших законную власть, наложивших святотатственные руки на особу лучшего из королей и разрушивших монархию, правосудие и религию, объявляет перед лицом неба и земли, что он не признаёт и никогда не признает иного, кроме короля Франции, своего единственного и законного государя, которому клянётся в повиновении и верности; что он не признаёт более ни так называемый Национальный конвент, ни департаменты, ни дистрикты, ни муниципалитеты, ни клубы, ни национальные гвардии.

Первая атака из главной квартиры в Машкуле направлена против Порника. Воспользовавшись отсутствием национальных гвардейцев, ушедших в окрестности охранять прибытие обоза с зерном, белые, числом от трёх до четырёх тысяч, подходят к самым воротам города, не встретив ни поста, ни часового. После перестрелки, длившейся несколько минут, они проникают в город; но вскоре, забыв все правила осторожности, они принимаются грабить и пить; многие падают замертво пьяными на углах улиц и не способны оказать ни малейшего сопротивления, когда в семь часов вечера появляются ушедшие утром национальные гвардейцы: те легко одолевают этих рассеявшихся и перепившихся захватчиков и убивают двести человек[24].

Уцелевшие участники этой стычки обрушились на своего командира, маркиза де Ла-Рош-Сент-Андре, которому с большим трудом удалось спастись от их ярости.

Шаретт до тех пор делил с ним командование всей страной. Оставшись один, он спешит отомстить за неудачу, понесённую его людьми при Порнике. 27 марта он вновь занимает этот городок после довольно оживлённого сопротивления и в тот же день сообщает о своей победе роялистскому комитету Машкуля в письме, где, по иронии, заимствует несколько выражений из демагогического словаря:

Братья и друзья, мы взяли Порник с помощью Верховного существа за полчаса. Так как разбойники этого места укрылись в разных домах, откуда могли причинить нам много зла, я не нашёл иного средства, кроме огня, чтобы выгнать этих мерзавцев из их нор. Вы найдёте, быть может, меня суровым в моих действиях; но вы знаете, как и я, что необходимость есть долг. Потери врага составляют около 60 человек. Мы имеем лишь двух раненых, притом один ранен по собственной вине. Вы получите завтра 18-фунтовую пушку и камнемёт, взятые нами в Порнике.

Мы, братья и друзья, преданы правому делу до самой смерти.

Шевалье ШАРЕТТ, командующий.

Порник, 27 марта 1793 года.

Тем временем шайки вооружённых крестьян рыскали по округе, захватывая всех синих, проживавших в стране, и доставляя их в Машкуль; но часто пленники не достигали места назначения. В частности, четверо патриотов было убито в Бурнёфе; четырнадцать пленных, следовавших из Пор-Сен-Пера, были зарезаны 27 марта при входе в Машкуль, прежде даже, чем их успели взять под стражу.

Вскоре тюрем становится недостаточно, чтобы вместить всех несчастных, которых туда набивают. Комиссия, учреждённая и возглавляемая Сушю[25], устраивается, чтобы судить их, или, вернее, указывать тех, кто должен быть умерщвлён. 3 апреля — день ужасной памяти для западных областей — пятьдесят восемь узников[26] связаны друг с другом длинной верёвкой, которая, как говорили исполнители этой печальной трагедии, образовывала чётки, выведены в поле, где заранее вырыта широкая яма, и расстреляны[27].

Эти убийства некоторые ультрареволюционные историки ставили в параллель с сентябрьскими убийствами в Париже, с убийствами, приказанными в Лионе и Нанте Фуше и Каррье. И те и другие должно заклеймить одинаковым осуждением; но нужно также признать, что в каждом из этих трёх городов число жертв было примерно вдесятеро больше, чем число несчастных, погибших в Машкуле и в стране Рец. В этих ужасных войнах возмездий, где друг другу отвечают лишь ударами чудовищных жестокостей всякого рода, историк, чтобы быть справедливым, вынужден подсчитывать число жертв и возлагать наибольшую долю ответственности на ту партию, которая принесла их больше.

Впрочем, убийства в Машкуле недолго оставались безнаказанными; Бейссер, помощник Канкло, овладел этим городом менее чем через пятнадцать дней после событий, которые мы только что рассказали. Сушю и его главные сообщники были схвачены, судимы и казнены в течение двадцати четырёх часов после занятия города республиканцами[28].

В Анжу и в нижнем Пуату война продолжалась с переменным успехом. Победа, можно сказать, каждый день переходила из одного лагеря в другой, благоприятствуя то синим, то белым, смотря по тому, которая из двух армий умела выдержать первый натиск противника; ибо паника играла большую роль во всех столкновениях. Национальные гвардейцы были не намного более привычны к огню, чем пуатевинские крестьяне; часто они обращались в бегство, несмотря на усилия старых офицеров, присланных им из Парижа; затем, чтобы оправдаться, они обвиняли в измене этих самых офицеров и доносили на них представителям народа в миссии, а при случае и Конвенту.

Вандейская армия рассеялась на время пасхальных праздников (первые дни апреля); но вскоре она появилась вновь, как по волшебству, многочисленнее, чем когда-либо. При этом возобновлении военных действий несколько отрядов выступили во главе с бывшими дворянами, уже служившими прежде: д'Эльбе, Боншаном, Лескюром; тогда как другие шли под командованием первых вождей восстания — Стоффле, Катлино и прочих. Все они соединились, чтобы атаковать генерала Беррюйе, стоявшего в Шемийе; но тот разбил их и преследовал до Бопрео. Вскоре они взяли реванш, внезапно обрушившись на маленькую армию Кетино, состоявшую большей частью из национальных гвардейцев Мена и Луары. Именно в этом последнем деле Ларошжаклен впервые выступил во главе своих крестьян. Перед боем он обратился к ним со знаменитыми словами, которые могут служить девизом для всех военных, без различия партий: «Пойдём искать врага. Если я отступлю — убейте меня; если я пойду вперёд — следуйте за мной; если я погибну — отомстите за меня».