История террора 1792-1794 гг. Том седьмой

Если вы не обратите внимания на грабежи, которые происходили в Бельгии, вы увидите...

Тут оратора прерывает Сержан, который восклицает: Эти грабежи доказаны лишь словами Дюмурье; а Дюмурье — негодяй и изменник[12].

Бриссо не считает нужным отвечать бывшему администратору парижской полиции и ограничивается напоминанием о всех залогах республиканских убеждений, которые он давал на протяжении почти десяти лет.

Огромное большинство Собрания возмущено тем, что Робеспьер пользуется опасностями отечества для удовлетворения своей личной ненависти. Поэтому оно спешит перейти к повестке дня по требованию о привлечении к обвинению Бриссо и его друзей и предоставить слово докладчику Комитета общей обороны.

Комитет, столь яростно атакуемый в последние дни, сам приносит себя в жертву и просит заменить его исполнительным комитетом из девяти членов, избранных из состава Собрания, которым поручалось бы исполнять функции, до сих пор принадлежавшие Исполнительному совету.

Вы можете и вы должны, говорит докладчик, принять то, что мы вам предлагаем. Вы можете, потому что нация, назначив национальный Конвент, передала ему осуществление своего суверенитета и всех своих полномочий. Вы должны, потому что в момент, когда всё, что не есть вы, кажется, готово вас предать, благоразумно доверяться лишь самим себе.

Кто говорит эти слова? Жирондист, Инар. От чьего имени он говорит? От имени комитета, в котором господствует Жиронда; ибо этому партии суждено было всегда идти навстречу мерам, первой жертвой которых он должен был стать.

Этот проект, который одним росчерком пера упраздняет исполнительную власть и передаёт все полномочия девяти членам, совещающимся тайно, кажется столь чрезмерным, что его оспаривают несколько депутатов, принадлежащих к разным оттенкам Собрания. Марат горячо его поддерживает: Пока вы будете принимать меры общественного спасения публично, восклицает он, вы ничего не сделаете. Дюмурье — изменник, и часть Конвента не заслуживает нашего доверия.

Аплодисменты крайней левой встречают слова Друга народа; остальная часть Собрания возмущается. Член центра, Ломон, восклицает: Неужели мы заседаем непрерывно, чтобы слушать оскорбления этого человека? Шум достигает предела. Председатель покрывает голову. Сам Дантон вынужден произнести слова примирения и потребовать отсрочки обсуждения до завтра. Было уже за полночь, и Собрание изнемогало от усталости.

VIII

В то время как Конвент проводил своё ночное заседание с 3 на 4 апреля, в клубе якобинцев тоже совещались и вносили самые безумные предложения. Нужно, вопила одна женщина, гражданка Лакомб, нужно обезопасить себя от всех аристократов. Их поставят идти впереди войск, которые будут отправлены против Дюмурье. Мы объявим им, что если они нас предадут, их жёны и дети будут зарезаны, их имущество сожжено. Если мы погибнем, первый, кто замешкается поджечь, будет немедленно заколот. Нужно, чтобы собственники, которые всё скупили, чтобы довести народ до отчаяния, убили тиранов или погибли сами[13].

Я требую, добавлял другой оратор, чтобы все граждане, которые будут уличены в измене отечеству, были немедленно расстреляны. Головы дворян нам в тягость, как и головы попов.

Это последнее предложение не получает одобрения Робеспьера, который в тот вечер, охваченный лихорадочным возбуждением, беспрестанно ходил из Собрания в клуб и из клуба в Собрание. Нет, говорит он, не нужно точить ваши сабли, чтобы убивать попов. Это слишком презренные враги. Фанатики только и мечтают о предлоге, чтобы поднять крик. Но нужно беспощадно изгонять из наших секций всех, кто отличился духом умеренности. Нужно разоружить не всех дворян и попов, но всех сомнительных граждан, всех интриганов; нужно собрать революционную армию из всех санкюлотов, ядром и силой которой станут предместья.

Снова дав таким образом меру своей любви к свободе мнений, великий жрец демагогии заканчивает свою речь привычной концовкой:

Я знаю, что я особо отмечен кинжалами приспешников Дюмурье, но я буду счастлив умереть жертвой своей преданности народу.

В течение всего этого кризиса клуб Сент-Оноре, увлекаемый словом учителя, занимается гораздо меньше средствами противостоять опасностям отечества, чем преследованием своими доносами депутатов правой. Робеспьеру громко аплодируют, когда он восклицает: Не предлагайте ваши руки и вашу жизнь, но требуйте, чтобы пролилась кровь негодяев, чтобы все добрые граждане собрались в своих секциях и пришли к решётке Конвента заставить нас подвергнуть аресту неверных депутатов[14].

Некоторые секции были слишком хорошо расположены откликнуться на этот призыв.

4 апреля у решётки Национального собрания проходит множество депутаций. Секция Французского театра заявляет, что она поднимется всей массой против врага, а также против изменников. Секция Гравилье требует: 1) чтобы прежде всех других были отправлены в поход подписавшие антигражданские петиции 8 000 и 20 000, дабы они прикрывали своими телами патриотов; 2) чтобы все богачи, чей доход превышает 2 000 ливров, были обязаны отдать в качестве военного налога всё, что превышает эту сумму. Секция Четырёх Наций требует, чтобы были наказаны подписавшие те же петиции; чтобы была сформирована революционная армия; чтобы был набран легион тираноубийц; чтобы была декретирована награда в один миллион всякому французскому или иностранному гражданину, который принесёт голову тирана; чтобы каждому защитнику отечества был предоставлен доход в шестьсот ливров из имуществ эмигрантов и заговорщиков; чтобы были подвергнуты аресту все члены Учредительного собрания, голосовавшие за неприкосновенность тирана, все члены Законодательного собрания, голосовавшие за безнаказанность Лафайета.

Под давлением этих беспрестанно возобновляемых требований Конвент постановляет: 1) что отцы и матери, жёны и дети офицеров армии Дюмурье, от чина подпоручика до генерал-лейтенанта, будут содержаться под стражей в качестве заложников каждой коммуной по месту их жительства; 2) что различные иностранные военные, содержащиеся сейчас как военнопленные, будут переведены в Париж, чтобы служить заложниками нации, пока не будет возвращена свобода четырём комиссарам Конвента и министру Бёрнонвилю[15].

От имени Комитета общей обороны Фабр д'Эглантин и Барер добиваются решения о том, что полномочия представителей народа в миссиях будут расширены, что делегаты будут носить отличительные знаки[16] и что будет сформирована армия в сорок тысяч человек, предназначенная для прикрытия всех судоходных рек, ведущих к Парижу[17]. По поводу этой последней меры Лакруа выражается так: С начала революции было много измен. Изменяли всегда дворяне. Нам нужна непобедимая армия. Так составим её из санкюлотов. Я требую, чтобы ни один бывший привилегированный не был допущен в эту армию ни волонтёром, ни офицером.

Этот странный принцип принимается единодушно; тотчас же Дантон усиливает предложение своего друга:

Декрет, который вы только что издали, говорит он, возвестит нации и всей вселенной, каково великое средство увековечить Республику: это призвать народ к её защите. У вас будет армия санкюлотов, но этого недостаточно; нужно, чтобы, пока вы будете сражаться с внешними врагами, аристократы внутренние находились под пиками санкюлотов.

Я требую, чтобы была создана гвардия народа, которая будет получать жалованье от нации. Мы будем хорошо защищены, когда нас будут защищать санкюлоты.

У меня есть ещё одно предложение. Нужно, чтобы по всей Франции цена хлеба находилась в справедливом соотношении с заработком бедняка; то, что превысит её, будет оплачиваться богатым. Одним этим декретом вы обеспечите народу и его существование, и его достоинство. Вы привяжете его к Революции, вы приобретёте его уважение и любовь. Он скажет: Наши представители дали нам хлеб; они сделали больше, чем кто-либо из наших прежних королей.

Предложения Дантона покрываются аплодисментами и без возражений превращаются в декреты[18]. Двойной рычаг террора был найден. Оставалось лишь оплачивать также санкюлотов, которые будут являться на собрания секций, чтобы изгонять оттуда тех, кто захочет поднять голос против этих тиранов нового рода. Именно это вскоре заставит проголосовать тот же Дантон, и тогда система станет полной.

IX

3 апреля Конвент отложил на следующий день обсуждение проекта, представленного Инаром о преобразовании Комитета общей обороны. При открытии заседания 5-го жирондистский депутат указывает на неотложность решения по этому вопросу: Исполнительная власть в настоящий момент полностью дезорганизована и не хочет больше ничего брать на себя; она отказывается делать что бы то ни было без одобрения Комитета. А этот Комитет, окружённый недоверием, терзаемый клеветами, сам не осмеливается ничего одобрять. К тому же он организован так, что не может делать добро, поскольку каждый член Собрания имеет право присутствовать на его совещаниях, мешать им тысячью инцидентов и выдавать их тайну общественному любопытству. Что касается меня, я требую, чтобы обсуждение открылось немедленно, и заявляю о своей отставке с поста члена Комитета.

— Я тоже подаю в отставку, добавляет Бреар, и поддерживаю предложение Инара. Говорю вам с убеждением честного человека: если вы хотите спасти Республику, пора вам об этом подумать. Как вы хотите, чтобы ваш комитет принимал действенные меры, когда у него триста свидетелей присутствуют при всех его действиях?

Барер в свою очередь излагает неудобства нынешней организации Комитета общей обороны:

Мы поступаем как афиняне, когда Филипп был у их ворот: много совещаемся и мало действуем. Ваш комитет — это клуб или новое национальное собрание. Он не отвечает цели своего учреждения. Это уже не деятельный комитет, быстро принимающий меры общественного спасения. Он был создан как своего рода сделка между резко выраженными партиями. Вы образовали конгресс страстей, а нужно было образовать конгресс просвещения. Этот комитет по своей порочной организации, по своему несовместимому составу, по своей опасной публичности, по своему слишком медленному обсуждению может лишь препятствовать ходу дел и дать погибнуть Республике.

Во всех странах перед лицом явных заговоров чувствовали необходимость прибегать на время к диктаторским властям, к консульским полномочиям. Не то чтобы я хотел предлагать вам подобные учреждения. Единственная диктатура, которая законна, которая необходима, которую нация желала, — это диктатура национального Конвента. Речь идёт не о том, чтобы перенести или передать новому Комитету общественного спасения какую-либо ветвь законодательной власти. Чего вам бояться от комитета, всегда ответственного, всегда поднадзорного, не издающего никаких законов, лишь надзирающего за исполнительной властью, лишь ускоряющего действия агентов этой власти, лишь приостанавливающего постановления, принятые министрами, немедленно донося о них национальному Конвенту? Чего вам бояться от комитета, от которого государственное казначейство полностью независимо, который не может действовать на свободу простых граждан, но лишь на агентов власти, могущих быть подозрительными? Чего вам бояться от комитета, учреждённого на один месяц? Неужели мы всегда будем окружать себя страхами и химерами? Боязнь тирании приводит вслед за собой саму тиранию. Большие дети Конвента — так Барер обиняками обозначает жирондистов — беспрестанно пугают вас словом «диктатура»; но разве вы уже не доверили вашему Комитету надзора и общей безопасности право издавать приказы об аресте граждан? Разве вы уже не отправили в департаменты комиссаров, облечённых устрашающей властью высылать врагов свободы и равенства? Вы говорите о диктатуре! Говорите же о той диктатуре, самой страшной из всех, — о диктатуре клеветы! Вот та, которая, пробегая по всем рядам общества и по всем скамьям национального Конвента, повсюду разливает свои яды и становится таким образом самым опасным пособником держав, объединившихся против нас. Вот диктатура, на которую я вам доношу и которая всё сокрушит, если вы не остережётесь её...

Видно, что Барер умел подсластить края отравленной чаши, которую он подносил Конвенту. Преобразование Комитета общей обороны принимается в принципе. Инару, Бареру, Тюрио, Матьё и Дантону поручается составить проект декрета.

На следующий день, 6-го, Инар представляет Собранию работу пяти комиссаров. Согласно проекту, путём поименного голосования должен быть образован Комитет общественного спасения из девяти членов. Этот комитет должен совещаться тайно. Ему особо поручается надзирать за действиями исполнительной власти и ускорять их. Он может приостанавливать постановления министров, если сочтёт их противоречащими национальному интересу, с обязательством немедленно сообщать об этом Конвенту. Он уполномочен принимать в неотложных обстоятельствах меры общей внутренней и внешней обороны. Его постановления должны приниматься в присутствии не менее двух третей его членов и без промедления исполняться министрами. Никакой приказ об аресте или приводе не может быть им издан, кроме как против агентов исполнительной власти, и с обязательством немедленно отчитываться перед Конвентом. Ему выделяется сто тысяч франков секретных расходов. Он обязан каждую неделю представлять письменный общий отчёт о своих действиях и о положении Республики. Он учреждается лишь на один месяц.

Едва Инар спускается с трибуны, как на неё бросается Бюзо.

Мера, говорит он, которую вам предлагают, есть лишь воспроизведение декрета, представленного 10 марта, столь энергично оспоренного Ларевельером и отвергнутого Собранием[19]. Те же причины должны заставить вас принять то же решение; комитет имел бы всю власть, которую дают деньги, — разве он не мог бы злоупотребить ею? Этот комитет имел бы право, которое вы одни должны осуществлять, — право издавать законы, поскольку он мог бы принимать временные меры, которые в делах общественного спасения всегда являются окончательными законами. Я знаю, что обстоятельства требуют чрезвычайных мер; но ради этого не нужно убивать свободу. Я воспротивлюсь всеми своими силами изданию столь ужасного декрета.

Тюрио отвечает: Конвент не может управлять, Исполнительный совет недостаточно деятелен. Нужен промежуточный орган, который был бы порождением национального представительства и которому оно передало бы часть своих полномочий. Вас пугают коррупцией, которую этот комитет сможет сеять вокруг себя. Вам говорят о возможных растратах. Неужели нужно считать золото, когда речь идёт о спасении политического тела? Истощим государственную казну и спасём свободу!

Тюрио облёк свою мысль в искусные околичности; Марат берёт на себя сорвать покровы и придать новому комитету его подлинный характер. Вы торгуетесь с комитетом о его полномочиях, но знайте: с теми средствами, которые вы ему даёте, он, быть может, окажется недостаточно силён, чтобы спасти Республику. Именно насилием надлежит установить свободу. Настал момент организовать на время деспотизм свободы, чтобы сокрушить деспотизм королей.

На этот грубый призыв к праву силы Бирото возмущается: Как! восклицает он, это насилием хотят установить свободу! Бойтесь, как бы за занавесом не оказался какой-нибудь честолюбец, который под маской патриотизма не захватил бы верховную власть.

Голос оратора заглушается криками Горы и трибун. Требуют голосования. Собрание считает себя достаточно осведомлённым и голосует декрет, которому суждено учредить тиранию пресловутого Комитета общественного спасения.

X

Жирондисты с самого начала Конвента видели в герцоге Орлеанском кандидата, которого их противники держали в запасе для возможной реставрации королевской власти; они неоднократно делали безуспешные попытки исключить из Собрания этого коллегу, чьё присутствие на вершине Горы казалось им постоянной угрозой. Они не могли упустить нынешний случай, чтобы продолжить свой замысел, обвинив принца в сговоре с Дюмурье.

Атаку начинает Барбару (утром 4 апреля). Пять месяцев назад, говорит он, нас называли негодяями; сегодня вы должны признать, что мы были правы. В самом деле, чего требует Дюмурье? Восстановления прежней конституции. Кого прежняя конституция призывает на трон? Д'Орлеана.

— Вы ошибаетесь, восклицает монтаньяр Бриваль, это дофин.

— Вы сознательно лжёте, добавляют другие голоса.

— Ну что ж! Раз вы не хотите меня слушать, продолжает молодой депутат из Марселя, я покидаю трибуну, но требую зафиксировать мой донос.

Мгновение спустя Марибон-Монтан от имени Комитета общей безопасности предлагает подвергнуть аресту жену и детей генерала Валанса.

Шатонёф-Рандон требует, чтобы также была подвергнута аресту герцогиня Орлеанская, которую он называет «женщиной Эгалите». Её сын, говорит он, совсем недавно писал ей контрреволюционные письма; уже по одному этому факту она должна считаться подозрительной.

— Валанс и Эгалите-сын, восклицает Левассёр (из Сарты), примкнули к свободубийственным замыслам Дюмурье; доказательством тому служит само их присутствие при его беседах. Они виновны уже тем, что потерпели, чтобы в их присутствии этот изменник оскорблял национальный Конвент. Они должны были заколоть его, услышав подобные речи. Я требую, чтобы, не лишая их права голоса, Эгалите-отца и Сийери содержали под стражей.

Взгляды поочерёдно обращаются на двух обвиняемых, сидящих в противоположных концах зала: один справа, другой слева.

Сийери встаёт и говорит:

Требование Левассёра справедливо, оно необходимо для безопасности нации и для моей собственной. Если мой зять виновен, я вижу перед собой образ Брута; я знаю, какой приговор он вынес своему сыну.

После него герцог Орлеанский делает следующее заявление:

Я уже просил Комитет общей обороны произвести самое тщательное расследование моего поведения. Если я виновен, я должен быть наказан; если виновен мой сын, чему я не верю, я тоже вижу Брута.

Эти заверения не останавливают враждебности жирондистов. Дюко хочет, чтобы Валанса и Эгалите-сына вызвали к решётке. Если они не подчинятся декрету, Собрание объявит их вне закона, как оно уже объявило Дюмурье.

Фонфред поддерживает предложение своего зятя следующим горьким выпадом:

Справедливо говорили, что не следует сохранять в Республике семена эмигрантов. Я тоже не хочу семени королей. Оно прорастает в разврате. Эгалите, говорят, служили свободе. Я не хочу быть ничем обязан этим людям, в жилах которых течёт кровь королей.

Собрание вызывает к своей решётке обоих генералов; если через восемь дней после вручения им декрета они не подчинятся, они будут этим самым объявлены вне закона; всякому гражданину будет предписано преследовать их, а их имущества будут конфискованы в пользу Республики.

Другим декретом оно постановляет, что Сийери и Эгалите, члены национального Конвента, будут содержаться под стражей, с правом передвигаться, куда сочтут нужным, но только в пределах Парижа.

Меры, принятые против этих двух депутатов, предвещали другие, более суровые. Они не заставили себя долго ждать. 6 апреля, тотчас после чтения депеш, в которых Кошон, Бельгард и Лекеньо сообщают о развале войск, ещё державших сторону Дюмурье, и о бегстве последнего, перешедшего границу вместе с Эгалите-сыном и Валансом, с разных сторон Собрания раздаются голоса с требованием ареста Эгалите-отца и Сийери.

Фонфред бросается на трибуну, ибо считает для себя честью внести предложение, которое должно уничтожить последние следы королевской власти во Франции.

Нам беспрестанно говорят, говорит он, о революционных законах, о сильных и энергичных мерах... Я не понимаю, как изгнание семьи, бывшей и навсегда остающейся королевской, не было включено в число этих мер. Нужно издать этот революционный закон, этот грозный закон, которого требует и которым оправдывается спасение народа. — Да! да! — восклицает почти всё Собрание.

В тот день, когда вы основали Республику, если бы вы изгнали всех этих Бурбонов, этот день избавил бы Францию от многих смут, Париж от многих волнений, вас от многих раздоров, ваши армии от многих неудач. Настало время отречься от этой слабости. Республики существуют лишь добродетелями, принцы живут лишь преступлениями. Развращённые при дворах, они развращают ваших солдат в лагерях, ваших граждан в городах; для них нет ни веры, ни клятвы; их честолюбие скрывается под тысячью обличий, и, оскверняя священное имя отечества, они втайне стремятся когда-нибудь вновь стать вашими господами.

Посмотрите на Эгалите-сына! Он был осыпан милостями Республики; он родился от крови ваших тиранов, и, несмотря на это пятно бесчестья, он командовал вашими армиями. И что же! Он устраивает заговор, бежит, переходит к врагу. Возблагодарим гений, бдящий над Республикой: он наконец просвещает нас и указывает нам наши обязанности.

Пока на Севере устраивали заговор, что будет делать этот другой Эгалите на Юге, в армии Вара? Не станет ли он в руках нового генерала новым орудием честолюбия?

Изменники, служившие этой семье, которой мы по какому-то ослеплению вверили наши флоты и армии, привели наших коллег к Маастрихту; они во власти королей, наших врагов.

Граждане, принцы, по крайней мере в злодеяниях, все состоят в родстве; сохраним же всех этих Бурбонов заложниками. И если тираны, к которым отправился Эгалите, которым он выдал наших коллег, осмелятся, презрев право народов, занести убийственный клинок над представителями французского народа, пусть все эти Бурбоны будут влекомы на казнь; пусть их головы катятся к подножию эшафота; пусть они исчезнут из жизни, как королевская власть исчезла из Республики, и пусть земля свободы больше не выносит их гнусного существования.

Со всех сторон кричат: К голосованию! Предложение с воодушевлением декретируется. Пример подан, несколько депутатов спешат отличиться новыми предложениями.

МАРИБОН-МОНТАН. — Если декрет, изданный вами ранее против генерала Эгалите, не может более иметь силы, поскольку он бежал, он может получить исполнение в лице юного Эгалите, состоящего при армии Вара. Из этого молодого человека можно было бы сделать новое орудие заговора; я требую, чтобы он был доставлен в Париж и содержался там как заложник.

ЛАКРУА. — Я требую, чтобы женщины и дети были включены в этот декрет.

ДЕЛОНЕ. — Я требую, чтобы заключённые не оставались в Париже.

ЛАСУРС. — Но нужно прежде всего декретировать, что Бурбоны, находящиеся в Тампле, там и останутся. Эти заложники обеспечили ваши головы. Если бы злоумышленники не боялись, что падут те головы, они уже посягнули бы на ваши. Я требую, чтобы Комитету общественного спасения было поручено указать место, куда будут отправлены остальные Бурбоны.

ДЮПРА. — Вспомните: когда три месяца назад речь шла об изгнании Бурбонов, граждане разошлись по секциям и разжигали там беспорядки, чтобы помешать нам издать декрет. После его принятия трибуны принуждали нас его отменить[20]. Я требую, чтобы Париж и Марсель, которые проявили себя одинаково патриотичными, разделили охрану этих драгоценных заложников. У Эгалите много друзей в Париже; в Марселе их у него нет. Пусть его туда отправят, там он будет хорошо охраняться.

Собрание поручает своему Комитету общественного спасения указать место содержания Бурбонов, не находящихся в настоящее время в Тампле.

Утром 7-го герцог Орлеанский арестован; тотчас он пишет Конвенту, ссылаясь на свою неприкосновенность:

Непреклонно привязанный к Республике, уверенный в своей невиновности и страстно желающий того момента, когда моё поведение будет рассмотрено, изучено и обнародовано, я ни на мгновение не отсрочил бы исполнение декрета, если бы не боялся, что во мне будет скомпрометировано достоинство представителя народа.

Но Собрание презрительно переходит к повестке дня, мотивируя это тем, что оно вполне имело в виду включить Луи-Филиппа-Жозефа Эгалите в декрет, предписывающий арест Бурбонов.

При оглашении этой формулы жирондист Пеньер, верный неумолимой ненависти, которую его партия питала к принцу-монтаньяру, пускает в него последнюю стрелу:

Пусть он снова примет имя Орлеана или Бурбона, нельзя допускать, чтобы он носил имя Эгалите, как и любой другой гражданин.

На следующий день, 8-го, Гюйтон-Морво предлагает от имени Комитета общественного спасения заключить в Венсенский замок членов семьи Бурбонов, чей арест был предписан. Но против этого назначения раздаются очень резкие возражения: оно, говорят, оставляет заключённых слишком близко к Парижу, где злоумышленники могли бы возбудить беспорядки в их пользу. Нужно признать, восклицает Фонфред, по-прежнему самый неистовый в преследовании своих республиканских мечтаний, нужно признать, что королевская семья — вещь в высшей степени обременительная. Не может более идти речи о том, останутся ли Бурбоны в Париже; вы решили обратное. Ваш Комитет общественного спасения ловким обходом хочет уклониться от вашего декрета. Как! Неужели Марсель, Монпелье, Тулуза, Бордо не имели бы прав на ваше доверие! Разве в каждом из этих городов нет десяти-двенадцати тысяч хорошо организованной национальной гвардии, добрых республиканцев, которых не смогло бы подкупить всё золото иностранцев и которые сумеют помешать контрреволюционерам вновь посадить тиранов на трон? Мне всё равно, которому из этих городов вы сделаете этот зловещий подарок, но пусть они уедут.