История террора 1792-1794 гг. Том седьмой

Республика, сказал он, может быть основана лишь на добродетели; добродетель не может допустить забвения первых начал справедливости. В обвинении, выдвинутом против Марата, есть лишь пристрастность, мщение, несправедливость, дух партии; оно лишь продолжение системы, поддерживаемой за счёт государственной казны фракцией, которая уже давно распоряжается нашими финансами и силой правительства и стремится отождествить Марата, которому ставят в упрёк преувеличения, со всеми друзьями Республики, ему чуждыми. Во всём этом деле я вижу лишь дух фельянов, умеренных и всех этих подлых убийц свободы, лишь гнусную интригу, сплетённую, чтобы обесчестить патриотизм. Я с презрением отвергаю предложенный декрет об обвинении.

Ланжюине представил противоположность мнению Робеспьера и резюмировал претензии большинства:

Марат, сказал он, прямо, недвусмысленно, публично, устно и письменно провоцировал восстановление тирании, требуя диктатуры и триумвирата. Он призывал кинжал на представителей народа; он проповедовал анархию, грабёж и убийство; он сделался вечным оскорбителем, заурядным клеветником всех государственных должностных лиц. Эти факты никому не неизвестны; я не признаю за собой права миловать, я был бы трусом и изменником отечеству, если бы не сказал: обвинение имеет место.

Из всех голосовавших один Дюбуа-Крансе имел верное предвидение будущего: Вы, сказал он, повернувшись к правой, дали этому человеку, чьё существование было долго загадкой, вес, которого он не искал. Вы сочли полезным напугать народ департаментов мнимой сектой маратистов, чтобы разом бросить насмешку и клевету на патриотизм Горы, на эту Гору, которую я населяю, на эту Гору, которая совершила Революцию и которая её спасёт. Вы составили донос на Марата, которого следовало оставить одного с его причудами, часто весьма прозорливыми. Этот донос нелеп: Марат будет оправдан, признан невиновным, и народ с триумфом принесёт его обратно в эту ограду.

События доказали истинность этого пророчества, но Собрание зашло слишком далеко, чтобы отступать.

Несмотря на вопли трибун, которые в течение девяти часов не умолкали ни на мгновение, двести двадцать голосов высказались за декрет об обвинении, девяносто два — против; семь депутатов потребовали отсрочки, сорок один воздержался.