История террора 1792-1794 гг. Том седьмой

V

На следующий день, в четверг 11 апреля, текущие дела, чтение депеш министров, генералов и представителей в миссиях поглощают весь день; приходится перенести на вечер обсуждение противоречащих друг другу предложений Петиона и Робеспьера. На эти вечерние заседания депутаты приходили возбуждённые утренними прениями, утомлённые дневными трудами, разгорячённые трапезой, с которой едва встали. Из-за полумрака, царившего в зале, надзор за трибунами был гораздо труднее. Пьяные люди, заполнявшие их, свободнее вмешивались в обсуждение и оскорбляли представителей с большей безнаказанностью, чем обычно. Поэтому эти заседания всегда были очень бурными, но никогда беспорядок не доходил до такой степени, как в этот раз.

При возобновлении заседания правая требует для Гаде слова, обещанного ему накануне; но Марат уже завладел трибуной и, не считаясь с предупреждениями председателя Тюрио, предаётся своим обычным бредням. Правая сначала проявляет терпение, но вскоре приходит в волнение и бросает самые яростные выпады Горе. Та отвечает с привычной резкостью. До чего доходят угрозы с обеих сторон? Никто не может сказать. Внезапно несколько членов правой бросаются к противоположным скамьям; во главе их Дюперре, размахивающий тростью со стилетом.

— Против нас обнажают шпагу! — кричат друзья Марата; — председатель, отправьте убийцу в Аббатство.

Но Тюрио прежде всего старается унять шум, делая вид, что не замечает насильственного действия, о котором ему сообщают; монтаньяры, взбешённые тем, что один из них выказывает такое равнодушие в момент, когда право и разум на их стороне, обрушивают на него поток брани:

ОДУЭН. — Председатель, исполняйте ваш долг; призовите убийцу к порядку.

ПАНИ. — Председатель, это вас самого прежде всего следует призвать к порядку.

ДАВИД. — Председатель, отправьте же в Аббатство негодяя, который обнажил шпагу.

МАРАТ. — Председатель, я требую слова против вас. Я вношу предложение по порядку ведения.

ФЕРО. — И я тоже вношу: пусть больше не будет вечерних заседаний.

МАРАТ. — Я требую отмщения! Я требую правосудия.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. — Марат, вы не имеете слова.

МАРАТ. — Я его требую у вас.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. — Я не желаю вам его предоставлять.

МАРАТ. — Вы мне его дадите; я его возьму.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. — Марат, я в двадцатый раз призываю вас к порядку.

Друг народа наконец решается уступить трибуну Дюперре, который просит объяснить своё поведение. Этот депутат был земледельцем из окрестностей Апта; грубая и прямая натура, неукротимое мужество, безграничная преданность друзьям, непримиримая ненависть к демагогам — таковы были отличительные черты этого лица, которое ещё не раз появится в ходе этой истории.

— Я прошу, — говорит он, — Конвент и трибуны...

— Вы унижаете национальное представительство! — кричат ему справа.

— Да, я прошу трибуны оказать мне милость выслушать меня, потому что уже давно здесь ни один член не может говорить, не получив на то позволения трибун. Граждане, вот уже девятнадцать месяцев, как в Законодательном собрании я начал борьбу с двором и фельянами; с открытия Конвента я борюсь с ордой негодяев, которые трудятся над гибелью общественного дела. Вот уже два часа, как член, не имевший слова, занимает трибуну; вот уже два часа, как эта сторона — и он указывает пальцем на левую — обращает к председателю самые яростные выкрики; я бросился вперёд с несколькими друзьями, чтобы поддержать закон; я оказался лицом к лицу с членом, у которого в руке был пистолет; я увидел себя под угрозой, и в минуту исступления я выхватил шпагу. Но если бы я имел несчастье поднять руку на представителя народа, у меня оставалось ещё одно оружие — я пустил бы себе пулю в лоб. Вот что я должен был вам сказать.

Предлагают перейти к повестке дня по этому инциденту; несмотря на вопли трибун, она принимается.

— Это отказ в правосудии! — восклицает Гора, — Дюперре — убийца и клеветник.

Робер, Фабр д'Эглантин, Робеспьер-младший требуют, чтобы Дюперре назвал члена, угрожавшего ему пистолетом. Шум возобновляется в зале и на трибунах. Тюрио, выбившись из сил, восклицает: Заявляю, что не могу выдержать такой тирании! И покидает кресло.

Дельмас, титулярный председатель, сменяет его и вновь ставит на голосование повестку дня. Она принимается во второй раз; заседание закрывается в полночь.

Что за прения и что за сцены! Конвент — поистине та арена гладиаторов, о которой говорил Дантон; при каждом движении, волнующем Собрание, чувствуется, как все сердца бьются ненавистью и гневом; угадываешь под одеждой оружие, которое каждый носит при себе и которое может в любой миг обратить против противников или против самого себя.

Это была смертельная борьба, которая не могла долго длиться. Все это чувствовали. Кто станет победителем? У жирондистов было право; у монтаньяров — сила. Но что может право против силы? Ничего, кроме как протестовать и умереть.

VI

В пятницу 12 апреля сцена почти столь же скандальная, хотя и менее бурная, послужила прелюдией к возобновлению прений. Член военного комитета Пультье объявил, что ему поручено зачитать допрос генералов Стенгеля и Лану; но он предпослал этому чтению следующие соображения:

— Удалённый от места, где совершилась измена, оторванный от свидетелей, которые могли бы дать ему сведения, мало знакомый с местными условиями, не имея никаких копий приказов, ваш комитет оказался словно в неведомой стране, а обвиняемые, напротив, воспользовавшись нашим положением, стали хозяевами поля боя. Сколь бы виновны они ни были в нашей совести, они вышли из наших рук невинными, и мы, судя по их ответам, едва ли не готовы вынести им благодарность. Именно солдат вы должны спрашивать о поведении генералов; именно они пострадали от их трусости или от их сговора с врагом, именно они могут просветить вас в этом лабиринте ужасов и измен. Обвиняемые генералы и их сообщники всегда вас обманут; но солдаты, которые суть подлинный народ армий, никогда вас не обманут; они предтечи потомства. Никогда история не отменяла их суждений; напротив, она собирала их бесхитростные свидетельства, чтобы изобразить Тюреннов и Катина. Поэтому я требую, чтобы ваши комиссары при Северной армии произвели строгое расследование поведения обвиняемых генералов, чтобы они собрали все документы, чтобы они прошли по казармам, выслушали всех свидетелей и дали нам возможность отправить виновных в Революционный трибунал, который учинит скорый и добрый суд над виновниками наших бедствий. Военный комитет исчерпал все средства узнать истину; но эти средства ничтожны, а впрочем, вы знаете, как и я, что в комитетах находят пагубную склонность к снисходительности, из-за которой Республика оказалась на волосок от гибели.

По мере того как Пультье произносил свою речь, все с удивлением переглядывались; никто не мог понять, как это комитет явился на трибуну с горькой критикой своих собственных решений. Но всё разъясняется, когда Лекуантр, прервав оратора, разоблачает обман. Пультье выдал за исходящие от комитета соображения, которые принадлежали ему самому: коллеги поручили ему попросту, в отсутствие настоящего докладчика, зачитать допрос двух генералов.

Петион требует порицания депутату, который столь странно злоупотребил своим поручением.

— А я, — отвечает Робеспьер, — предлагаю порицание тем, кто покровительствует изменникам.

ПЕТИОН. — Я первый требую, чтобы изменники и заговорщики были наказаны!

РОБЕСПЬЕР. — И их сообщники!

ПЕТИОН. — Да, и их сообщники, и вы сами. Пора наконец, чтобы все эти гнусности кончились; пора, чтобы изменники и клеветники сложили свои головы на эшафоте. Я беру здесь на себя обязательство преследовать их до смерти.

РОБЕСПЬЕР. — Отвечай на факты.

ПЕТИОН. — Тебя-то я и буду преследовать.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ТЮРИО. — Я занял кресло лишь потому, что в Собрании царило спокойствие. Вчера я председательствовал восемь часов; если спокойствие не восстановится, прошу Конвент заменить меня.

ПЕТИОН. — Требуйте от Конвента соблюдать спокойствие и достоинство, которых требуют обстоятельства, и вы не будете так изнурены усталостью, как сейчас. Невозможно долее терпеть все эти гнусности. Честному человеку невозможно сдержать негодование, когда он видит, как его нагло оскорбляют существа, заклеймённые печатью отвержения. Да, я клянусь преследовать изменников! Да, нужно будет наконец заклеймить Робеспьера раскалённым железом, предназначенным для клеветников. Что означают эти вечные доносы на людей, которые всегда дышали одной лишь свободой? Нужно наконец, чтобы народ узнал тех, кто под маской ложного патриотизма обманывает его, сбивает с пути и толкает в пропасть. Я успокоюсь лишь тогда, когда увижу, как эти люди, которые хотят погубить Республику и, если бы их слушали, погубили бы её, сложат свои головы на эшафоте. Мы не должны терпеть, чтобы нам беспрестанно угрожали кинжалом убийц...

При этих словах гроза, грохотавшая на вершинах Горы с того момента, как Петион поднялся на трибуну, разражается самыми яростными выкриками.

— Ты не всегда говорил таким языком.

— Замолчи, диктатор 10 августа!

Марат жестикулирует и вопит; Давид бросается в середину полукруга и, обнажив грудь, восклицает: — Я требую, чтобы вы меня убили!

Петион не удостаивает ответом этого маньяка, который оставил свои кисти, чтобы молоть красное, по его собственному выражению[7]. Он возвращается к Пультье, против которого требует порицания за то, что тот выдал свои собственные замечания за замечания военного комитета. Это всё те же фальсификаторы, те же клеветники; это всё те же бывшие дворяне, те же бывшие священники...

— Скажите уж сразу: бывшие монахи, — отвечает Пультье, — я им был, но вот уже восемнадцать месяцев как я на границе.

— Это всё те же люди, которые притязают на монополию патриотизма, а мы, патриоты 89-го и 91-го, мы, которые были под кинжалами на другой день после дела на Марсовом поле, низведены в разряд умеренных; нас обзывают роялистами и изменниками.

Эти последние слова возвращали прения к петиции Хлебного рынка и к доносу Робеспьера. Собрание выслушивает извинения, которые Пультье бормочет с трибуны, чтобы смягчить обман, в котором он был уличен; оно отправляет Стенгеля и Лану в Революционный трибунал и предоставляет слово Гаде[8].

VII

Земляк Верньо одно за другим разбирает обвинения, которым он и его друзья подверглись, и опровергает их сильной и неотразимой логикой. Но Гаде по темпераменту был гораздо более воинствен, чем великий жирондистский оратор; поэтому, долго защищаясь, он переносит затем атаку на вражескую территорию. Он нападает на Дантона и Марата. Первому он ставит в упрёк его близкие связи с Дюмурье: Когда, говорит он, этот генерал приехал в Париж после своей аргоннской кампании, я видел его несколько раз в Комитете и один-единственный раз в чужом доме, у Тальма. Я пробыл там лишь полчаса; меня уже не было, когда Марат и его приспешники явились подвергнуть его допросу, о котором столько говорили[9]. Кто тогда составлял его свиту, кто сопровождал его в театрах? Сантер, Фабр д'Эглантин и ваш Дантон.

— А! ты обвиняешь меня! — восклицает последний, — ты не знаешь моей силы.

По рёву, который издал Дантон, Гаде понимает, что поразил его в самую грудь; тогда он обращается против другого своего противника, Марата; свалив льва, он хочет раздавить гадину. Чтобы нанести ему последний удар и внушить Собранию тот ужас, который вызывает в нём ядовитый газетчик, он читает адрес, исходящий из клуба якобинцев, подписанный Другом народа и начинающийся так:

Друзья, мы преданы; к оружию, к оружию! Вот Дюмурье идёт на Париж, чтобы подать руку преступной фракции, которая обожествляла этого гнусного человека! Но это не самая большая опасность. Контрреволюция — в правительстве, в Национальном конвенте. Именно там преступные делегаты держат нити заговора, сплетённого с ордой деспотов. Вперёд, республиканцы, вооружимся!..

Огромное большинство Собрания не желает слушать дальше и встаёт в негодовании; Гора остаётся неподвижной; один Марат стоит; он обводит все части зала своим наглым взглядом, скрещивает руки и говорит: Это правда.

Услышав, как чудовище признаёт и подтверждает этот призыв к мятежу, все, кто в Конвенте не записан под знамёна самой неистовой демагогии, отвечают криками ярости: Марата в Аббатство! — Декрет об обвинении Марата!

Но тот бросается на трибуну; его появление встречают бешеными аплодисментами галереи:

— Именно потому, что я разоблачил действительный заговор, меня обвиняют в том, что я стою во главе заговора мнимого; именно потому, что я требовал головы Эгалите-сына, головы так называемого регента, головы всех мятежных Капетов, меня хотят принести в жертву. Пора, чтобы заговорщики были разоблачены и погибли под мечом закона. Что касается сочинения, о котором вам донесли, я признаю, что оно подписано мной. Я в течение семи-восьми минут был председателем общества якобинцев. Мне подали сочинение, которого я не читал; на нём стояли подписи секретарей, и, не зная его содержания, я поставил свою подпись, чтобы засвидетельствовать, что оно исходит от общества.

Огромный взрыв хохота встречает это странное оправдание.

— Впрочем, — продолжает Марат, — принципы, содержащиеся в этом сочинении, я признаю.

Снова, и с большей силой, требуют декрета об обвинении. Дантон и Тюрио требуют, напротив, передачи в Комитет законодательства, который рассмотрит факты и сможет в течение двадцати четырёх часов составить доклад.

Лакруа, поддерживая это предложение, высказывается за то, чтобы Марат был немедленно взят под стражу и отправлен в Аббатство. На этом решении и останавливается Собрание. Но прения, касавшиеся Пультье, а затем Марата, заняли весь день. Было больше девяти часов вечера, когда Конвент смог закрыть заседание.

Тотчас группа монтаньяров окружает Друга народа; к ним вскоре присоединяется некоторое число завсегдатаев трибун, которые, скользя вдоль колонн или спрыгивая с галерей, проникают в пространство, отведённое депутатам. Эта плотная масса подходит к одной из дверей зала. Часовые хотят воспрепятствовать выходу Марата. Готова вспыхнуть потасовка; бегут за дежурным офицером, который приходит с копией только что полученного им декрета. Но обнаруживается, что в спешке председатель Конвента и министр юстиции забыли его подписать. Это лишь клочок бумаги, говорят представителю вооружённой силы друзья Марата; остерегитесь совершить незаконный арест.

Ошеломлённый криками, раздающимися вокруг, и боясь взять на себя ответственность, офицер пропускает Марата, который отправляется прятаться в свой обычный погреб. Оказавшись в безопасности, он направляет Конвенту письмо, в котором бросает ему вызов и заявляет, что считает изданный против него декрет следствием свободубийственного заговора[10]. Это письмо приходит в начале заседания 13 апреля. Терпеливо выслушав его чтение, Конвент переходит к повестке дня и предоставляет слово докладчику Комитета законодательства, Делоне-младшему.

VIII

Едва тот успевает прочесть несколько строк своего изложения, как его яростно прерывает Гора. — Я требую, — восклицает Бентаболь, — чтобы доклад делали не враги Марата. — Заявляю Собранию, — отвечает Делоне, — что доклад был полностью прочитан в Комитете законодательства и единогласно одобрен.

Конвент передал на рассмотрение своего Комитета не только донос Гаде, но и все те, которые были сделаны ранее против Марата и которые за четыре с лишним месяца накопились в папках Комитета. Вот почему обвинительный акт касался одновременно и адреса якобинцев, и нескольких мест из газеты Марата. Гаде прочёл лишь начало адреса, Делоне читает его целиком; затем он напоминает номер газеты Марата от 5 января, обличенный Шабо как посягающий на достоинство Собрания, номер от 25 февраля, где Друг народа открыто проповедовал разграбление лавок бакалейщиков, и, наконец, те номера, где парижский депутат призывал к диктатуре, к мятежу и требовал двухсот пятидесяти тысяч голов. Доклад заключал требованием отправить Марата в Революционный трибунал.

В тот самый момент, когда Делоне спускается с трибуны, множество монтаньяров встаёт и восклицает: Если адрес якобинцев преступен, то преступны и мы. Мы его одобряем, мы готовы его подписать. Давид, Тюрио, Дюбуа-Крансе, Камиль Демулен бросаются к столу председателя и ставят свои подписи под инкриминируемым документом. Их примеру следует около сотни депутатов. Трибуны восторженно аплодируют. Робеспьер, чтобы дать новую санкцию демагогическому адресу, предлагает разослать его в департаменты и армии.

— Я того же требую, — восклицает Верньо, — ибо нужно, чтобы в департаментах узнали тех, кто провозглашает гражданскую войну.

— Остерегитесь подобной меры, — возражает Лакруа; — Конвент как будто дал бы своё одобрение этому адресу; он сам призвал бы свой роспуск и созыв первичных собраний.

— Ну что ж, да, пусть их созовут! — кричат справа.

Это предложение, поддержанное Жансонне, производит большое смятение в Собрании. Однако одному депутату Равнины, чуждому всех фракций, Вернье, удаётся добиться, чтобы его выслушали: Я, говорит он, не человек какой-либо партии, я не замешан ни в какой ссоре, поэтому имею право откровенно высказать своё мнение. Когда вы судили бывшего короля, я имел простодушие верить, что мнения свободны. Я ошибся; я один из тех негодяев, которые были настолько велики, что голосовали под кинжалами за обращение к народу и за изгнание тирана. Если бы захотели решить, на чьей стороне истинное мужество, ошибиться было бы нельзя. Я один из тех негодяев, с которыми не хотят ни мира, ни перемирия, и, так как я боюсь ускользнуть от этого благородного проскрипционного списка, я пришёл сам донести на себя публично. Ещё до нашего собрания в Париже уже образовалась пагубная коалиция между клубом так называемых друзей свободы, Коммуной, вооружённой силой, административными органами; она разразилась с первого же заседания этого Собрания. Злу можно было помочь лишь мудрой медлительностью, лишь благоразумной осмотрительностью. Но слишком чувствительные добродетельные люди, слишком поражённые тем, что они видели, ускорили меры; отсюда расколы, разделения, дух партий; отсюда вечные прения, среди которых так часто забывалось общественное дело. Одни хотят во что бы то ни стало добиться торжества своих безумных замыслов, приходят с уже готовым мнением и требуют декрета с такой же надменностью, с какой кандидаты Цезаря домогались должности; другие, охваченные недоверием, быть может, справедливым в своём основании, но слишком деятельным, отвергают без рассмотрения предложения своих противников.

Между этими двумя крайностями находятся люди колеблющиеся, ничтожные, всегда бесполезные для общественного спасения. Есть такие, которые без размышления следуют порыву минуты. Есть такие, которые по равнодушию или малодушию всегда принимают последнее мнение как лучшее. Но самые опасные, самые виновные — это те, кто беспрестанно обвиняет, без причины, как и без оснований. Самые подлые и самые вероломные — это те, кто унижается до лести народу, вместо того чтобы служить ему. Поскольку мы дошли до такой степени раздора и взаимного недоверия, что нам невозможно на нашем посту хорошо служить отечеству, пусть обе партии докажут свою гражданственность и великодушие, пусть самые страстные с обеих сторон, став простыми солдатами, отправятся в армию, чтобы подать там пример покорности и мужества[11].

Предложение Вернье было встречено довольно холодно; внимание Собрания в этот момент было поглощено сценой, происходившей у стола секретарей. Несколько депутатов, бросившихся вслед за Давидом и Дюбуа-Крансе, чтобы поставить свои имена под адресом якобинцев, предусмотрительно пришли вычеркнуть свои подписи. Когда от них потребовали объяснить причины отказа: Потому, сказали они, что боялись, как бы их письменным одобрением не воспользовались вероломно.

— А я, — восклицает Камиль Демулен, — горжусь тем, что поставил свою подпись под этим адресом; я её не сниму. Знаете ли вы, почему вам говорят об обращении к народу? Потому что вожаки фракции знают, что сорок восемь парижских секций собираются прийти требовать у вас изгнания двадцати двух роялистов, сообщников Дюмурье; потому что, видя, что их захлёстывает, они хотят поджечь пороховой погреб.

Это внезапное разоблачение, вырвавшееся у ужасного ребёнка Революции, вызывает крики негодования правой.

К порядку, в Аббатство, Камиль! Разве парижские секции имеют право изгонять членов Конвента?

На этот протест Жиронды трибуны отвечают воплями и угрозами. Какой-то негодяй нагло показывает кулак членам правой; на него указывают председателю Дельмасу, который приказывает его арестовать. Окружающие сопротивляются и пытаются помочь ему скрыться; но верх в конце концов остаётся за законом.

Когда шум немного утихает, Бюзо пытается вернуть внимание Собрания и к новому обращению к народу, предложенному Жансонне, и к декрету об обвинении Марата.

Если, говорит он, парижские секции имеют право самовольно созываться, чтобы прийти требовать изгнания некоторых членов Конвента, разве департаменты не могут последовать их примеру, чтобы спасти общественное дело? В первичные собрания я и зову обвинителей; там я их жду; там рассудят между ними и нами. Но так как нельзя, чтобы закон был декретирован от усталости, я требую отсрочить на сорок восемь часов обсуждение предложений, сделанных Жансонне. Что касается Марата, я так думаю и заявляю: большинство Парижа будет рукоплескать декрету, который изгонит этого нечистого человека из святилища свободы; в наших департаментах благословят тот день, когда вы избавите род человеческий от человека, который его бесчестит.

Гора требует отложить на три дня обсуждение доклада Делоне, но правая хочет покончить с этим и настаивает, чтобы его выводы были немедленно поставлены на голосование. Тщетно Робеспьер берётся защищать Марата, которому, говорит он, можно поставить в упрёк лишь ошибки, лишь погрешности стиля; тщетно изображает его как необходимого часового свободы, как истинного защитника дела народа: огромное большинство упорно требует поименного голосования по декрету, предложенному Комитетом законодательства.

Робеспьер восклицает: Как! Вы хотите без обсуждения издать декрет, который станет сигналом гражданской войны? Не против одного Марата хотят издать декрет об обвинении, а против всех вас, истинных республиканцев, чья энергия неприятна врагам свободы; быть может, и против меня самого.

— Как, — добавляет Лекуантр-Пюираво, — когда тиран, покрытый преступлениями, получил отсрочку в несколько недель, представитель народа не может получить трёхдневную?

Вопли трибун смешиваются с воплями Горы, возбуждение чрезвычайно, председатель покрывает голову. Шум продолжается, но наконец, утомившись, постепенно стихает.

В десять часов вечера начинается поименное голосование; оно длится до семи часов утра. В течение девяти часов депутаты проходят через трибуну, мотивируя или не мотивируя своё голосование, освистываемые или приветствуемые зрителями галерей, смотря по тому, высказываются ли они за или против Друга народа. Со времени поименных голосований, решивших участь Людовика XVI, ни одно голосование не проводилось с такой торжественностью, и ни одно больше не будет так проводиться. Ни жирондисты, ни Дантон, ни Робеспьер не удостоились поименного голосования; их отправка в Революционный трибунал и оттуда на эшафот была решена вставанием и сидением.

Из 749 членов Конвента лишь 360 откликнулись на вызов своих имён. Некоторое число депутатов было в миссиях, но многие другие, в том числе Барер и Дантон, находившиеся в Париже, воздержались от голосования. Верньо, Гаде, Жансонне, Бриссо, Петион, Кервелеган, Ласурс, Салль и Кондорсе взяли самоотвод. Двое или трое депутатов иронически предложили, вместо того чтобы предавать обвиняемого Революционному трибуналу, отправить его в сумасшедший дом. Некоторые члены центра, между прочим Гарран-Кулон и Камбасерес, щадя обе партии, заявили, что недостаточно осведомлены. Лакруа, забыв, что накануне сам требовал ареста Марата[12], восстал против поспешности голосования; его тезис поддержали все благоразумные депутаты, желавшие сохранить свою популярность, не делаясь солидарными с Другом народа. Робеспьер громко ссылался на ту парламентскую неприкосновенность, с которой позже он так дешево обойдётся в отношении своих врагов, и воспользовался случаем, чтобы предаться своей обычной напыщенной фразеологии.