До кости

Дверь в прихожей захлопывается с оглушительным громким звуком, заставляя стены трещать по швам. Отец. Он пришёл.

Моё сердце забилось быстрее, так происходит каждый раз, когда он приходит. От него никогда не стоит ждать ничего хорошего, и подтверждением этому становятся его пьяные крики на кухне.

— Мэри-и-и! Где ты, стерва?! Я голоден, как сволочь последняя!

— Сейчас, Джеймс, сейчас! — Голос мамы тонкий, испуганный, вымученно-ласковый. Звук торопливых шагов. — Суп на плите, я только...

— ЗАТКНИСЬ! — Оглушительный рёв, за которым последовал грохот, будто что-то тяжёлое и хрупкое рухнуло на пол. — Ты думаешь, мне нужен твой прокислый суп?! Я хозяин в этом доме! Ты должна встречать меня у порога, как положено жене! А ты что?! Прячешься?!

— Я не прячусь, милый, я просто... А-ай!

Звук удара. Чёткий, звонкий, отвратительный. Удар открытой ладонью по лицу. Этот звук я знал наизусть. Он прожигал меня насквозь каждый раз. Карандаш в моей руке хрустнул, разломившись пополам. Острая щепка вонзилась в ладонь, но эта боль была ничтожной. Ничтожной по сравнению с тем бешеным слепым пламенем, что вдруг вспыхнуло у меня в груди. Оно пожирало страх, сжигало до тла осторожность. Он ударил её.

— Как ты смеешь от меня отворачиваться?! — Отец рычал, его голос теперь был совсем рядом, прямо за тонкой стенкой. — Я тебя из грязи поднял! Я тебя кормлю! А ты... ты со своим выродком против меня строите козни?!

— Нет, Джеймс, прошу! Крис ни при чём! Он просто ребёнок! — В голосе мамы слышались слёзы, паника, мольба. И снова глухой удар. На этот раз кулаком.

«Ребёнок».

Слово обожгло меня стыдом. Да, я был ребёнком. Худым неловким подростком. Но я был её ребёнком. И она была там одна. Со зверем.

— Я тебе покажу, как надо уважать мужа! — прошипел отец, и в его тоне появилась новая смертельно опасная нота. Холодная, расчётливая жестокость. — И твоего щенка я сегодня проучу так, что он на всю жизнь запомнит.

— Нет! Не трогай его, Джеймс! Бей меня! Лучше убей меня, но его не трогай! — Это был уже не шёпот, а отчаянный разрывающийся крик. Крик, переходящий в стон.

И тогда раздался звук. Не крик. Не удар. А шлёпок. Мокрый, тяжёлый. Звук падающего тела.

Тишина. На кухне воцарилась абсолютная леденящая душу тишина.

Время остановилось. Сердце в груди замерло, а потом рванулось в бешеную, неистовую пляску, гоняя по жилам не кровь, а чистый, обжигающий адреналин. Мой разум отключился. Остался только инстинкт, древний и яростный. Защитить. Уничтожить угрозу.

Мама.

— Как ты меня назвала, мразь?! Я же тебе говорил, идиотка, никакого имени! Я тебе что, подружка?! С мужем нужно обращаться уважительно и ласково, а ты?!

— Прости, милый! Прости! Такого больше не будет, я обещаю!!!

Крики и удары наполнили дом быстрее, чем я успел опомниться. Сердце забилось в бешеном ритме, но не от страха за себя. За маму.

Карандаш в моей руке раскололся пополам от вскипевшей во мне ярости.

Ты не одолеешь его в одиночку, Крис. Тебе нужен план. Как малолетний мальчишка победит разъяренного алкаша?

— Ты мразь, Мэри! Я научу тебя уважать мужа, научу тебя быть примерной женой! И твоё отродье я тоже проучу!

— Милый... п... положи нож. Давай поговорим, я... я буду хорошей женой, милый... я... обещаю... пожалуйста... НЕТ!

— МАМА!

Я вылетел из комнаты, как ошпаренный в надежде не увидеть то, чего я боялся больше всего. Пожалуйста!

Врезаясь в стены коридора, я нёсся к кухне, уже готовый на всё, чтобы прибить ублюдка отца. Если с мамой что-т...

В проеме кухни стоял отец. Он тяжело дышал, смотря куда-то в пол. На нём была грязная футболка, выпачканная в алкоголе и остатках еды, брюки оборваны в некоторых местах и спущены так, что видна резинка его белых боксеров. Его тело было напряжено до предела, лысина блестела в тусклом свете затхлой кухни, но ничего из этого не вызвало у меня ужаса, кроме окровавленного ножа в его руках.

С лезвия стекали тонкие струйки крови, и моё сердце замерло. Нет.

Нет.

Мои ноги медленно ступили вперед, стараясь не издавать лишних звуков. Где мама? Где она...? Она же там, правда? Сидит за столом целая и невредимая? Но все мои мысли потухли в тот момент, когда я увидел её. Мама лежала на полу, неестественно скрюченная. Её любимый лиловый халат был распахнут, и из-под него, из места чуть ниже груди, сочилась тьма. Так много тьмы. Её глаза, те самые голубые, небесные глаза, были широко открыты. Но они смотрели не на меня. Они смотрели в потолок, застекленевшие, наполненные последним мигом чистого животного ужаса. Её губы были чуть приоткрыты, как будто она хотела что-то сказать. Крик? Моё имя? Прощание?

Отец стоял неподвижно. Смотрел на труп и всё крепче сжимал нож. Этот урод... этот...

Боль, разрастающаяся у меня в груди, начала перерастать в нечто иное. То, чего раньше не было. То, что начало прожигать всё моё тело изнутри. Это было странно, необычно, но почему-то казалось правильным. Мысли о потере сменились на кровавую пелену, которая призывала где-то из самого удаленного уголка моего разума.

Убей его, Кристофер. Убей этого урода, пока он в ступоре. Ты же ненавидишь его. Сотри это отродье с лица земли. Отомсти за мать. Отомсти за себя. Убей.

И больше я не думал. Тело двигалось само по себе, когда я одним рывком вырвал из его руки нож, схватившись за лезвие. Металл сильно впился в кожу, но это не сравнимо с тем, какая боль была у меня внутри.

Отец отошёл от оцепенения и взревел, пытаясь меня схватить.

— Ах ты мразь!

Но было поздно. Я уже перенёс центр тяжести, используя его же инерцию. Рука с ножом описала короткую дугу, и лезвие, ещё тёплое от маминой крови, со странным сочным хрустом вошло ему в живот чуть ниже грудной клетки.

Он не закричал. Из его горла вырвался лишь короткий удивлённый выдох — «У-ух!». Его глаза округлились. Он посмотрел на рукоять ножа, торчащую из его грязной футболки, потом на меня. В его взгляде не было ненависти. Было дикое, непонимающее изумление. Как этот щенок... как он посмел?.. Он схватился за моё запястье, пытаясь вытащить лезвие, но я только сильнее погрузил его ему в грудь по самую рукоятку. В висках бился пульс, тело дрожало от конной дозы адреналина, разливавшегося по моим венам.

Я не дал ему опомниться. Вытащил нож. Звук был ужасен, но я снова вонзил его. Теперь в бок. Моя рука двигалась с пугающей эффективностью, будто делала это всю жизнь. Каждый удар был методичным, целеустремлённым. Я не резал. Я прокалывал. Уничтожал. Стирал.

Он начал хрипеть, захлёбываясь собственной кровью. Его руки бессильно замахали, пытаясь ухватиться за меня, но я был уже вне досягаемости, продолжая свою работу. Он осел на колени, потом грузно рухнул на бок прямо в лужу, которую сам и создал. Его тело ещё несколько раз дёрнулось, издавая булькающие звуки, а затем затихло.

Я стоял над ним, тяжело дыша. В носу стоял резкий медный запах крови, смешанный с запахом дешёвого пива и гнили. Нож всё ещё был зажат в моей руке. Кровь с него капала на пол, сливаясь с остальной. Я смотрел на его лицо. Навсегда застывшее в гримасе немого вопроса. Внезапно меня охватила странная, пугающая ясность. Я не чувствовал триумфа. Не чувствовал даже облегчения. Была только пустота. Глухая, всепоглощающая пустота, в которой плавало лишь одно осознание: теперь я совсем один. Он никогда не был мне отцом. Он был чудовищем, которое разрушило моё детство. Которое убило мою мать. Убило...

И тогда, сквозь этот вакуум, прорвалось другое. Острая, режущая, живая боль. Мама.

Мама...

Воздух вырывался из лёгких рваными клубками, и сознание начало постепенно проявляться. Искаженное в мерзкой гримасе лицо отца, кухня залитая кровью, битая посуда и самый дорогой мне человек, который лежал всего в метре от этого ужаса. Эмоции, которые не смогли выйти до этого, прорвали платину и вырвались наружу. Из моего горла сорвалось рваное рыдание, и я упал на колени рядом с матерью. Глаза больше не светились, они были наполнены страхом и слезами. Руки, которые раньше меня обнимали, гладили по волосам, успокаивали от кошмаров, теперь навсегда застыли и окрасились кровью. Моя рука потянулась к её щеке, вытирая дорожку слёз.

— Мама... Мам... Проснись... — я потряс её за плечо. Мозг отказывался принимать реальность. — Мамочка... Ты обещала... Ты обещала... Ч...то придёшь... Проснись, пожалуйста! — слёзы полились градом, когда я обнял её безжизненное тело. У меня отняли самое дорогое. Единственное, что у меня было. Я остался совсем один. Совсем. Один.

— Крис...

Голос. Он прозвучал прямо у моего уха. Тихий, пронизанный болью. Её голос. Но... не мамин. Он был другим. Моложе. Хрупким, как тонкий лёд.

Я оторвался от неё с трудом, чтобы посмотреть на тело сквозь глаза, залитые слезами, пытаясь сфокусироваться. И... увидел.

Лицо под моими руками менялось. Коричневые короткие волосы расплывались, превращаясь в длинные, тёмно-каштановые пряди. Бледные щёки покрывались синяками усталости и грязи. Голубые, пустые глаза... медленно приобритали новые оттенки. И в них был изумрудный цвет. Цвет, который я видел в своей голове каждую ночь с тех пор, как впервые встретил её взгляд в больничном коридоре.

Эмма.

Она лежала на месте мамы, смотря на меня. В её зелёных глазах не было упрёка. Была только бесконечная, всепонимающая грусть и... вопрос.

— Почему ты меня не спас, Крис? — прошептала она, и её губы дрогнули. В центре её груди, на том же месте, что и у мамы, начало расползаться алое пятно, пропитывая простую тёмную ткань. — Ты обещал... всегда быть рядом... Обещал любить меня...

— Эмма... нет... — Я попытался стереть кровь, но мои пальцы только размазали её по ткани. — Я ищу тебя... Я...

— Но ещё не нашёл, — она слабо покачала головой, и слеза скатилась по виску, смешиваясь с грязью. — Она умерла из-за монстра. Я умираю из-за монстра. И ты... ты не спас ни одну из нас. Твоя мама... и я... Мы обе на твоей совести, Кристофер.

Её голос стал тише, едва слышным.

— Ты не сдержал слово.

Её глаза... те самые изумрудные глаза, в которых я хотел тонуть, медленно закрылись. Тело под моими руками стало невесомым, прозрачным. Оно начало рассыпаться, превращаясь в мелкую серебристую пыль, которая утекала сквозь мои пальцы, смешиваясь с чёрной кровью на полу.

— НЕТ! ЭММА! ВЕРНИСЬ!

Я сжал пустые ладони, пытаясь удержать последние крупицы. Но в них осталась только липкая холодная влага. Я остался на коленях посреди окровавленной кухни. В тишине, нарушаемой только мерзким тиканьем часов и моим собственным бешеным сердцебиением.

Они обе на твоей совести.

Эмма. Моя девочка...

— Крис! Крис, проснись!

Чьи-то руки трясут меня за плечи, и мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что это Кайл. Зрение всё ещё смазанное, лицо приятеля расплывается перед глазами в одну смазанную кашу. Всё тело затекло, голова раскалывается, я ничего не понимаю.

— Сколько же ты не спал, что вырубился посреди комнаты? — обеспокоенно хрипит Кайл, помогая мне сесть.

Придерживая меня за спину, он всматривается в моё лицо со встревоженным выражением. За последнее время он очень похудел. Теперь от нахального и вечно отрывающегося в клубах парня не осталось и следа. Он кладёт руку мне на затылок и сокрушенно вздыхает.

— Ты себя так до могилы доведешь. Когда ты ел в последний раз?

— Не помню, — хрипло шепчу я, не прилагая никаких усилий, чтобы вспомнить о своем последнем приёме пищи. В голове царит хаос, который не даёт мне мыслить здраво.

— Это не дело. Давай, вставай, я принесу тебе еды и позову медика. — Он помогает мне встать, закидывая мою руку себе на плечи. Ноги отказываются двигаться, тело тяжелое, словно мешок с тонной картошки.

— Просто оставь меня. Мне нужно ещё пробить несколько предполагаемых мест, где спрятали её.

Моя спина ударяется о мягкую спинку кожаного дивана, а голова в изнеможении откидывается назад. Руки Кайла продолжают держать меня за плечи, придавливая к месту.

— Даже не думай, Блэк. Ты не сдвинешься с этого места, пока не поешь. Ты уже не можешь голову толком держать, думаешь, что сможешь найти её в таком состоянии? — Кайл понизил голос, сильнее сжав хватку. — Сиди здесь и жди. Я скоро вернусь. Но если я увижу, что ты хотя бы попытался сойти с этого места, я самолично тебя привяжу намертво к этому дивану.

С этими словами он отстранился, и дверь захлопнулась, оставив меня наедине с моим отчаянием. Две с половиной недели я живу в аду, где нет её. Этот уёбок Морсбрингер забрал Эмму и спрятал в одном из своих укрытий, которое найти может, похоже, только Дьявол. Возможно, он вовсе вывез её из страны, и она может оказаться в любом из самых дальних уголков нашей планеты. Я пытался её найти и пытаюсь до сих пор. Я не остановлюсь и сделаю всё, что в моих силах, лишь бы снова увидеть её живой. Живой, дышащей, дерзкой, любимой. И когда я её найду... Морсбрингер будет гореть. Долго и мучительно. Я не дам ему умереть быстро. Будет слишком просто и милосердно для такого выродка, как это отродье. Даже в аду он должен мучиться. От моей руки. Потому что даже после смерти я его не оставлю.

Кайл вернулся уже через пару мгновений с контейнером готовой еды из магазина. За ним в комнату вошёл Антонио. Он согласился с нами сотрудничать после того, как узнал о произошедшем. Он не бросает своих друзей в беде и всегда готов прийти на помощь, даже если очень боится. Это мне в нём и нравится, может, поэтому он стал врачом. Теперь он работает на нас за хорошую плату и помогает с ранеными. После взрыва в отеле многие из наших парней погибли, некоторые остались с тяжёлыми ранениями и травмами, поэтому медик нам был необходим. Он зашёл уверенно и сразу двинулся ко мне, держа в руке медицинский чемоданчик.

— Привет, Крис. Как ты? — спросил он, сев рядом со мной на край дивана.

— А по мне не видно? — с губ срывается хриплый кашель.

Он вздыхает и открывает чемоданчик, доставая оттуда всякие лекарства, градусник и прочую дребедень.

— Физически видно, но я спрашиваю о твоём ментальном состоянии.

— Ты хирург, а не психолог. Да и не нужна мне никакая помощь, — огрызаюсь я, уже собираясь встать, но рука Кайла останавливает меня на пол пути.

Антонио проводит рукой по волосам и взглядом просит Кайла убрать руку.

— Я в первую очередь врач, Крис. Меня волнуют не только физические травмы пациента, но и моральные. И лучше бы тебе не брыкаться, если не хочешь, чтобы я промахнулся пока делаю укол.

— Что ты собрался мне колоть?

— Обычные витамины и успокоительное. Ты истощен, в таком состоянии ты скоро сломаешься, если продолжишь плевать на своё здоровье.

С ними бесполезно разговаривать, поэтому я сдался и позволил ему делать свою работу. Кайл прожигал меня взглядом, в котором было замешано слишком много эмоций. Нам всем тяжело. Он потерял слишком много людей и вынужден присматривать за мной, потому что я сейчас не в том состоянии, чтобы вести себя разумно. Мой внутренний зверь сорвался с цепи в тот момент, когда у меня отняли самое дорогое. Первые дни я был не в себе. Метался из стороны в сторону, как обезумевший. Не хватит пальцев, чтобы посчитать жертв, которых я ловил в переулках в надежде выпустить волны ярости. Но всегда было мало. Я перерезал всех ублюдков, попадавшихся мне на глаза в затхлых переулках Лондона. Я изрыскал все улицы, все подвалы, заводы, всевозможные здания, но ничего не нашёл. Ни единого следа Эммы или этого ублюдка Морсбрингера.

Марку Осборну тоже не хило досталось. Он единственный, кто в последнее время контактировал с Лукой, и я был готов выбить из него все ответы. Кайл и его парни оттаскивали меня, когда я начал избивать этот кусок говна до полусмерти. Он хрипел, умолял, извивался под моими руками, но не выдал ничего стоящего. Я уверен, что он что-то скрывает, просто нужен ещё больший рычаг давления, чтобы выбить из него всю правду.

С каждым днём мне кажется, что проблемы вокруг меня плодятся, как мухи на навозе. Рик стал одной из этих проблем. Я не простил его за первое предательство, но он посмел пойти на второе. Перешёл на враждебную сторону, зная, что это меня сломает. Я надеялся, что он одумается и вернется в команду, но он выбрал иной исход. Когда я увидел его в отеле, во мне что-то перевернулось. Да, доверие к нему подорвалось ещё когда вскрылась правда о первом похищении Эммы, но была надежда, что он всё-таки не настолько прогнил в своей ревности и "желании меня защитить". Всё это бред. Возможно, он изначально был двуликим ублюдком, просто я этого не замечал, но сейчас все карты вскрыты. И я готов ему отплатить той же монетой. Мне плевать, что Морсбрингер накачивал его дурью, чтобы тот подчинялся бесприкословно. Тот факт, что они до этого держали связь, намного перевешивает остальные детали. Рик теперь зависимый, но это нам даже на руку. Такие ради дозы готовы сказать всё что угодно, лишь бы остановить режущее изнутри ощущение ломки. Давать ему "сладкое" мы, конечно, не будем, но всю возможную информацию вытянем.

— Пульс стабилен, но давление немного понижено. Жить будешь, только не забивай на себя и обязательно поешь. — Антонио снимает с моей руки тонометр и убирает его.

Я поправляю рукав рубашки и провожу рукой по лицу. Голова раскалывается.

— Как Рик?

В комнате повисает напряженная тишина. Все уже уяснили, что когда я спрашиваю об этом предателе, разговор хорошим не закончится.

Кайл прочищает горло и ставит на рабочий стол контейнер с едой.

— Сейчас он под снотворным. Ломки очень сильные, постоянно кричит дурниной и не подпускает никого к себе. У камеры стоит охрана, следят, чтобы он не покончил с собой.

— Пусть только попробует сдохнуть. Я его из преисподней достану. — Мои руки сжимаются в кулаки.

Слова выходят сквозь зубы, тихо, но с такой ледяной яростью, что даже Антонио, поправляя очки, отводит взгляд. Кулаки сжимаются сами собой, суставы побелели. Рик не посмеет сбежать так просто. Не после всего.

— Мы увеличили дозировку успокоительного, — осторожно говорит Кайл, откупоривая бутылку воды. — Но, Крис... он бредит. Кричит её имя. То зовёт, то умоляет прощения... то смеётся.

В моей груди что-то остро сжимается. Её имя на его губах — это осквернение. Грязь. Как будто он пачкает её своей гнилой памятью.

— Он что-то говорит? Осмысленное. — Голос мой звучит ровно, но внутри уже натягивается тетива.

Кайл переглядывается с Антонио. Между ними проходит нечто вроде молчаливого спора. В конце концов, Кайл сдаётся, тяжело выдыхая.

— Говорит. Обрывками. То про «старую церковь на болотах», то про «морг под фабрикой». Места, которые мы уже обыскали вдоль и поперёк. Но сегодня... — он делает паузу, будто взвешивая, стоит ли это произносить вслух. — Сегодня он начал повторять одно и то же. «Он хочет её сломать не сразу. Он хочет, чтобы она сама попросила».

Воздух из комнаты уходит. Становится тихо, так тихо, что слышно, как по стеклу стучит редкий дождь. Но в моих ушах стоит оглушительный рёв. Рёв зверя, которого только что ткнули раскалённым прутом в самую свежую рану.

«Она сама попросила». Нет. Ни за что. Не Эмма. Она будет бороться до последнего вздоха. Она будет царапать стены, будет плевать ему в лицо, будет молчать, если не сможет кричать. Она не попросит. Не смеет.

Но холодная логичная часть моего мозга, та, что осталась от прежнего расчётливого киллера, тут же выстраивает чудовищное уравнение. Морсбрингер мастер пыток. Не только физических. Он ломает через боль, через унижение, через отнятие всего, что делает человека человеком. «Попросить» можно о чём угодно. О смерти. О прекращении боли. О крошке хлеба. О том, чтобы он просто... не трогал. Если отнять у человека всё, даже надежду, даже чувство собственного достоинства, в нём останется только инстинкт. А инстинкт будет молить о том, что принесёт хоть секунду облегчения. Даже если это облегчение — новый виток ада.

Меня начинает трясти. Сначала изнутри, мелкой неконтролируемой дрожью. Потом она выходит наружу, плечи дёргаются, зубы смыкаются так, что челюсти сводит.

— Крис. — Рука Антонио кладёт ладонь мне на предплечье, твёрдо, по-врачебному. — Дыши. Ты не поможешь ей, если сам развалишься.

Я сбрасываю его руку и встаю. Мир качнулся, но я устоял. Опираясь на стол, я делаю глубокий хриплый вдох. Пахнет лекарствами, пылью и отчаянием.

— Нужно проверить «морг под фабрикой» ещё раз, — говорю я, глядя на карту, пришпиленную к стене. Места, отмеченные красным, уже все перечёркнуты. Но одно из них — заброшенный морг возле старой текстильной фабрики в Ист-Энде, всегда казалось мне... слишком очевидным. Слишком клишированным. Морсбрингер любит изящество в своём безумии. Он не стал бы прятать её в таком банальном месте. А если... если он рассчитывал именно на это? На то, что мы сочтём это слишком банальным?

— Мы там были трижды, — устало говорит Кайл. — Ничего. Только крысы да граффити.

— Был ли там подвал? Настоящий, старый, не отмеченный в планах? — Я поворачиваюсь к нему. — Тот морг работал в войну. У них должны были быть холодильные камеры. Бомбоубежища. Что-то под землёй.

Кайл медленно моргает, переваривая. Его усталое лицо постепенно оживает профессиональным интересом.

— Мы проверяли подвал. Он был завален хламом. Но... если там был люк, спрятанный под этим хламом... Мы его могли не найти. Особенно в темноте.

Адреналин, острый и горький, пробивается сквозь апатию и усталость. Это не надежда. Надежда — это для дураков. Это возможность. Крошечный, ничтожный шанс.

— Собирай людей, — говорю я Кайлу, уже срывая с вешалки кожаный плащ. — Не наших обычных. Возьми тех, кто умеет работать с металлом, сносить стены. И возьми с собой тепловизор. Если под полом или за стеной есть пустота с другим температурным режимом, мы это увидим.

— Крис, тебе нужно отдохнуть, — снова начинает Антонио, но я обрываю его взглядом.

— Я отдохну, когда найду её. — В голосе звучит та самая сталь, что заставила когда-то трепетать целый преступный Лондон. — А пока... я буду рыть эту гребаную землю когтями, если понадобится. Но я её найду.

Я смотрю на контейнер с едой, который принёс Кайл. Холодная паста. Безвкусное топливо. Я открываю крышку и начинаю есть. Не потому, что хочу. Потому что надо. Каждый кусок — это сила для следующего шага. Каждый глоток воды — это выносливость для следующего удара.

Пока я ем, мои глаза не отрываются от карты. От того места, где отмечена старая фабрика. В голове проносятся обрывки бреда Рика, психопатическая любовь Морсбрингера к театральности, его желание не просто спрятать, а выставить свою жертву в правильной, ужасающей декорации.

Морг. Место, где хранят мёртвых. Идеально для того, кто хочет заставить живого человека почувствовать себя трупом.

Я доедаю последнюю вилку пасты и отставляю контейнер.

— Время вышло. Кайл, машина через пять минут. Антонио, будь на связи. Если Рик очнётся и скажет хоть слово, звони сразу.

Я не спрашиваю, согласны ли они. В их глазах я вижу то же, что и в своих: усталость, боль, но и искру того самого, цепкого, хищного упрямства, которое не даёт сдаться.

Дверь захлопывается за мной. В коридоре пахнет сыростью и металлом. Я иду, и с каждым шагом сквозь физическое истощение пробивается знакомая холодная концентрация. Охотника. Киллера.

Держись, Эмма. Я иду. И если он хоть волос с твоей головы тронул... ему будет мало того ада, который он для тебя приготовил.

Ему достанется тот, что я ношу в себе.

По дороге в морг мои мысли прокручивают самые ужасные сценарии. Что если он уже убил её, и я найду её труп посреди грязного подвала? Нет. Этого не произойдёт. Она жива, я это чувствую. И я найду её.

Погода полностью описывает моё состояние: небо заволокли чёрные тучи, снег смешивается с грязью, превращая дороги в сплошное болото. Мне нужно держать себя в руках, но я еле сдерживаюсь, представляя возможные исходы и вспоминая о Рике, который мучается в агонии от ломки. Я обязательно зайду к нему, но не знаю, смогу ли сдержаться и не сломать ему рёбра. Мне нужна информация, только вот достать её в три раза сложнее, чем выполнять заказы. Из любого другого ублюдка я бы давно выбил всё дерьмо, но Рик... Чёрт.

Морг показался в поле зрения уже через полтора часа езды. Проклятое место, из которого несёт сплошными трупами, гнилью и смертью. Любимые запахи Морсбрингера. В этих запахах я его и закопаю. Здание заброшено и выглядит по-настоящему жутко. Стены наполовину разрушены и разрисованы разными граффити. Не удивлюсь, если здесь когда-то собиралась какая-нибудь секта.

Кайл со своими людьми вышли за мной следом, собирая всё оборудование и оружие. Варианта два: либо мы снова окажемся в тупике, не найдя никакой зацепки, либо здесь произойдет бойня, которая унесет не одну жизнь. Я к этому готов. К бойне. Но никогда не буду готов к тому, чего боюсь больше всего. Глубокий вдох, Крис. Всё будет хорошо.