До кости

— Улыбнись, ты же не хочешь ещё больше расстроить своего хозяина? — он провел линию по моей здоровой щеке, повторяя очертания шрама, который он поставил ранее. — Так лучше. Ты – лучший из моих шедевров.

Я смотрю ему в глаза, чувствуя, как этот человек уничтожает во мне последние живые частички. Для него я не больше, чем холст, который он оскверняет своими прикосновениями. Уродует, использует, насилует, зная, что я не буду сопротивляться. Потому что это бессмысленно. Ему ничего не стоит убить меня, но тогда его удовольствие будет слишком коротким. Лука будет растягивать его как можно дольше, высасывая из меня силы по капле, как и кровь, которую он так сильно желает.

Холодная, как у мертвеца ладонь обхватывает мою шею, вынуждая поднять голову. Пальцы касаются точки моего пульса, когда он обдает своим дыханием раковину моего уха.

— Тебе лучше не стоит знать, насколько я сейчас голоден. Но при виде тебя, полностью покрытой кровью, я не могу удержаться, Эмма. Твоя плоть... мммм... это мой самый сильный соблазн, — его зубы касаются моей кожи, но не настолько сильно, чтобы причинить боль. Он словно осматривает территорию, выискивая лучшее место для метки.

Я сглатываю, готовясь к новой волне боли. Нужно вытерпеть его пытки, чтобы появилась хоть какая-то возможность на спасение. Хоть что-то, единственный проблеск его слабости, который даст мне надежду на свободу. Но есть ли у такого, как Морсбрингер слабости? Этот человек вырезает души, сжигает со свету врагов и никогда, никогда не знал пощады. Он просто не знает такого слова, будто он робот, запрограммированный на вечное кровопролитие и смерть. Что его сподвигло стать таким? Или он изначально родился с психологическим расстройством... Я много читала, что предрасположенность к жестокости может передаваться генетически, которая усугублялась при определенной детской травме, ещё больше повлиявшей на разум будущего маньяка. Возможно, в его случае всё так и было, но сейчас это не имеет никакого значения.

Мокрый язык начал очерчивать пульсирующую венку на моей шее, заставляя меня дёрнуться от этого невыносимого ощущения. Это мерзко, отвратительно, вызывающе. Он как врач, готовивший место для укола, только вместо иглы будут его зубы.

Я застыла, превратившись в ледяную статую. Дыхание застряло в горле, где пульсировало под прикосновением его языка. Каждая клетка моего тела кричала, протестовала, пыталась вырваться, но была скована цепями и этой всепоглощающей, леденящей тишиной внутри. Я смотрела в стену напротив, в те самые кровавые слова: "I'll devour you".

«Я поглощу тебя». Не убью. Не сломаю. Поглощу.

Это был не просто поцелуй вампира. Это был ритуал. Заявление о праве собственности на самую суть жизни — на кровь, на плоть, на последний вздох.

Его зубы снова коснулись кожи. Сначала легко, почти ласково, пробуя на прочность. Потом давление усилилось. Стало больно. Острая концентрированная боль, вонзающаяся в самое уязвимое место. Я зажмурилась, впиваясь ногтями в собственные ладони. Терпи. Это только тело. Он не может добраться до того, что внутри. Он не может.

Но он пытался. Через плоть, через боль, через унижение.

Раздался тихий влажный звук. Кожа не выдержала. Боль вспыхнула ярче, горячей, став осязаемой и живой. Я почувствовала, как тепло струится по шее, смешиваясь с холодным потом. Он впился глубже, и его горло издало низкое животное урчание удовлетворения. Он вкушал меня.

Время растянулось, стало вязким и тягучим, как сама кровь на полу. Казалось, это длится вечность. Звон в ушах слился с мерзким звуком его глотательных движений. Мир сузился до этой одной точки — до жгучей боли на шее и до тяжелого дыхания монстра, припавшего к моей ране.

И тут, сквозь пелену боли и отвращения, в голову вползла новая леденящая мысль. Мысль не о сопротивлении, а о наблюдении.

Он был увлечен. Поглощен своим актом. Его глаза были закрыты, пальцы, вцепившиеся в мои волосы, немного ослабли. Он наслаждался. Как животное у кормушки. В этом наслаждении была его уязвимость. Краткая, мимолетная, но настоящая.

Я оставалась неподвижной, позволяя ему пить, но мои глаза, теперь широко открытые, скользили по нему, фиксируя каждую деталь. Напряжённую линию его плеч. Дрожание век. То, как его свободная рука бессознательно сжималась в кулак от удовольствия.

— Пей, ублюдок, — пронеслось у меня в голове с внезапной, острой яростью, уже не панической, а холодной и расчетливой. Пей. Запомни этот вкус. Потому что он станет для тебя последним.

Наконец, он оторвался. Громко, смачно чмокнув. Его губы и подбородок были залиты алым. Он облизнулся, медленно, смакуя, и его единственный живой глаз блеснул в полумраке комнаты диким, нечеловеческим светом. В этом взгляде не было ничего человеческого. Только голод. Бесконечный, ненасытный голод.

— Восхитительно, — прошептал он хрипло, проводя большим пальцем по моей ране, собирая остатки крови и размазывая их по моим губам. Металлический вкус заполнил рот. — Ты... особенная, Эмма. Обычная кровь... она пустая. А твоя... в ней есть страх. Настоящий, выдержанный, как дорогое вино. И что-то ещё... упрямство? Надежда? Да, именно. Ты всё ещё надеешься. Это придает пикантности.

Он отступил на шаг, разглядывая меня, как гурман после изысканной трапезы. Его рука потянулась к внутреннему карману пиджака. Я замерла, ожидая ножа, иглы, чего угодно.

Но он вынул шелковый белоснежный носовой платок. Неспешно, с преувеличенной элегантностью, он вытер им губы и подбородок, затем свернул его, пряча окровавленную сторону внутрь, и аккуратно убрал обратно.

— На сегодня хватит, — заявил он, и его голос снова стал светским, почти любезным. Этот контраст был страшнее любой ярости. — Нужно дать тебе время... восстановиться. Завтра у нас будет особый день. Я принесу кое-что... освежающее.

Он повернулся и пошел к двери, его лаковые туфли хлюпали по липкому, уже темнеющему полу. На пороге он обернулся, достав телефон и сделав снимок. Вспышка на мгновение ослепила.

— И, Эмма... — его взгляд упал на стену с посланием, — не стирай мой автограф. Пусть напоминает.

Дверь захлопнулась. Я осталась одна, прикованная к батарее, с пульсирующей раной на шее, в комнате, которая пахла бойней и отчаянием.

Я медленно опустила голову. Дрожь, которую я сдерживала, вырвалась наружу, сотрясая всё тело. Слезы текли по лицу, смешиваясь с кровью на губах. От боли. От унижения. От страха.

Но сквозь этот хаос чувств пробивалась та самая, новая мысль. Твердая, как алмаз, родившаяся в самом пекле унижения.

Он голоден. По мне. По моему страху. По моей «надежде».

Это был его двигатель. Его слабость. Он не мог устоять. Он должен был вкусить, должен был доказать свое превосходство, должен был насладиться процессом уничтожения.

И пока он был занят этим... он терял бдительность. Ненадолго. На мгновение. Но этого могло быть достаточно.

Я подняла голову и посмотрела на свои руки, все еще стиснутые в оковах. На запястьях были ссадины, кожа воспалилась и кровоточила. Кровоточила.

Я посмотрела на ржавую батарею, к которой была прикована. На острые отколовшиеся края металла.

Потом на кровавые разводы на полу. Вспомнила платок, который он так бережно убрал. Его брезгливость к грязи и любовь к театральности.

План, смутный и отчаянный, начал формироваться в моей разбитой голове. Не план побега. Побег был невозможен. План возмездия. Маленького. Ничтожного. Но моего.

Он хотел сломать меня, чтобы потом поглотить. Что ж.

Пожалуй, перед тем, как сломаться, стоит хорошенько подавиться.

— Ну что, успела соскучиться? — его резкий голос прорезал слух спустя всего несколько минут после его ухода.

Я наблюдаю, как в дверном проёме появляется его фигура. Что происходит? Ему не хватило того, что он сделал со мной сегодня? Моя спина вжимается в стену, костяшки пальцев белеют от напряжения, когда я снова встречаюсь взглядом с его мёртвым глазом.

— Забыл сказать, завтра ты едешь со мной на одну встречу. Хочу, чтобы все увидели мой новый трофей, и только попробуй совершить какую-нибудь глупость. Я тебя со свету сживу. — Голос понизился на несколько тонов, делая его более угрожающим, но безумная улыбка на его лице неизменна.

Сердце забилось быстрее, уже представляя эту "встречу". Сомневаюсь, что там будут люди, которые любят мило беседовать и гонять чаи. Но всё же подаю голос, пытаясь прояснить ситуацию.

— Ты же обещал принести кое-что "освежающее", передумал?

На его лице проскальзывает игривая нотка. Развлекается ублюдок.

— Это будет моим подарком, если ты не сорвешь завтрашнюю встречу, крошка.

— Но я даже ходить не могу! Твой врач нихрена мне не помог, а ты меня калечишь всё сильнее с каждым днём! — я повышаю голос, чувствуя, как раны снова заныли. Как он себе это представляет? Понесёт меня на руках?

Только через мой труп.

— Джеффри не совсем медик, милая. В его работу входит разделка трупов, но раны зашивать он тоже умеет. Он тебя навестит с минуты на минуту, не переживай, я скажу, чтобы он был с тобой по нежнее. А завтра тебе особо не придётся ходить, сама всё увидишь.

Дверь захлопывается, и я снова остаюсь одна с этой информацией. Куда он меня поведёт? Кто там будет? Что вообще будет происходить? Вопросов слишком много, но ответов нет. Может, это будет мой шанс на спасение?

Но мои мысли прерывает вновь открывшаяся дверь, когда в помещение входит высокий поседевший, но хорошо сложенный мужчина с голубыми глазами. Джеффри.

— Ну привет, сучка.

Передышки не будет. Мои надежды на хотя бы маленький отдых от боли рушатся, стоит мне увидеть этого мясника, не знающего слова анестезия.

Боль никогда не закончится, Эмма.

Боль. Никогда. Не. Закончится.

ГЛАВА 5. КРИСТОФЕР

Хруст костей под моей хваткой, хлюпанье плоти под пальцами, истошные крики, режущие слух — всё это приносит мне огромное удовольствие, даже почти состояние экстаза, когда я представляю, что вместо этих грязных извращенцев я потрошу Луку Морсбрингера и его приспешников. Когда я выкалываю глаза — представляю, что это его глаза, когда отрезаю гениталии — представляю, что оскопляю его, когда отрезаю голову — больше всего жажду, что в скором времени это будет башка Морсбрингера, которую я разделаю и сожгу в его же потрохах. В порыве ярости я чуть не грохнул Кайла, стоило мне вернуться из того проклятого морга. Та девушка... Она не Эмма, но похожа на неё. Этого достаточно, чтобы я потерял контроль. Он убивает невинных, режет и насилует девушек, как свиней, только для того, чтобы воздействовать на меня. Сколько он уже убил, а сколько убьет, сколько невинных душ держит взаперти... И одна из этих душ — Эмма. Он не убьёт её сейчас, но он сделает всё, чтобы она сама этого захотела. Я знаю этого человека, знаю его наклонности, его сущность, его способность рушить жизни и высасывать из человека всё, что только можно, начиная с желания жить и заканчивая человечностью. На его руках столько крови, что ей можно было бы заполнить целый континент. Он убивает с детства, с каждым разом совершенствуя свои извращённые навыки. Никто не знает, что стало рычагом его мании к крови, но каждый знает, что остановить его может только смерть. Одна только мысль, что Эмма всё это время находится наедине с этим чудовищем, пробуждает во мне то, что я подавлял годами. Ту самую жажду, которую я учился сдерживать, ту жестокость, которую я надеялся уничтожить в себе, тот самый гнев, который заставил меня убить собственного отца. Всё покатилось прахом, и теперь я стою здесь и смотрю на четыре бездушных тела у моих ног.

По моей груди стекала смесь пота и чужой крови, кроссовки окрасились в грязно-алый цвет, когда я потрошил этих ублюдков. Четыре мужика, которых я застал в одном из подпольных казино за надруганием над ре…Черт! Одно только воспоминание этой картины вызывает желание в очередной раз воткнуть в их туши нож. Мне хватило пары минут, чтобы ликвидировать этих ублюдков. Даже жаль, что их пытки продолжались лишь 32 часа, такие должны мучиться вечно, как и Морсбрингер.

Топор в моей руке сжат в тиски, желая пройтись по телам с удвоенной в разы силой, но толку от этого теперь никакого. Они сдохли, а рубить бездыханные и не кричащие трупы уже не так интересно, да и времени сейчас на это нет, основную часть пыток я повесил на русских, они мастера в этом деле и к педофилам относятся как подобает нормальному человеку. Себе же я оставил лишь самое сладкое, у меня есть дело намного важнее, чем разделка мусора.

Кайл и его ребята прошерстили весь морг, каждая улика была отправлена на экспертизу, и выявилось много зацепок. Кровь на стенах настоящая, но это смесь разных групп, значит, кровь разных людей. Убитая девушка оказалась дочерью одного из дипломатов русского посольства Великобритании, что стало ударом и для наших русских друзей. Мы живем в гнилом мире, где в каждой стране есть предатель, где люди ради денег готовы продать свою семью. Взять того же Марка Осборна, он лишь мелкая сошка в этой бесконечной паутине, но делал свою работу мастерски. За счёт своих финансовых возможностей и сексуальных желаний выуживал информацию для своего хозяина, как послушная псина. Эта информация питала Морсбрингера новыми планами, давая ему уверенность, что куча людей в правительстве любят грязные развлечения и деньги. Именно через Осборна Лука добыл целую коллекцию компромата на вышку нашего общества, которая загубит их карьеру к чертям, если он её вскроет. Поэтому Морсбрингеру открыты все двери. Он правит нашей страной, дёргая за ниточки, как кукловод, имея давление даже на королевскую семью. Только вот его шавка слишком заигралась в собственную власть и поверила в себя, думая, что сможет обыграть своего хозяина, но не тут то было. Осборна всё равно ждёт смерть, долго он не проживёт с таким количеством врагов.

Топор вонзается в черепушку одного из лежащих передо мной трупов, раскалывая череп пополам. Кровь брызжет мне в лицо, но я лишь облизываю губы, слыша звук открывающейся двери. В пыточную заходит Кайл, морщась от металлического запаха и кровавой сцены перед ним.

— Чёрт, Блэк... Ну ты и мясник, — закашлявшись, говорит он.

Я вынимаю топор из черепушки рыжеволосого ублюдка и поворачиваюсь к другу. По его растрепанным волосам и учащенному дыханию можно понять, что он явно торопился, идя сюда. Что-то случилось.

— Что у тебя? — отбрасывая в сторону топор, говорю я и провожу рукой по мокрым от пота волосам.

— У Кларк случилась истерика, она проникла к камере её бывшего кавалера и пыталась выцарапать ему глаза.

Я резко разворачиваю шею, чувствуя, как от этого движения прохрустели позвонки. Я уже сам готов выколоть всем присутствующим в этом чёртовом здании глаза, ради всего святого.

— Какого хрена вы оставили её одну?! — рявкаю я, накидывая наспех рубашку и вылетая из двери.

— Она сказала, что просто сходит в туалет, но сбежала! Сейчас она уже в своей комнате под наблюдением, рядом с ней Антонио, — кряхтит Кайл, бежа за мной. — У нас слишком много людей, за которыми надо следить, Крис. Пойми, мы не железные. Наша база превратилась в кровавое месиво и психушку, за которую несу ответственность я! Да я сам скоро здесь с ума сойду!! — он повышает тон, заставляя меня остановиться. Я медленно оборачиваюсь, встречаясь с уставшими и подавленными глазами друга.

— Ты думаешь, что тебе одному сложно?! Ты хоть представляешь, что я вижу каждый день, пока ты сидишь за своими компьютерами? Любовь всей моей жизни похитил этот урод, я каждый день вижу, как этот сброд гнилых отбросов надругается над детьми, как мучает женщин, и для них это лишь не больше, чем удовольствие и развлечение! Я каждый день живу с мыслью, что Эмма находится с этим монстром, и только одному Богу известно, что Лука с ней делает, пока мы тут не можем напасть на его след и живём припеваючи в окружении психов!

Кайл застывает, смотря на меня с немым ужасом, но спустя мгновение роняет голову, зажимая переносицу. Я не дожидаюсь ответа и направляюсь к Алис, ощущая разливающийся по моим венам гнев. Сколько бы я не пытался прогнать из головы эти ужасные мысли, которые крутятся постоянно, всё катится к чертям. Вина грызёт меня изнутри все эти недели, если бы я не дал ей тогда вырваться, держал бы крепче, если бы я...

Встряхнув головой, я зажимаю руки в кулаки, не давая выйти эмоциям наружу. Сейчас не время расслабляться.

Даже за закрытой дверью я слышу тихий плач Алис. Сразу после произошедшего в отеле мы разместили её у нас, в том числе и её уже бывшего парня Джереми, который оказался предателем. Ей очень тяжело, но она держится несмотря на периодические срывы, такие как сегодняшний. Открыв дверь, я встречаюсь взглядом с её голубыми заплаканными глазами. Она сидит на своей койке, поджав к груди колени. Увидев меня, она резко встаёт и бежит ко мне, хватая меня за рубашку.

— Крис... Ты нашёл её? Скажи, что ты нашёл её... Прошу тебя, Крис... — прерывисто щебечет она, захлёбываясь слезами. — Это всё из-за меня... Она мне сразу говорила, что Джереми подонок... А я не верила... если бы я её слушала... она бы была сейчас здесь... в безопасности... — её пальцы сжимают мою рубашку, когда она роняет голову мне на грудь. Всё тело дрожит как осиновый лист, и моё сердце непроизвольно сжимается.

Алис очень дорожит Эммой, как и я. Каждый день она винит себя в её похищении и почти не ест. Джереми оказался посыльным Морсбрингера, который изначально втёрся ей в доверие, чтобы быть поближе к Эмме. Лука продумал всё до мелочей и одним ударом сломал несколько наших людей, зная, что каждый из нас будет драть с головы волосы, вылезать из кожи вон, чтобы сделать хоть что-то ради спасения Эммы. Предательство со стороны Рика — удар для меня, предательство со стороны Джереми — пуля в сердце для Алис, Кайлу приносит боль наблюдение за всеобщим страданием своих людей и близких ему друзей, поэтому он тоже начал сдавать позиции. Чёрт, он даже русских смог выбить из колеи. Морсбрингер играет с нами, с нашими чувствами, эмоциями. И наслаждается этим. Ведёт нас по ниточке, срывая одного за другим.

Мои руки касаются плеч Алис, чтобы заглянуть ей в глаза. Она всхлипывает, лицо раскраснелось от бесконечных слёз, но она находит в себе силы посмотреть на меня.

— Ты ни в чём не виновата, Алис. Ты не могла знать, что Джереми посланник Луки. Но не волнуйся, они все получат по заслугам, я не дам им остаться в живых, — пальцы чуть сжимаются на её плечах, пока я наблюдаю, как она поспешно вытирает слёзы. — Но прошу, больше не делай глупости. Если ты хочешь мне помочь, то делай то, что я говорю. Мы не поможем Эмме, если будем действовать безрассудно, понимаешь?

Она смотрит на меня таким взглядом, словно новых слёз не избежать, но сдерживается.

— Он сказал тебе что-нибудь? Вы разговаривали? — аккуратно спросил я.

— Он... сказал... Что никогда не любил меня и... был рядом только для того, чтобы Лука мог совершить свой план. И... и... — она всхлипнула, поднеся тыльную сторону ладони к носу, — что Эмма будет мучиться до конца своих дней, даже когда Лука возьмёт её отца.

Моё тело дёрнулось от услышанных слов. "Эмма будет мучиться до конца своих дней". Моя хватка на плечах девушки усиливается, заставляя её зашипеть. Услышав её болезненных вздох, я отрываю от неё руки, прошептав тихое "Прости" и кричу во весь голос.

— Кайл! Тащи свою задницу сюда и не смей оставлять Лис ни на секунду, иначе я тебе самолично голову оторву!!

Лис смотрит на меня испуганно, делая шаг назад. Для неё всё происходящее пытка. Обычный человек, который не знал ничего плохого в жизни, в один момент оказывается в плену у психопата-каннибала, управляющего всей Англией, и узнает, что самая близкая подруга всё это время встречалась с наёмным киллером. Ну и вишенкой на торте является то, что она сейчас находится в нашем затхлом месте, где каждый день происходят пытки и расчленение людей. Я не виню её в том, что она боится меня, она не может мне доверять на сто процентов, но я её единственная надежда на то, что Эмма вернётся домой. У неё просто нет выбора.

— Не волнуйся, тебя никто не тронет, просто проследят за тобой, чтобы ты не сделала себе хуже, хорошо?

Ей понадобилось несколько секунд, чтобы неуверенно кивнуть.

— А где Антонио?

Она шмыгнула носом.

— Сказал, что пошел к одному из пациентов и скоро вернётся.

— Хорошо, посиди здесь.

Кайл забежал в комнату, и я направился в наш подвал, где и находятся камеры с нашими заключёнными. Кайл и его люди позаботились об обустройстве этого места, теперь у нас есть множество комнат для выудки информации и пролития крови.

Спустившись по лестнице, я осматриваю коридор. Раньше здесь были обычные квартиры, но с недавнего времени каждая комната стала наполнена кровью, истошными криками и людьми, которые однозначно имеют большой вес в нашем деле. В одной из этих камер сидит Джереми, с ним я и собираюсь побеседовать.

Мои шаги отдаются эхом от стен, пока я ищу подходящую дверь, но на миг останавливаюсь, когда слышу крик, который каждый раз заставляет мое сердце разрываться. Рик.

Его ломки с каждым днём становятся всё сильнее, Антонио постоянно следит за ним, накачивает лекарствами и успокоительными, но, похоже, это не сильно помогает. Я видел, как его тело скручивает от судорог, как изо рта льётся слюна, а его жажда покончить с жизнью с каждым разом становится всё сильнее. Сколько бы я не пытался, не могу на это смотреть. Я сам истязаю людей, слышу их мольбы и болезненные хрипы, но мучения Рика мне не под силу. Он предал меня, два раза предал. Но даже это не даёт мне сил, чтобы обращаться с ним так, как он того заслужил. Избить — это всё, на что я способен по отношению к нему.

Стиснув зубы, я делаю шаг вперед, желая поскорее уйти от желания ворваться к нему и... Да к чёрту.

Найдя нужную железную дверь с пометкой "Д", я открываю её без стука. Джереми сидит на полу, прикованный двумя цепями к стенам. Голова наклонена вперед, на теле многочисленные раны от плетки, которой я избивал его, пытаясь выдавить из него хоть одно слово, но он молчал как рыба. Он не двигается ни на дюйм, даже когда я подошёл к нему вплотную. Из него не вышло ни звука, пока я его избивал, он не проронил ни слова, когда русские вкалывали ему конные дозы специальных препаратов, вызывающих волны дикой боли в теле. Он заговорил только с Алис, что вызвало у меня некую догадку.

— Как тебе условия, Джереми? Всё нравится? — я присаживаюсь перед ним на корточки, желая посмотреть ему в глаза, но он не поднимает голову. Молчит, как и всегда. Остался таким же нахальным уёбком, как в вечер Рождества. — Молчание – знак согласия. Я уже понял, что просто так из тебя информацию не вытащить, и избивать я тебя могу целыми днями, потому что тебя не пугает даже смерть. Ты всё равно умрешь, как и все остальные твои дружки, в том числе и твой хозяин, ты прекрасно это знаешь, но... — сделав небольшую паузу, я беру его за волосы и поднимаю голову, встречаясь с его смазливой физиономией. — Алис ещё можно спасти, но сейчас ты делаешь всё, что может ускорить её кончину.

Я вижу, как его до этого совершенно без эмоциональные глаза наполняются ноткой страха. Вот оно. Рычаг, который идеально подошёл для нашего малыша Джереми. Сколько бы он не отказывался от своих чувств, глаза никогда не врут. Он полюбил Лис, и это его главная ошибка.

— Ты ничего ей не сделаешь, твоя подружка тебе этого не простит, — хрипит он сквозь стиснутые зубы, струйка засохшей крови окрашивает его бровь.

— Поверь, дружок, мне плевать на чью либо безопасность, кроме безопасности Эммы. Если Алис придётся убить, я сделаю это, не моргнув глазом. Остальные проблемы я решу по мере их поступления.

Он наконец дергается, поддаваясь вперед и желая достать меня, но цепи на его руках удерживают его.

— Я убью тебя, Блэк. Ты уже ничего не изменишь! Морсбрингер уже сделал то, что хотел. Ты не сможешь вернуть Грей, потому что он пометил её всеми возможными способами, сомневаюсь, что ты примешь её такой, какая она сейчас!

В то же мгновение его голова отлетает в сторону, когда я со всей дури ударяю его в челюсть, из его горла вырывается глухой крик, но это не мешает ему разразиться смехом. Я беру его за грудки и трясу, ощущая, что готов вырвать этому подонку глотку прямо сейчас.

— Что он с ней сделал, ублюдок?! Говори, иначе я тебя прикончу прямо сейчас!!! — кричу я, не замечая, что мой голос превратился в рычание обезумевшего зверя.

— О, Блэк... Много всего. Каждая пытка расписана по часам, и я знаю всё, что переживает сейчас твоя ненаглядная Грей, — смеётся он, встречаясь со мной безумным взглядом. Из губы пошла кровь. — Он скоро отправит тебе фотографии, не переживай. Но тебе стоит знать, что на её теле уже не осталось ни одного живого места.

Зрение затуманилось, сменяясь красным полотном. Мышцы начали сокращаться, прокатывая по телу безудержную дрожь. Эти... Эти...ублюдки...