До кости

Я слушал, впитывая каждое слово, словно мне читали учебник «Анатомия убийцы для начинающих».

Мои пальцы коснулись её руки. Ледяная. Восковая. Под кожей уже не мышцы, а что-то плотное, неестественное. Заменитель. Он что-то вводил в неё после смерти.

— Химический состав? — спросил я, не узнавая собственный голос.

— Формальдегид. Но в комбинации с чем-то ещё. Мы работаем над расшифровкой. Результат — замедление разложения в три-четыре раза по сравнению с нормой. Он не просто убивает, Крис. Он... сохраняет их. Как коллекцию бабочек под стеклом.

Коллекция.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое, как могильная плита. Я смотрел в лицо девушки. Нет, не девушки. Экспоната. И видел в этом лице не смерть, а предупреждение.

— Он совершенствуется, — пробормотал я, изучая линию шрама на щеке. — До этого он просто убивал для развлечения, для удовольствия и подпитки своих извращённых потребностей. Но здесь... здесь он работал. Учился. Каждый новый труп — его художественная работа. Его произведение.

Я перевёл взгляд на руки. Пальцы — тонкие, с аккуратным маникюром. Она была живой, настоящей, со своими мечтами, страхами, будущим. А потом встретила его. И стала «материалом».

— Мы вскрыли швы, которые он наложил ей на рот и интимные места, там... — он запнулся, доставая из ящика стола прозрачный пакет для улик. — В вагине было найдено это.

В пакете лежала скомканная бумажка, пропитанная чем-то химическим. Видимо, чтобы в кислой среде влагалища бумага сохранилась.

Я надел перчатки и медленно вскрыл пакет. Бумага в моих руках казалась орудием убийства. Только не этой девушки, лежащей в трупном мешке, а моим собственным.

Тот же почерк, тот же посыл. Тот же человек.

" Часики тикают, Блэк. Кто знает, сколько твоей подружке ещё суждено продержаться. "

Челюсть сжалась.

Тик. Так.

Я медленно, с усилием разогнул пальцы, всё ещё сжимавшие края листка. Закрыл молнию на мешке. Щелчок замка прозвучал как выстрел.

— Отчёт пришлёшь Кайлу. Всё, что найдёшь. Даже то, что покажется незначительным.

Майкл кивнул. Я уже шёл к выходу, когда его голос остановил меня:

— Крис... Ты выглядишь так, будто сам уже не живёшь, а... функционируешь. Ты ведь не спишь? Не ешь? Антонио сказал...

— Антонио слишком много говорит, — оборвал я, не оборачиваясь. — Я функционирую ровно настолько, насколько это необходимо. Всё остальное — роскошь, которую я не могу себе позволить.

— Но если ты сломаешься...

— Я не сломаюсь.

Я произнёс это с такой уверенностью, что даже сам почти поверил. Почти.

Кайл ждал меня у машины. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени — он тоже не спал. Мы все превращались в призраков, метавшихся по городу в поисках ответов.

— Есть кое-что, — сказал он, протягивая мне планшет. — Мы прогнали все возможные места, где Лука может сделать следующий ход через алгоритм, который учитывает его паттерны. Вода, изоляция, доступность, возможность быстрой смены локации. Выпало три точки.

Я взял планшет. На экране высветилась карта восточного Лондона с тремя красными маркерами.

— Первая — старый газовый завод в Бектоне. Закрыт двадцать лет назад, частично демонтирован, есть подземные резервуары. Вторая — заброшенная насосная станция в районе доков Суррей-Куэйс. Третья... — он сделал паузу, — третья — бывшая психиатрическая лечебница «Сент-Мэтьюз» в Эссексе. Закрыта в девяностых. Территория огорожена, но охрана практически отсутствует. Есть корпуса с подвалами. И вода рядом. Река, притоки.

Я смотрел на экран, чувствуя, как в груди разгорается холодное, ясное пламя. Не надежда — это слово больше не имело для меня смысла. Что-то другое. Готовность.

— Начнём с завода, — сказал я. — Самый вероятный. Промзона, вода, изоляция. И он уже использовал похожие места раньше.

— А если это ловушка? — прямо спросил Кайл. — Если он хочет, чтобы мы пришли именно туда?

Я посмотрел на него. В его глазах был страх не за себя, за меня. За то, что я сделаю, когда найду её. Или не найду.

— Значит, мы придём, — ответил я. — И превратим его ловушку в его могилу.

Кайл долго смотрел на меня. Потом кивнул, доставая телефон.

— Я собираю группу. Будем готовы через час.

— Нет. — Я покачал головой. — Не группу. Ты, я, и двое самых тихих. Мы идём на разведку. Без шума, без вывесок. Просто... проверим.

— Это рискованно.

— Всё, что мы делаем сейчас — рискованно. Вопрос не в риске. Вопрос в результате.

Я сел в машину. Кайл сел рядом. Двигатель завёлся с привычным рычанием.

— Ты уверен, что она там? — спросил он тихо, глядя в лобовое стекло.

Я сжал руль. Перед глазами стояло лицо той девушки в морге. Потом — лицо Эммы. Живое, тёплое, с её странной, полувиноватой улыбкой. Вспышка воспоминания: её пальцы, касающиеся моей щеки. Её шёпот: «Ты найдёшь меня?»

— Да, — сказал я. — Я уверен, что она где-то там. И что он ждёт.

Тик-так.

Время ускорялось.

— Поехали, — бросил я, выжимая газ.

Город проплывал за окном серой, размытой лентой. Люди, машины, дома. Нормальная жизнь, которая шла параллельно нашему аду. Где-то сейчас смеялись дети, пили кофе влюблённые пары, спорили о политике в пабах. А здесь, в этой машине, ехала смерть. Моя. Его. Наша.

Исход этой гонки был предрешён задолго до того, как я впервые увидел её в больничном коридоре.

Оставалось только дописать финал.

Своей кровью.

Его кровью.

Её спасением.

ГЛАВА 7. ЛУКА

«Я научу вас любви.»

Меня учили, что я — пустота.

Мусор. Ошибка. Корм для скота.

Мне говорили: в тебе нет ни капли Христа,

Только гниль, только порок, только тьма без следа.

Я верил. Сжимался. Терпел без конца.

Глотал унижения и кровь, несмотря на всю боль,

Но внутри, в темноте, твердили голоса:

«Ты станешь огнём. Ты сожжёшь эту роль».

Я смотрел, как чужие ладони

Гладят друг друга, детей, облака.

Меня не касались — боялись, как вони,

Как заразы, как то, что страшнее огня.

И тогда я решил: если мир не даёт мне тепла,

Я буду брать сам. До кости. До дна.

Пусть моя нежность — надрез, опьянение,

Но в алом цвете ты моя навсегда.

Я люблю тебя так: под рёбра, по венам,

Где пульс выбивает последнее «жить».

Я люблю тебя честно. Без слов, без измены,

Только плотью, которой мне дано владеть и любить.

Я не жду жалости.

Не прошу понимания.

Я давно не прошу, я беру.

Потому что единственный способ сдержать мироздание —

Это вскрыть себе грудь и улечься в дыру.

Я дитя, что никто не обнял.

Я щенок, что никто не забрал.

Я скулил, я кусался, я ждал у порога,

Пока мир милосердно меня не сломал.

Я научу вас любви, как книжный герой

Она пахнет железом и той первозданной тоской,

Что скребётся под черепом: «Оставь меня, дай мне»,

Но не умеет иначе — только быть взятой, быть мной.

Так слушай же, Лондон, как пахнет финал.

Как я, Морсбрингер, сжимаю свой скальпель.

Никто не напишет в газетах: «Плохой».

Никто не расскажет, как я тебя гладил.

По шраму. По коже. По мокрой щеке.

Как пил твою душу, как врал, что всё лечит.

Меня не расслышат на том языке,

Которым немые о смерти лепечут.

Но ты-то услышишь. Ты — моя плоть.

Ты выдох, зажатый меж рёбер и боли.

Ты то, что не смог победить Господь,

И то, что оставил мне в этом поле.

Я выиграл, Эмма.

Ты всё ещё дышишь.

Что смотришь? Страшно?

Согласен, урод.

Но ты моя отныне навеки,

Что, дорогуша, удивить тебя смог?

________________________________________________

Предвкушение первого акта моего представления становится всё сильнее. Эмма ведь даже не догадывается, какой подарок её ждёт. За всё время нашего с ней времяпрепровождения я повеселился на славу, но ещё недостаточно. Планы у меня грандиозные. В моей голове уже давно крутятся образы, как она выходит в свет в образе моей собачки. Все будут видеть её тоненькую фигурку, которая принадлежит только мне. Ошейник на её шее будет смотреться потрясающе, но лучше картина станет только тогда, когда Блэк увидит её новый имидж собственными глазами.

Оооо, я уже представляю этот шедевр. Эмма сидит у меня на коленях без единого лоскута одежды, с кляпом во рту и цепью на шее, вокруг нас будет всё окрашено в алый, мебель из человеческой кожи, трупы моих врагов вокруг и, конечно же, во главе них труп её отца. А когда войдёт Блэк... Мммм... Он будет смотреть, как я на его глазах поглощаю его дорогую Эмму всеми возможными способами. Её кровь — это нечто божественное. Никогда еще не пробовал настолько сладкого, невероятно чистого напитка. Приходится сдерживаться, чтобы мой спектакль не закончился раньше времени, потому что я уже сейчас готов выжать из неё все соки. Заполнить её полностью. Каждую дырочку присвоить себе и слушать её приглушенные стоны. Плевать я хотел, что она не хочет меня. Ненависть — это лакомый кусочек, которым она только подпитывает мой интерес к ней. Теребить её старые раны, пробуждать её внутренних демонов, вскрывать её душу живьём — вот что настоящее наслаждение.

Сколько бы я людей не расчленил, сколько бы крови не выпил – только два человека смогли вызвать у меня настолько ощутимые эмоции. Эмма и... Катрин.

Первая моя зависимость, первая девушка, чью плоть я попробовал на вкус. Она была той, кто снёс мне голову, и благодаря ей я стал тем, кем являюсь сейчас.

Маленький мальчик, которого оставили у порога детского дома всего спустя несколько дней после рождения. Мальчик, которого всегда гнобили и унижали сверстники. И мальчик, который устал от этого засранного человеческим говном мира.

Воспитатели были просто отвратительны. Пока я рос, мной никто не занимался, кроме Катрин. Она научила меня говорить, читать, писать, в то время как остальные преподаватели смотрели на меня, как на отброса. Конечно, кто будет заниматься ребенком, которого мать оставила в железном ведре с запиской «утилизируйте». Если бы не Катрин — я бы еще младенцем сгнил в мусорном ведре.

Я помню её руки. Тёплые, мягкие, пахнущие дешёвым мылом и ванилью. Когда она гладила меня по голове, мне казалось, что весь остальной мир перестаёт существовать. Только её голос, низкий, грудной, читающий мне сказки на ночь, хотя мне уже было десять, и я давно должен был спать в общей спальне. Но она оставляла меня у себя в каморке. Говорила, что я «особенный». Говорила, что только она понимает, какое сокровище скрывается под этой грязной, вечно битой оболочкой.

Я верил ей. Я любил её. Так, как умеет любить только ребёнок, впервые встретивший свет во тьме. Её коричневые волосы, немного отливавшие в рыжий, голубые глаза, изящные пальцы... Образ девушки, которая стала для меня идеалом.

Но дети в детдоме не любили меня.

— Утиль! Утиль пришёл! — орали они, когда я входил в столовую. Мальчишки, сытые, упитанные, с чистыми лицами и жестокими глазами. Их родители не сдохли, не спились, не выбросили их в мусорный бак. Они просто были временно не нужны. А я был нужен всегда – только как мишень.

Меня били. Каждый день. Подкарауливали в туалете, за гаражами, в раздевалке после физры. Пинали ногами в живот, пока я сворачивался клубком, пытаясь защитить голову. Плевали в лицо. Обливали мочой в душевой. Один раз, зимой, засунули мою голову в унитаз и спустили воду – раз за разом, пока я не начал захлёбываться. Я помню ледяную воду в лёгких, помню, как мир становился чёрным, а они смеялись.

— Утиль тонет! Утиль идёт ко дну, как и положено мусору!

Я выжил. Тогда выжил.

А через неделю поймал бродячую кошку. Она была худой, грязной, с подранным ухом. Такой же мусор, как и я. Я принёс её в подвал, гладил дрожащими пальцами по свалявшейся шерсти и шептал: «Ты теперь моя. Только моя. Я никому тебя не отдам».

Я хотел, чтобы она любила меня. Чтобы мурлыкала, когда я её касаюсь. Чтобы смотрела на меня так, как Катрин, с теплом и с принятием.

Но кошка вырывалась. Шипела. Царапала мне руки до крови, пыталась убежать.

Тогда я сжал пальцы на её горле сильнее.

Она захрипела. Забилась. Её глаза — жёлтые, дикие, ненавидящие — смотрели на меня с тем же отвращением, с каким на меня смотрели мальчишки в туалете.

— Почему? — шептал я, сжимая её шею всё сильнее. — Почему ты меня не любишь? Я же дал тебе всё! Я спас тебя от холода, от голода! Я никому тебя не отдам! Почему ты не хочешь быть моей?!

Хруст. Тихий, мокрый, удовлетворяющий.

Я смотрел на её безжизненное тельце. Тёплая кровь текла по моим пальцам, таким же грязным, как и её шерсть. И вдруг я почувствовал то, чего не чувствовал никогда раньше.

Спокойствие.

Она больше не кричала. Не царапалась. Не смотрела на меня с ненавистью. Она была тихой. Покорной. Моей.

Я разделал её тем ножом, который стащил на кухне. Аккуратно, стараясь не повредить шкурку. Мне почему-то было важно сохранить её красивой. Потом долго сидел и смотрел на ровные кусочки плоти, разложенные на старом мешке. В подвале пахло сыростью, плесенью и железом — самым честным запахом в мире.

Я не ел её. Нет, тогда я ещё не понимал этого позыва. Я просто... владел. Впервые в жизни у меня было что-то, что никто не мог у меня отнять.

Через неделю я поймал крысу.

Потом ещё одну кошку.

Потом собаку — старую, больную, которую привязали к забору и забыли.

С каждым разом мои руки двигались увереннее. Я научился делать надрезы быстро, почти без боли для жертвы. Я научился слушать звук ломающихся костей. Хруст, похожий на треск сухих веток под ногами. Я научился ждать. Выслеживать. Получать удовольствие не от самой смерти, а от процесса. От того, как страх наполняет глаза жертвы, как тело сопротивляется, а потом сдается, признавая моё превосходство.

А потом случилась Катрин.

Она заметила перемены во мне. Я стал тише, скрытнее, чаще уходил в подвал. Она нашла меня там случайно, спустилась за старыми книгами и застала врасплох. Я сидел на корточках над телом голубя, аккуратно отделяя перья от тушки.

Она не закричала. Не убежала. Не вызвала полицию или санитаров.

Она подошла ближе, села рядом на корточки, её юбка коснулась грязного бетона. И тихо спросила:

— Тебе нравится это, Лука?

Я поднял на неё глаза, готовый к удару, к отвращению, к тому, что сейчас меня снова вышвырнут на помойку, как ненужный мусор.

Но в её взгляде не было отвращения.

Было понимание.

— Да, — прошептал я. — Это единственное, что мне нравится.

Она кивнула, словно я сказал что-то само собой разумеющееся. И улыбнулась. Той самой тёплой, мягкой улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось.

— Тогда мы должны делать это правильно, — сказала она. — Мы можем помогать зверушкам, чтобы им не было больно. Хочешь, научу?

Катрин научила меня всему. Анатомии на старых медицинских атласах, которые она приносила из городской библиотеки. Химии, объясняя, какие вещества замедляют разложение, а какие ускоряют, если животное не удалось спасти. Контролю, показав, как сдерживать голод, чтобы обернуть его во благо. И сначала это даже получалось.

Она была моей богиней. Моей создательницей. Моей первой любовью.

Ей было двадцать семь. Мне — двенадцать

Это было неправильно. Я знал это даже тогда. Но мне было плевать.

Я боготворил её. Каждое её слово, каждую улыбку, каждое мимолётное прикосновение, когда она поправляла мне воротник, когда гладила по голове, когда просто сидела рядом и читала вслух. Я собирал эти моменты, как сокровища, и прятал глубоко в сердце. Ради неё я готов был на всё. Убить? Я уже убивал. Умереть? Не задумываясь. Лишь бы она продолжала смотреть на меня этим тёплым взглядом, лишь бы не отвернулась, не бросила, не предала.

Она говорила, что я талантлив. Что у меня особый дар — видеть красоту там, где другие видят лишь уродство. Что однажды весь мир узнает моё имя.

Я верил ей. Потому что она была единственной, кто вообще говорил со мной. Единственной, кто видел во мне не мусор, не утиль, не ошибку природы. А человека.

А потом в детдом пришёл новый воспитатель. Мужчина. Высокий, широкоплечий, с тёплой улыбкой и руками, которые так и норовили задержаться на плечах Катрин чуть дольше положенного.

Я возненавидел его с первого взгляда.

Она таяла. Я видел, как менялся её взгляд, когда он входил в комнату. Как розовели её щёки. Как она поправляла причёску, проводила языком по губам.

Она смотрела на него так, как раньше смотрела на меня. Только на меня.

— Ты не понимаешь, Лука, — сказала она, когда я попытался заговорить с ней об этом. — Он хороший человек. Я имею право на личную жизнь. Ты ещё ребёнок, ты просто... привязался ко мне. Это пройдёт.

— Но ты обещала, — прошипел я, сжимая кулаки до белых костяшек. — Ты говорила, что я особенный. Ты говорила, что всегда будешь рядом.

— Я не могу быть рядом с тобой вечно, Лука, — её голос дрожал, но взгляд был твёрдым. — Ты вырастешь. У тебя будет своя жизнь. А мне нужно... жить дальше.

Жить дальше.

Без меня.

Она выбирала его. Предавала меня. Выбрасывала на помойку, как ту самую записку «утилизируйте».

— Ты пугаешь меня, — добавила она тихо. — То, что ты делаешь с животными, как ты смотришь на людей... Это ненормально. Я пыталась тебе помочь, думала, что смогу тебя исправить и направить твою особенность в правильное русло, но... я больше не могу.

Не могу. Исправить тебя.

Эти слова резали глубже любого ножа. Она — моя Катрин, мой свет, моя единственная — смотрела на меня с тем же отвращением, что и все остальные. Хотела меня исправить, когда я верил, что она приняла меня таким, какой я есть.

Я ушёл.

А через неделю она исчезла.

Обыскал весь детдом, все окрестности, подвал, где мы проводили столько времени. Ничего. Ни записки, ни прощания. Просто пустая комната, пустая вешалка в гардеробе, пустое место за столом в столовой.

Воспитатель, тот самый, с тёплой улыбкой и липкими руками, сообщил нам на завтраке:

— Катрин уволилась. Уехала к родственникам в другой город. Просила передать, что будет скучать по всем вам.

Он смотрел прямо на меня, когда произносил эти слова. И улыбался.

Я не поверил. Ни единому слову.

Той же ночью я пробрался в архив. Нашёл её личное дело. Адрес. И через две недели, сбежав из детдома, добрался до её дома.

Она не была у родственников. Она была в старой, обшарпанной квартире на окраине города. Живая. Целая. И не одна.

Я смотрел в окно с пожарной лестницы, как он целует её в прихожей. Как её пальцы запутываются в его волосах. Как она смеётся... тем смехом, которым когда-то смеялась только для меня. Она не уехала. Она просто избавилась от меня.

Я проник в квартиру, когда он ушёл. Она сидела на кухне, пила чай, читала книгу. Такая спокойная, такая красивая, такая предательница.

— Лука? — она подняла глаза, и в них мелькнул страх. Настоящий, животный страх. Не за меня, а за себя. — Что ты здесь делаешь? Как ты...

Я не дал ей закончить.

Нож вошёл мягко, почти нежно. Прямо под рёбра, туда, где бьётся сердце. Я знал анатомию. Она научила меня.

Катрин застыла. Её губы приоткрылись, но из них вырвался только тихий удивлённый вздох. Кровь, тёплая, густая, хлынула на мои руки, на её любимый вязаный кардиган, на страницы раскрытой книги.

— Ты обещала, — прошептал я, глядя, как угасает свет в её глазах. — Ты обещала, что всегда будешь со мной.

Её тело сползло на пол. Я опустился рядом, положил её голову себе на колени. Гладил по волосам, таким же мягким, как в моих воспоминаниях, и смотрел, как жизнь утекает из неё алой медленной рекой.

— Теперь ты моя, — сказал я. — Навсегда.

Ублюдка я тоже убил. Он не успел перешагнуть порог, как нож проткнул его живот. Теперь он лежит в гостиной со своим же членом во рту.

Я оставался с ней три дня. Разговаривал. Рассказывал о том, как сильно я её люблю и как сильно ненавижу. Целовал её холодные губы. Вдыхал запах разложения, смешанный с ванилью — это был самый честный запах в мире.

А потом я съел её сердце.

Не из голода. Из любви. Чтобы она навсегда осталась частью меня. Чтобы никто — ни тот мужчина, ни время, ни сама смерть — не смогли отнять её у меня.

Оно было горьким. И сладким. Идеальным.

В тот момент я перестал быть Лукой — брошенным ребёнком, жертвой и мусором. Я стал тем, кем должен был родиться.

Морсбрингером. Тем, кто приносит смерть. Тем, кто превращает страдание в искусство. Тем, кто никогда больше не позволит никому бросить себя.

Теперь, глядя на Эмму, скорчившуюся у батареи в луже собственной крови, я вижу в ней отражение Катрин. Та же уязвимая красота. Тот же страх в глазах. То же непонимание того, что сопротивление только разжигает мой голод.

— Ты думаешь, он спасёт тебя? — шепчу я, касаясь пальцами её щеки. Она вздрагивает, отворачивается, но я сжимаю её подбородок, заставляя смотреть на меня. — Никто не спасёт тебя, Эмма. Ты моя. Так же, как она была моей. Так же, как все они были моими.

Я провожу большим пальцем по её губе, размазывая свежую кровь.

— И когда я закончу с тобой, когда выпью тебя до дна... — я наклоняюсь ближе, почти касаясь её рта своим, — ты будешь благодарить меня. Потому что я единственный, кто увидел в тебе настоящий шедевр.

Она молчит. Только слёзы текут по её щекам, смешиваясь с кровью.

Но слёзы — это тоже эмоция. А эмоции — это топливо.

Я встаю, поправляя пиджак. Время ещё есть. Спектакль только начинается.

— Скоро начнется представление, — бросаю я через плечо, направляясь к двери. — Через час тебе принесут одежду, приведи себя в порядок. Не думаю, что зрители будут довольны таким пошарпаным экспонатом.

Её всхлип за спиной — лучшая музыка.

Я закрываю дверь и улыбаюсь.

Скоро. Очень скоро Блэк получит своё приглашение.

И тогда начнётся настоящий финал. Но для начала первый акт моей пьесы должен увидеть ещё один не менее важный человек. Жду не дождусь встречи с ним.

Пару дел по работе — и можно готовиться к выходу на сцену.