До кости

Зверь сорвался с цепи, теперь каждый удар наносился безжалостно, создавая из лица этого белобрысого идиота неразборчивую кашу. В глазах рябили картинки покалеченной Эммы, мой мозг проигрывал все ужасы, которые приходили в мой разум. Здесь у неё нет руки, тут он ей перерезал глотку, потом начал насиловать и трепать её тело, как куклу. Её безумные крики резали слух, заставляя меня закричать самого.

— Помоги, Крис! Мне больно!!! Пожалуйста, спаси меня! Ты обещал! Обещал!!!

— Эмма!

Не спас свою принцессу, Блэк. Не спас. Что ты будешь делать, если она умрёт? Да ты сдохнешь сразу, как только она испустит последний вздох, не так ли? Ты и секунды без неё не проживёшь. Как там говорил Рик? Ах да... Такие сказки всегда заканчиваются плачевно. Кровь уже пролилась, доведет ли она до смерти? Обязательно доведет, только кто умрёт первым... Ответ мы скоро узнаем.

— НЕТ!

Кулак снова врезается в уже заплывшее лицо Джереми, когда мои ноги подкашиваются. Я падаю, тяжело дыша и пытаясь прогнать этот постоянный поток кошмаров. Парень больше не двигался, потеряв сознание. Я смотрю на его обмякшее тело, но вижу в нём совсем не бывшего Алис. Я вижу Морсбрингера. Вижу, как он поднимает голову, встречаясь со мной взглядом. Его мёртвый глаз, залитый белой пеленой, слегка двигается, будто всё ещё сохранил свои биологические функции. Кровавая хищная ухмылка окрашивает его лицо, когда сквозь мертвую тишину камеры прорывается голос.

— Игра началась, Блэк. Следующий ход за тобой, но успеешь ли ты его сделать? Сомневаюсь... Ад никогда не ждёт. Он уже здесь.

— Ты...

Я бросаюсь вперед, но чувствую, как меня хватают чьи-то руки, удерживая на месте.

— Крис! Смотри на меня, смотри на меня! Это я. Антонио, — он присаживается передо мной и держит за плечи. — Дыши.

Зрение начало восстанавливаться, и я увидел, что Антонио на самом деле сидит передо мной.

Мой взгляд сфокусировался на его лице — напряжённом, обеспокоенном, но живом и настоящем. Джереми без сознания висел на цепях. Фантома Морсбрингера не было. Был только запах крови, пота и страха.

Я отшатнулся, вырвался из его хватки и встал, опираясь на стену. Дыхание всё ещё было рваным, в ушах гудело.

— Что случилось? — спросил Антонио тихо, его взгляд скользнул по искаженному лицу Джереми, потом вернулся ко мне. В его глазах я читал диагноз, который он не решался озвучить: острая психотическая реакция на фоне истощения и стресса.

— Он... — я кивнул в сторону Джереми, с трудом выговаривая слова. — Он сказал... что от Морсбрингера скоро придут фотографии. Что с ней... что с ней уже всё...

Голос сорвался. Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Эта боль была якорем. Единственным, что удерживало меня в реальности.

Антонио молча встал, достал из кармана халата шприц с прозрачной жидкостью.

— Это лёгкий седатив. Он не усыпит, но снимет остроту. Тебе нужно, Крис. Иначе после следующего такого приступа ты можешь попытаться убить по-настоящему. И это будет не предатель.

Я не сопротивлялся. Ощущение ледяной струи под кожей было почти облегчением. Напряжение в висках чуть ослабло, бешеная скачка мыслей замедлилась, превратившись в тягучий холодный поток.

— Он нашёл мою слабость, — сказал я, глядя в пустоту перед собой. Голос звучал ровнее, но пусто. — Играет на ней. Сначала Рик. Потом эта девушка в морге. Теперь... угрозы фотографиями. Он не просто мучает её. Он мучает меня. Через неё. И я... — я закусил губу, — я ничего не могу сделать. Сижу здесь и режу говно, которое ему даже не жалко.

— Ты делаешь то, что можешь, — твёрдо сказал Антонио. — Ты выбиваешь информацию. Ищешь зацепки. Уничтожаешь его периферию. Это не «ничего». Это тактика.

— Тактика для крысы в лабиринте! — я ударил кулаком по стене, но уже без прежней ярости, больше от бессилия. — Он держит ниточку. И дёргает.

Дверь камеры снова открылась. На пороге стоял Андрапов. Он бросил взгляд на Джереми, на меня, на Антонио с пустым шприцем в руке. Его лицо стало каменным.

— Что? — коротко спросил он.

— Джереми сказал, что от Луки скоро будут «фотографии» Эммы, — ответил за меня Антонио. — И намекнул, что состояние у неё... критическое.

Андрапов замер. По его сжатым челюстям было видно, как внутри него что-то ломается — последние остатки надежды на то, что у нас есть время.

— Я займусь им, — тихо сказал он, кивая на Джереми. — По-новому. Есть... методы. Которые не оставляют следов на теле, но ломают волю. Мои методы.

Я кивнул. Мне было всё равно. Пусть он делает, что хочет.

— Мы сможем вычислить его по номеру? — спросил я. — Если он их пришлёт... мне?

— Сомневаюсь, насколько я знаю, до этого он использовал одноразовые номера, — предположил Даниил. — Мы можем, конечно, попробовать словить его, но вероятность успеха минимальная.

Представление об этом было хуже любого кошмара. Видеть её... сломанную, испачканную, в агонии. Видеть доказательство своего провала в высоком разрешении.

— Когда они придут... Если они придут кому-то из вас, — мой голос был тихим, но в нём зазвучала та самая леденящая сталь, которая родилась в морге. — Не скрывайте их от меня. Не пытайтесь оградить. Мне нужно это видеть.

— Крис... — начал Антонио, но я его перебил.

— Мне нужно это видеть. Каждая рана. Каждый след. Всё. Потому что каждая новая отметина на её теле — это ещё один счёт, который я предъявлю ему. И я буду помнить их все. До последней царапины. Когда я найду его, я воспроизведу на нём каждую, только в разы хуже.

В комнате повисла тишина. Даже русский смотрел на меня с отстранённым, почти пугающим пониманием. Он видел, что та граница, за которую я боялся зайти всю жизнь, осталась далеко позади. Я уже пересёк её.

— Хорошо, — наконец сказал Даниил. — Когда придут, всё будет передано тебе. А пока... Мои парни принесли кое-что с того склада у доков. То, что мы пропустили. Что-то вроде послания, но я не уверен, относится ли это как-то к делу.

Я поднял голову.

— Что?

— Старую пожелтевшую бумагу. Лежала в конверте, приклеенном под столом. На ней... детский рисунок. Медведь, звёзды, луна... и три фигурки. Один взрослый, вроде женщина, один ребёнок, другой мы не смогли разобрать. И подпись.

Мне не нужно было спрашивать, какая подпись. Я знал. Я видел этот рисунок в кошмарах с семи лет.

«Криси». Детским, корявым почерком.

Они не могли найти оригинал, это невозможно. Значит, Лука... он нашёл копию? Или заставил кого-то воспроизвести? Неважно. Он добрался до самых корней моей боли, словно показывая, что может дотронуться до самого сокровенного.

Он не просто играл на моей любви к Эмме. Он копал глубже. Добрался до той первой, незаживающей раны. До мамы. До того мальчика в комнате с разбитым карандашом.

Я медленно выпрямился. Седатив притупил панику, но не тронул холодный бездонный гнев в самом ядре. Он, наоборот, стал ещё чище, ещё острее.

— Покажи, — сказал я ему.

Он молча вытащил из внутреннего кармана фотографию, видимо, уже сняли копию с находки. Я взял её.

Да. Тот самый рисунок. Только на месте отца — чёрная размазанная клякса. А на обратной стороне, взрослым, чётким, насмешливым почерком было выведено:

«ВСЕ КОЛЫБЕЛЬНЫЕ КОНЧАЮТСЯ КРИКОМ.

ЖДУ ТВОЕГО. СКОРО.»

Я сложил фотографию пополам, аккуратно, ровно по линии, отделявшей детскую мечту от взрослого кошмара, и сунул её в карман, прямо у сердца.

— Он торопится, — констатировал я, и в моём голосе не было ни страха, ни отчаяния. Только холодная констатация факта. — Значит, мы на правильном пути. Значит, он почуял угрозу. Или... ему становится скучно. Он хочет ускорить развязку.

Я посмотрел на Андрапова, потом на Антонио.

— Лекарство, которое ты мне вколол... Дай мне запас. На неделю. И то, что поможет не спать, когда будет нужно.

— Крис, это...

— Дай. Я не собираюсь сходить с ума, мне нужно успеть. Пока он не прислал те фотографии. Пока он не решил, что «скоро» — это сейчас.

Я вышел из камеры, оставив за спиной Антонио с его шприцами и Андрапова с его бездыханной добычей. В кармане у меня лежало детское привидение и взрослая угроза. А в груди стучал тихий, неумолимый счётчик, отсчитывающий время до того момента, когда я смогу предъявить Луке Морсбрингеру весь этот счёт.

Он думал, что, трогая моё прошлое, он меня сломает.

Он не понимал, что просто дал мне ещё одно лезвие.

И когда время «скоро» настанет, я погружу его ему в самое сердце его же игры.

Ноги сами привели меня туда, где я хотел находиться меньше всего. Камера Рика.

Крики прекратились, значит, он наверняка спит. Возможно, я допускаю большую ошибку, входя туда, но меня не отпускает чувство того, что если я не зайду сейчас, то не смогу этого сделать... позже. Пусть это не принесёт никакой пользы для дела, но мне важно увидеть его, увидеть то, во что он превратился, связавшись с чудовищем.

Камера была окинута мраком, запахом пота и медикаментов. Для Рика Кайл сделал особые условия, не оставив ни одной твёрдой поверхности. Помещение больше похоже на камеру психушки для особо сложных пациентов, но мы это сделали, чтобы Рик не смог себе навредить. В состоянии сильной ломки человек готов пойти на что угодно, лишь бы закончить свои страдания, даже самостоятельно расколоть себе черепушку о бетонную стену.

Первые дни проходили особенно тяжело. Рик терял контроль, бросался на всех, кого видел поблизости, рвал на себе волосы и падал в судорогах, не в силах перенести эту агонию. Благодаря Антонио его состояние улучшается, но слишком медленно. По анализам выявили, что вещества, которыми Морсбрингер накачивал Рика, оказались слишком сильными, и прогнозы его восстановления не совсем утешительные. Ломки будут продолжаться ещё около двух недель. Для нас — это обычные четырнадцать дней, а для него — это сравнимо с месяцами мучений.

Он лежит неподвижно лицом к стене, я вижу лишь его скрюченную спину. Когда-то всегда хорошо уложенные русые волосы превратились в спутанные колтуны, тело покрылось множеством пятен и истощилось до видимости костей. Я не узнаю его. Это не тот Рик, которого я знал, который был рядом со мной в самые тяжелые моменты, который спасал меня из любой задницы. Теперь это полутруп, готовый пойти на всё, лишь бы улучшить своё поганое состояние.

Я присел перед ним на корточки, желая посмотреть на лицо. Моя рука коснулась его плеча.

— Рик?

Ответа нет.

Аккуратно перевернув его на спину, я застыл, вглядываясь в черты. Щёки впали, обнажая острые скулы, круги под глазами приняли почти чёрный цвет, придавая ему вид живого мертвеца. Губы потрескались до многочисленных ран и стали бледными до ужаса. Дыхание едва уловимо, что вызывает у меня настороженность. Я видел наркоманов, но они выглядели в разы лучше, чем человек, лежащий передо мной. Удивительно, что всего пару месяцев назад он стоял рядом со мной и рассказывал всякие шутки, которые никогда не были смешными, но всё равно особенными.

Я уронил голову, проводя рукой по лицу. Один человек... Всего один человек смог разрушить жизни сотни, а может и миллионов людей. Одним ударом он лишил меня всего. Семьи, контроля, друга, любви... Лишил всего, оставив меня в гуще собственной вины и демонов. И ему это сходит с рук, всегда сходило. Люди бояться тех, кому не страшна смерть, кто наоборот питается ею, и поэтому делают всё, чтобы потакать таким.

— К... Крис... — хриплый надрывный шепот донёсся до моих ушей, заставляя поднять голову.

Рик очнулся, медленно открыв глаза. Белки приняли красный цвет, сосуды в них полопались, придавая вид взгляда, налитого кровью. Он попытался подняться, но я остановил его, положив руку на плечо.

— Не надо, не двигайся, — мой голос на удивление был ровным, но я чувствовал, как внутри меня всё рвется на куски.

Его глаза моментально наполняются слезами, когда он цепляется мёртвой хваткой в мою руку. Зрачки расширяются, словно перед ним стою не я, а тот, кто превратил его в это. На мгновение в мозг приходит мысль, что он начнёт меня умолять о дозе, но то, что я услышал, заставило моё сердце разбиться вдребезги.

— Крис... Прошу, прости меня! Я умоляю тебя, прости! Я... Я не хотел этого... поверь... Я лучше бы сдох, чем служил этому уёбку! Хочешь... убей меня! Убей! Я заслужил это! — он кричал, дёргая меня за руку и пытаясь зацепиться за края моей рубашки. — Я не хочу быть гнусным предателем, Крис... Если я умру от твоей руки — это будет правильно. Прошу... Просто сделай это...

— Хватит! — рявкнул я, отбрасывая его руки. Боль в груди становилась всё сильней. — Ты сам довёл себя до этого, Рик. Тебе с этим и жить. Ты сделал свой выбор, — слова выходили с трудом, но я не могу сломаться.

Рик всхлипнул, наблюдая, как я встаю. Он попытался подползти ко мне, встать, но тело не слушалось, всё еще слишком слабое для того, чтобы выполнять самые обычные функции.

— Не уходи, Крис... Умоляю... Я не могу больше этого выносить, мне чертовски больно! Я не могу больше находиться в одиночестве... Не могу!

Я уже направился к двери, желая поскорее уйти отсюда, чтобы не дать слабину, но вдруг останавливаюсь. Пора ему сказать то, что нужно было сказать с самого начала.

— Знаешь, почему ты ещё жив, Рик?

Он застыл в недоумении, ожидая продолжения. Даже двигаться перестал, готовясь к удару, который я ему сейчас нанесу.

Выдохнув, я продолжил, стиснув зубы.

— Она спасла тебя... Пожертвовала собой, чтобы вытащить твою тушу из того проклятого отеля. Эмма, которую ты самолично продал Морсбрингеру, — я повернул голову к нему, чтобы встретиться с ним взглядом. Его лицо побледнело ещё больше, а глаза наполнились ужасом осознания. — Теперь она в его руках. Из-за тебя. Снова.

Я сжал кулаки, пытаясь совладать с эмоциями, которые с каждым мгновением грозились вырваться наружу.

— И никто не знает, что он с ней делает, — слова выходили тихо, но каждое падало, как камень, в гробницу его надежды. — Он мог бы просто убить её. Но он не убивает. Он ломает. И ты знаешь, как он это делает.

Рик зашелся в сухом, надрывном кашле, словно пытаясь выплюнуть собственную душу. Слёзы текли по его впалым щекам беззвучно.

— И знаешь, почему ты ещё дышишь в этой камере? — Я сделал шаг к нему. — Не потому, что я тебя жалею. Не потому, что мы были друзьями. Ты дышишь, потому что она каждый этот чёртов день, пока ты здесь гниёшь в собственной зависимости, расплачивается за тебя. За твоё спасение. Её болью. Её страхом. Каждой секундой, которую она проводит там, в темноте, с ним.

Я наклонился, чтобы наши глаза были на одном уровне. В его взгляде плескался настоящий, не наркотический ужас. Ужас человека, который наконец понял цену своего поступка.

— Ты хочешь, чтобы я тебя убил? Чтобы стало легче? — Я покачал головой. — Нет, Рик. Смерть — это милость. Это конец. А ты будешь жить. Будешь жить с этим. Каждый раз, когда закроешь глаза, ты будешь видеть не свою ломку. Ты будешь видеть её. Увидишь, во что она превратилась из-за тебя. И ты будешь знать — это лишь намёк. Намёк на то, что он творит с той, кто тебя спасла.

Он завыл. Низко, по-звериному, уткнувшись лицом в липкий пол.

— Я не знал... Клянусь... Он сказал, просто... просто запугать...

— ЗАТКНИСЬ! — рёв вырвался из меня, эхом отразившись от мягких стен. — Не смей оправдываться! Ты видел его вблизи. Ты знал, на что он способен. Ты сделал выбор. И теперь твоё искупление не в смерти. Оно в том, чтобы помочь. Чтобы каждый грамм твоей боли, каждая секунда твоей ломки превратились в ниточку, которая ведёт к нему. Ты будешь вспоминать. Всё. Каждое слово, каждый намёк, каждый адрес, который он упоминал в бреду или в моменты, когда думал, что ты уже его. И ты будешь говорить, пока не станешь абсолютно пустым. Пока от тебя не останется ничего, кроме информации, которая спасёт её.

Я выпрямился, глядя на его содрогающуюся фигуру.

— Это твоя тюрьма, Рик. Не эти стены, не твоя зависимость — совесть. Твоя совесть, Рик. И единственный способ сделать её хоть немного легче — это вытащить её оттуда. Понял меня?

Он не ответил. Только кивнул, уткнувшись лбом в пол, его плечи сотрясались от беззвучных рыданий.

Я развернулся и вышел, захлопнув за собой дверь. В коридоре прислонился к стене, сжав виски. В груди было пусто и холодно. Я только что лишил последней иллюзии человека, который когда-то был мне ближе брата. Превратил его страдания в инструмент.

И не чувствовал ни капли сожаления.

Потому что где-то в другом подвале, в другой темноте, Эмма платила за все наши ошибки куда более страшной валютой. И если для её спасения нужно было раздавить душу предателя — я сделаю это. Не моргнув глазом.

Я уже не был тем Крисом, который пытался сохранить в себе крупицы человечности. Лука выжег их. Оставил только сталь, ярость и одну-единственную цель.

Выжечь в этом мире каждого, кто встанет у меня на пути. И кто уже встал.

ГЛАВА 6. КРИСТОФЕР

Тик. Так. Тик. Так.

В моей голове идёт отсчёт, который с каждым днём становится всё громче. Отсчёт до точки невозврата.

Лондонский воздух у воды должен быть свежим, чистым, но этот город пропах алчностью и кровью в тот момент, когда на свет появился монстр. Нет ни одного места, где не был бы найдет труп, созданный его руками.

Один из них прямо передо мной. Молодая девушка, ещё совсем юная. И снова... копия Эммы. Только этот труп изуродован настолько, что сходство можно определить по оставшимся волосам. Весь слой эпидермиса сморщился настолько сильно, что его без труда можно снять с тела. Она слишком долго пролежала в воде.

— Глубокой ночью её нашли на гранитной набережной рабочие, — голос Кайла звучал приглушённо, словно сквозь вату. Он стоял чуть позади, и я чувствовал, как его взгляд скользит по моей спине, оценивая реакцию. — Упаковка... та же. Отсутствие следов борьбы. Срез... профессиональный.

Я не отвечал. Смотрел на то, что осталось от лица. Кожа, снятая, как перчатка, обнажала то, что не предназначено для чужих глаз. Но даже в этом ужасе он оставил подпись. Законченность. Шрам на щеке, как у него. Сделал демонстрацию своего мастерства. И снова — для меня.

— Отправь на экспертизу. — Сказал я, и мой собственный голос показался мне чужим, плоским.

— Хорошо. Но, Крис... — Кайл сделал паузу. — Полиция уже на взводе. Это второй подобный труп за неделю в этом районе. Они начинают искать закономерность. Начинают искать серийника. Я пытаюсь их придержать, но ты же знаешь, что они как заноза в заднице.

Это было ожидаемо. Лука не просто издевался. Он писал своё имя на карте города всё крупнее и кровавее. Он больше не прятался. Он заявлял о себе. И делал это, используя образ Эммы, как кисть. Каждая новая жертва — новый мазок, новая буква в послании: «Смотри, что я могу сделать. И представляй, что это — она».

— Он нервничает, — тихо сказал я.

— Что?

— Он нервничает. Ускоряется. Раньше между... его представлениями проходили месяцы и даже годы. Теперь... дни. Он хочет, чтобы мы увидели. Чтобы я не успел забыть, не успел перевести дух. Он создаёт ритм. Тик-так.

Я отвернулся от тела, накрытого брезентом. Морозное утро кусало кожу лица, но я не чувствовал холода. Внутри было только это мерное, отстукиваемое сердцем, тик-так.

— Он что, хочет, чтобы мы его поймали? — Кайл недоумённо покачал головой.

— Нет. Он хочет, чтобы мы пришли. На его условиях. В его ловушку. Он создаёт поле. И каждая новая жертва — это флажок, который он втыкает в это поле. Он загоняет нас в угол, с которого есть только один выход — прямо на него.

И самое мерзкое было в том, что это работало. С каждым новым телом петля вины и ярости затягивалась на моей шее туже. Я ловил себя на том, что в моменты тишины начинаю представлять не её спасение, а её... такую, как та девушка, что была в морге, как та, что сейчас лежит передо мной. Холодную, обезображенную, пустую.

Он не просто убивал невинных. Он убивал мою надежду. По кусочкам. И делал это с таким изяществом, что это вызывало почти... уважение. Чудовищное, животное уважение хищника к более опытному хищнику.

— Что делаем? — спросил Кайл. В его голосе сквозил не вопрос, а готовность. Готовность к любому, самому безумному приказу.

Я посмотрел на мутную воду Темзы, на отблески огней города в её тёмной глади. Где-то там, под этой водой или в стенах старого города, он готовил следующий «подарок». Следующий ход.

— Меняем тактику, — сказал я, всё ещё глядя на воду. — Мы больше не ищем его укрытия. Мы ищем поле. Место, где он хочет сыграть решающую партию. Склад у старой электростанции? Доки в Ройал-Виктория? Заброшенную больницу в восточном конце? Всё, что связано с водой, изоляцией и... сценой.

— Сценой?

— Он артист, Кайл. Ему нужны зрители. Или, по крайней мере, доказательство, что зрители видели его работу. Он не станет хоронить свой шедевр там, где его никогда не найдут. Он хочет аплодисментов. Даже если это аплодисменты ужаса.

Я наконец повернулся к нему. В глазах Кайла отразилось понимание, смешанное с ледяным предчувствием.

— Значит, следующий... будет ещё ближе. Ещё заметней.

— Да, — кивнул я. — И нам нужно быть там первыми. Не ждать, пока полиция или, что хуже, пресса, наткнётся на это. Мы должны предугадать его ход. Понять логику его «искусства».

Тик-так.

Время утекало сквозь пальцы, как вода сквозь раны на том теле под брезентом. Но теперь, сквозь рёв ярости, я начал слышать другой звук. Шёпот его безумия. Ритм его игры.

И чтобы выиграть, мне предстояло стать чуть больше, чем монстром. Не просто охотником. Соавтором его кошмара. Понять его настолько, чтобы опередить.

— Собери всё, что есть, — приказал я. — Все места, все жертвы, все детали. Не ищем человека. Ищем почерк. Ищем следующую точку на карте.

Потому что «тик» уже прозвучал.

Осталось дождаться «так».

И быть готовым встретить этот звук не криком отчаяния, а тишиной перед прыжком.

Я сел в машину, сжимая руль в мёртвой хватке. Первым делом нужно заехать в лабораторию, я должен погрузиться в его искусство. Должен окунуться в него с головой, чтобы понять, как рассуждает конченый психопат с манией величия. Нужно пересилить себя, взглянуть на его творчество, впитать его в себя. Чтобы начать мыслить так, как мыслит он. Асмодей. Князь похоти.

Запах медикаментов заполнил ноздри, когда я вошёл в дверь лаборатории. Здесь работали некоторые из знакомых Кайла, кто-то был от Антонио. Все знали своё дело, результаты экспертиз приходили достаточно быстро, давая нам всё больше информации. Повсюду были пробирки, разные жидкости, приборы и другая медицинская всячина. Но меня волновало одно. Тело.

Майкл - главный в этом месте. Он присылает отчеты Кайлу, которые тот передаёт мне. Поздоровавшись с ним, я прохожу к стеклянной автоматической двери., мысленно готовясь к тому, что мне предстоит увидеть. Что придётся пропустить через себя.

Холодильные камеры, яркий свет ламп, режущий зрение, и стол, на котором лежит тело той самой русской девушки. Первый подарок Морсбрингера, выбивший меня из колеи. Пока тело закрыто в трупный мешок, но мне предстоит открыть его своими руками. Взглянуть в глаза смерти, в виде копии своей любви. Очередная пытка, которую мне преподнёс Лука. Он знал, что я начну искать варианты, знал, что начну копать глубже. Но, возможно, надеется, что каждая попытка будет ломать меня всё больше. Не дождётся. Даже если меня будут рвать на куски, если будут сжигать заживо всю оставшуюся надежду – я найду её, чего бы мне это не стоило. Пойду на всё. Буквально на всё.

Молния трупного мешка скользнула вниз с тихим, невыносимо бытовым звуком. Как застёжка на старой куртке, как молния на дешёвом чемодане. Никакой торжественности. Никакого почтения к тому, что когда-то было человеком.

Лицо.

Даже сейчас, даже после всех предупреждений, после морга, после этой девушки на набережной — удар под дых оказался сильнее, чем я ожидал.

Она.

Не Эмма. Я знал это. Рассудком, холодным, аналитическим отделом мозга, который всё ещё работал. Но та часть меня, что отвечала за чувства, за память, за каждый прожитый с ней миг — та часть захлебнулась криком, который не вышел наружу.

Та же линия скул. Тот же изгиб бровей. Волосы... спутанные, тусклые, но тот самый оттенок. Шоколад. Горький. И губы... даже в смерти, даже с синеватым отливом, они хранили ту особенную, почти детскую припухлость.

Майкл стоял в стороне, давая мне пространство. Его дыхание было ровным, профессиональным. Он видел сотни, тысячи тел. Для него это была работа. Для меня — ритуал погружения в бездну.

— Раны на теле, — начал он тихо, без навязчивости, просто констатируя факты. — Нанесены посмертно. Он экспериментировал. Проверял, как долго кожа сохраняет эластичность после остановки сердца. Резал, зашивал, снова резал. На левой голени следы инъекций. Несколько, разного времени. Возможно, пытался консервировать ткани.