История террора 1792-1794 гг. Том пятый

Первая экспедиция, совместно задуманная флотом и Ансельмом, была направлена против небольшого порта Онелья. Эскадра контр-адмирала Трюге появилась перед ним 23 октября. Флаг-капитан адмирала г-н дю Шайла был послан на шлюпке с прокламацией, приглашавшей жителей присоединиться к Франции. Но едва шлюпка коснулась берега, как залп в упор убил трёх офицеров — мичманов Изнара и Пелиссье и адъютанта адмирала Анри д'Обермениля, — ранил пятерых солдат и самого парламентёра. Трюге немедленно подверг город бомбардировке, а на следующий день высадил войска и экипажи. Враг бежал. Онелья поплатилась пожаром и разграблением за вероломство, в котором провинился её гарнизон; но командир высаженных войск, убедившись в невозможности удержаться в городе, через три дня вернулся в Вильфранш.

Эта экспедиция была лишь подготовкой к более важным и более отдалённым предприятиям. Ещё в начале октября несколько беженцев с острова Сардиния уверили морского министра, что остров готов восстать, и Исполнительный совет приказал контр-адмиралу Трюге и генералу Ансельму попытаться его завоевать. В их распоряжение были отданы все наличные силы Корсики. Арена, бывший депутат этого острова в Законодательном собрании, не переизбранный в Конвент, был назначен сопровождать экспедицию в качестве комиссара исполнительной власти.

Но едва прибыв в Ниццу, он замыслил вместе с Ансельмом гораздо более обширные проекты. Речь шла не более и не менее как о завоевании всей Италии. Начать следовало с Рима, затем двинуться вверх к Миланской области и таким образом зайти в тыл пьемонтцам и австрийцам[59].

Этот план, несколько гигантский, был встречен в Париже с большой благосклонностью. Недоставало лишь предлога для вторжения в Папскую область и попытки отомстить папскому двору за неразрешимые затруднения, которые ультрареволюционеры сами навлекли на себя, расстроив устройство католической религии, убивая её служителей и разжигая все религиозные страсти населения запада и юга. Этот предлог доставил художник Давид, явившись в Конвент с сообщением, что двое воспитанников Римской школы были грубо брошены в тюрьмы папского правительства и отданы инквизиции. Два дня спустя Исполнительный совет написал Пию VI и напечатал в «Монитёре»[60] следующее письмо, слог которого несколько контрастирует с формулами, к каким обычно привыкла римская канцелярия:

«Временный исполнительный совет Французской республики — князю-епископу Римскому[61].

Свободные французы, дети искусств, чьё пребывание в Риме поддерживает и развивает вкусы и дарования, которыми он гордится, терпят по вашему приказу несправедливое преследование. Произвольно оторванные от своих трудов, заключённые в суровую темницу, выставленные напоказ публике и подвергаемые обращению как преступники, хотя ни один суд не объявил их вины, вернее же — когда им нельзя вменить в вину ничего, кроме того, что они не скрывали своего уважения к правам человечества и своей любви к признающему их отечеству, — они указаны как жертвы, которые вскоре должны принести в жертву деспотизм и суеверие вместе.

Без сомнения, если бы когда-либо позволено было покупать успех доброго дела ценой невинности, следовало бы дать свершиться этому злодеянию. Колеблющееся владычество инквизиции окончится в тот день, когда она осмелится ещё раз проявить свою ярость, и преемник святого Петра перестанет быть государем с того дня, как он это допустит. Разум повсюду возвысил свой мощный голос. Он оживил в сердце угнетённого человека сознание его обязанностей вместе с чувством его силы. Он сокрушил скипетр тирании, талисман королевской власти. Свобода стала точкой всеобщего единения, и государям, колеблющимся на своих тронах, остаётся лишь ей покровительствовать, чтобы избегнуть насильственного падения. Но Французской республике недостаточно предвидеть конец и уничтожение тирании в Европе; она должна остановить её действие на всех, кто к ней принадлежит. Её министр иностранных дел уже потребовал освобождения французов, задержанных в Риме. Ныне её Исполнительный совет требует их выдачи во имя справедливости, которой они не оскорбили, во имя искусств, которые вам выгодно принимать и покровительствовать, во имя разума, негодующего на это странное преследование, во имя нации свободной, великой и великодушной, которая, правда, презирает завоевания, но желает, чтобы её права уважали, и готова отомстить всякому, кто осмелится их не признать, и которая не для того отвоевала их у своих священников и своих королей, чтобы позволить кому бы то ни было на земле их оскорблять.

Понтифик римской церкви, ещё государь державы, готовой ускользнуть от вас, вы можете сохранить и державу, и церковь лишь бескорыстным исповеданием тех евангельских начал, которые дышат чистейшей демократией, нежнейшим человеколюбием, совершеннейшим равенством и которыми преемники Христа умели лишь прикрываться, дабы расширять владычество, ныне рушащееся от ветхости. Века невежества прошли; людьми можно управлять лишь убеждением, вести их лишь истиной, привязывать их лишь их собственным счастьем. Искусство политики и тайна правления сводятся к признанию их прав и к заботе об облегчении их осуществления — к наибольшему благу всех, с наименьшим возможным ущербом для каждого.

Таковы ныне правила Французской республики; она слишком справедлива, чтобы что-либо утаивать даже в дипломатии, слишком могущественна, чтобы прибегать к угрозам, но слишком горда, чтобы скрыть обиду, и готова наказать за неё, если мирные требования останутся без действия.

Учинено в Исполнительном совете 23 ноября 1792 года, в I году Французской республики.

РОЛАН, МОНЖ, КЛАВЬЕР, ЛЕБРЕН, ПАШ, ГАРА.

За Совет:

ГРУВЕЛЬ, секретарь[62]».

Некоторое время только и говорили что об освобождении Рима и завоевании Италии. Келлерман, только что, как мы сказали выше, назначенный главнокомандующим Альпийской армией, писал Конвенту[63] по прибытии в свою новую главную квартиру: «Я несу под вашими знамёнами древним римлянам свободу, столь давно изгнанную из этой страны». Но вскоре признали невозможность немедленного исполнения плана, состоявшего в том, чтобы сделать Папскую область базой военных операций в Италии. Французская республика, хотя и господствовала на море, не имела на берегах Вара и Роны достаточно свободных войск, чтобы произвести высадку в центре полуострова с надеждой там удержаться и расшириться; поэтому вернулись к мысли действовать по радиусам вокруг Тулона и вести операции на побережье и островах Средиземного моря.

Так как экспедиция против Сардинии ещё не была готова, часть флота под командованием Латуш-Тревиля отправилась на якорную стоянку перед Неаполем.

Родная сестра Марии-Антуанетты, Каролина, царствовала там под именем своего супруга Фердинанда. Её министром был уже знаменитый Актон, но у неё ещё не было Нельсона и английского флота для защиты. Поэтому она подчинилась требованиям ультиматума, привезённого французским адмиралом. Неаполитанский король признал Французскую республику, обещал принять нового посла, остаться нейтральным, отозвать и наказать своего агента в Константинополе, который, заодно с представителями других держав, побуждал Порту не принимать посольство Французской республики, дезавуировать поведение своего министра в Париже, прислать другого для подтверждения дезавуирования и подготовки нового торгового договора.

Примечательный факт: в то время как пруссаки и австрийцы сражались за восстановление Людовика XVI на престоле, два государства, где правили государи из Бурбонского дома, признавали Республику и заявляли о желании жить с нею в добром согласии. Неаполитанский король только что пообещал всё, чего от него требовали. В тот же самый момент испанский король уверял французского посла[64] в своём желании сохранять добрые отношения с Республикой и приказывал отвести внутрь королевства 20 тысяч человек, которых он на короткое время выдвинул к подножию Пиренеев. Конвент, мало доверяя этим изъявлениям дружбы, торопил с приведением в боевую готовность и снабжением крепостей, окаймляющих границу от Байонны до Перпиньяна. Три комиссара, посланные им на место, считали армию не только достаточно многочисленной, чтобы оградить французскую территорию от всякого внезапного нападения, но и способной вступить в Каталонию и донести наше победоносное оружие до Мадрида[65].

Итак, менее чем через шесть месяцев после обнародования безумного манифеста герцога Брауншвейгского наши победоносные армии занимали Бельгию и Ахен, Пфальц и Майнц, Савойю и графство Ниццу. Рейнская и Пиренейская границы были обеспечены армиями Бирона и Сервана[66]. Державы, подписавшие Пильницкую коалицию, на собственном опыте узнавали, что существует закон, столь же непреложный в мире нравственном, как и в мире физическом: сила расширения всегда пропорциональна силе сопротивления, посредством которой пытались её сжать.

Зрелище возвышенное, и память о нём должна наполнять гордостью наших самых отдалённых потомков. В то самое мгновение, когда всякое нравственное чувство кажется угасшим в отдельных людях, когда беспорядок, расстройство, упадок, казалось, достигли последней степени, французская нация, взятая в целом, остаётся на высоте опасностей, скопившихся вокруг неё; она верит в свою силу и в свою жизнеспособность; она обращает к своим детям последний призыв: отечество в опасности! Эти волшебные слова заставляют трепетать все сердца, воспламеняют все мужества, порождают все подвиги самоотвержения. Менее чем в шесть недель национальная земля полностью омыта от скверны нашествия; Лонгви и Верден, попавшие в руки врага, отбиты ещё с большей лёгкостью, чем были заняты; Лилль и Тионвиль видят бегство осаждавших их армий. Паники при Безиё, Кьеврене, Куртре, в лагере Гранпре забыты; старые воины Фридриха Великого и Марии-Терезии внушают нашим молодым солдатам одно лишь презрение с тех пор, как под крики «да здравствует нация» и пение Марсельезы они захватывали батареи, выдерживали в каре атаки кавалерии и ожидали вражеские колонны, держа штык наперевес. ФРАНЦИЯ СПАСЕНА.

Примечания:

[1] За пять дней до этого Конвент принял следующее обращение к добровольцам батальонов 1791 года, срок службы которых истёк:

«Граждане-солдаты, закон позволяет вам удалиться; крик отечества вам это запрещает. Когда Порсенна стоял у ворот Рима, разве Брут покинул свой пост?.. Перешёл ли враг обратно через Рейн? Отбит ли Лонгви? Отмщена ли французская кровь, которой варвары оросили землю свободы? Наказаны ли их опустошения и зверства? Признали ли они величие Республики и суверенитет народа? Солдаты, вот предел ваших трудов; этого достаточно сказать храбрым защитникам отечества. Национальный конвент ограничивается тем, что вверяет вам французскую честь, благо государства и заботу о вашей собственной славе».

[2] Эти прокламации Дюмурье были зачитаны в Конвенте 1 ноября, равно как и постановление Временного исполнительного совета от 24 октября. «Монитёр» лишь излагает их содержание; мы нашли их полностью в «Журнале прений и декретов», № 43, с. 6 и 7.

[3] См. эту инструкцию в «Монитёре», № 314.

[4] Записка Дюмурье генерал-лейтенанту Мортону, 4 ноября, в «Журнале прений и декретов», № 48, с. 92.

[5] «Мемуары Дюмурье», III, с. 171.

[6] «Мемуары Дюмурье», III, с. 172; Серван, «Историческая картина», II, с. 233.

[7] «Журнал Республики», № 43, от 12 ноября.

[8] «Журнал прений и декретов», № 56, с. 234.

[9] См. «Монитёр», № 322.

[10] Дезертирство в рядах австрийской армии было очень многочисленным с самого начала кампании. 8 ноября комиссары Конвента писали из Лилля, что следовало бы организовать легион из солдат-граждан, которые приходили защищать свободу. Дюмурье в своих «Мемуарах» говорит, что 14-го, в день его вступления в Брюссель, улицы были окаймлены двойной шпалерой австрийских дезертиров числом более четырёх тысяч. Некоторые из этих дезертиров отправились в Париж, ибо «Монитёр» (№ 326) сообщает нам, что они явились в Генеральный совет, дабы принести присягу Республике.

[11] Заседание 20 ноября, «Монитёр», № 322.

[12] См. т. IV, книга XVII, § III.

[13] Вот точный текст постановления Исполнительного совета, заседание 4 ноября 1792 года.

«Исполнительный совет, принимая во внимание малую готовность, выказанную генералом Келлерманом двинуться с командуемыми им войсками согласно полученным им приказам, а также существующее между ним и генералом Кюстином противодействие, постановляет, что генерал Келлерман будет приглашён прибыть в Париж для объяснений по поводу всего происшедшего.

РОЛАН, МОНЖ, ЛЕБРЕН, КЛАВЬЕР, ПАШ, ГАРА, ГРУВЕЛЬ, секретарь».

[14] Эта петиция приведена в «Монитёре», № 321.

[15] Письмо, зачитанное в заседании 16-го. «Монитёр», № 323.

[16] Письмо Бирона находится в «Монитёре», № 320.

[17] См. заседание 14 ноября в «Монитёре», № 321.

[18] См. в «Монитёре», заседание 10 октября, ноты резидента Шатонёфа.

[19] Постановление Исполнительного совета, переданное Конвенту письмом министра иностранных дел, приведено в «Монитёре», № 285.

[20] Мы разыскали два письма генерала Монтескью, которые отлично показывают умонастроение, в каком он находился во время переговоров с Женевой, и легко дают понять, каким образом он навлёк на себя гнев Клавьера, не поддержав замыслов последнего относительно его родного города. Они адресованы военному министру Сервану.

Каруж, 6 октября 1792 года.

«Сегодня ночью я получил письмо от 2-го, написанное вами с чрезвычайным курьером. Вы высказываетесь о Женеве яснее, ибо говорите мне, что туда надобно войти волей или силой. Не хотите ли вы этим сказать, что, если правительство уступит и швейцарцы будут отосланы, вы желаете, чтобы мы овладели Женевой? Прошу у вас этого разъяснения, которое не может быть слишком точным, пока я делаю приготовления. В Женеве не двадцать тысяч ружей; меня уверяли, что их двенадцать тысяч, и если мы отошлём швейцарцев, мы получим эти ружья без осады, без бомбардировки, не действуя на манер Людовика XIV. Простите мне эти размышления; я принимаю в вас живое участие и опасаюсь, как бы мудрость и слава вашего министерства не были запятнаны несправедливым предприятием, относительно которого письмо г-на Клавьера доказало мне, что совет не был единодушен. Дайте мне, прошу вас, инструкцию, которая предусмотрела бы различные случаи и избавила меня от неопределённостей, столь досадных, когда надобно действовать».

Каруж, 18 октября.

«Я получил, дорогой генерал, письмо, написанное вами 7-го в качестве товарища. Я долго буду сожалеть, что вы более не министр, ибо весьма отрадно вести все свои дела с человеком, которого искренне уважаешь, которого понимаешь и который понимает тебя. Нужно время, чтобы освоиться с новым министром, как бы хорош он ни был. Именно в том критическом положении, в каком я нахожусь, мне хотелось бы быть правильно понятым и судимым с доверием; здесь мы, пожалуй, испортим всю удачу этой кампании. Первый пушечный выстрел по Женеве станет сигналом к вооружению всей Швейцарии. Если уж непременно хотели взять этот город, не следовало угрожать, не следовало заставлять нашего резидента уезжать прежде, чем я успел приготовиться. Если я атакую, то лишь бомбами, и если женевцы захотят обороняться на развалинах своих домов, то вполне очевидно, что с пятнадцатью — восемнадцатью тысячами человек я не возьму весьма сильной крепости, ограду которой пересекают две большие реки, а внезапное половодье, весьма обычное в это время года, прерывает сообщения. Клавьеру пришла тут дурная мысль, тем более что обладание Женевой нам бесполезно теперь, когда у нас есть Савойя. Нам достаточно было бы добиться выхода швейцарцев, а с любезностями вместо угроз, и всё это подкреплённое войсками, пушками и т. д., дело было бы уже сделано. Если у вас ещё есть голос в совете, в чём я не сомневаюсь, убеждаю вас склонить их к этому мнению. Дурной нейтралитет со швейцарцами лучше открытой войны».

[21] См. текст этого обращения в «Монитёре», № 284.

[22] Вот точный текст постановления, принятого 3 ноября 1792 года Клавьером и его коллегами:

«Временный исполнительный совет, уведомлённый о множестве жалоб, поднимающихся против генерала Монтескью, командующего Альпийской армией, постановляет приостановить всякое решение в отношении этого генерала до тех пор, пока министр иностранных дел не получит писем от гражданина Жене, посланного им к генералу Монтескью для руководства начатыми с женевцами переговорами и уполномоченного осведомиться о положении дел. Постановляет сверх того, что министр иностранных дел безотлагательно представит на рассмотрение Конвента договор, заключённый между генералом Монтескью и Женевской республикой, а также решения Совета по этому договору, и что в ожидании настоящее постановление будет отправлено председателю Конвента.

РОЛАН, МОНЖ, ЛЕБРЕН, ПАШ, ГАРА, КЛАВЬЕР; ГРУВЕЛЬ, секретарь».

[23] «Журнал прений и декретов», с. 122.

[24] «Монитёр», № 314.

[25] Монтескью, вовсе не увезя армейскую кассу, как его враги имели наглость обвинить его тотчас после бегства, был вынужден занять несколько луидоров у женевцев, чтобы достать лодку, доставившую его в Коппе на швейцарской территории. Этот факт удостоверен в донесении Шатонёфа («Монитёр», № 318). Вынужденный скрываться, несчастный генерал нашёл убежище в Бремгартене близ Цюриха, где оставался несколько лет. Когда герцог Шартрский (Луи-Филипп) был в свою очередь объявлен вне закона в апреле 1793 года, именно Монтескью доставил ему место и приют в коллеже Рейхенау в Граубюндене. 24 фрюктидора III года (7 сентября 1795 года), согласно докладу Понтекулана («Монитёр», № 354), невиновность завоевателя Савойи по всем пунктам предъявленного ему обвинения была торжественно признана. Вернувшись во Францию, генерал Монтескью умер там в 1803 году.

Что касается интенданта Венсана, мнимого сообщника его растрат, он предстал перед уголовным трибуналом Лиона и был единогласно оправдан присяжными (20 января 1793 года).

[26] «Монитёр» и «Журнал прений и декретов», заседание 28 сентября.

[27] Комиссары, столь ясно обозначенные в этом документе, были Югенен и Мишо, которые, получив поручение от исполнительной власти по юго-восточным департаментам (см. примечание II в конце тома), своей частной властью распространили свои полномочия на провинцию, недавно завоёванную Францией. Югенен, бывший служащий застав, и Мишо, актёр, явились в Шамбери от имени Парижской коммуны; мы видим, как они основывают там общество друзей Равенства и Свободы, иначе именуемое якобинским («Монитёр» от 27 сентября), но Монтескью как можно скорее от них избавился.

[28] Рассказ о празднике 14 октября находится в «Монитёре», № 294. По случаю этого праздника было решено, что пьедестал, стоящий в центре бывшей площади Людовика XV и некогда нёсший статую этого монарха, получит статую Свободы.

Также по этому случаю всем секциям Парижа было предложено («Монитёр», № 283) указать имена погибших 10 августа; провозглашение этих имён должно было быть торжественно совершено посреди церемонии. Это и дало повод к первому списку жертв этого дня, элементы которого нам удалось отыскать (см. том II, примечание XV).

Но праздник пришёлся не по вкусу всем секциям. Некоторые воздержались от появления на нём. Вот любопытное по этому поводу постановление Люксембургской секции, которая, однако, не была подозрительна в модерантизме:

Заседание 7 октября 1792 года, I года Республики.

«Постоянное общее собрание Люксембургской секции, извещённое о том, что генеральный совет постановил устроить гражданский праздник по случаю взятия Шамбери;

принимая во внимание, что нет ничего более несообразного с политикой, чем устраивать этот праздник в момент, когда Республика подвержена величайшим опасностям, когда, правда, враги свободы и равенства отброшены с нашей территории, но ещё дерзкой ногой попирают эту священную землю свободы;

принимая во внимание сверх того, что этот праздник поглотил бы сумму, которая была бы гораздо лучше употреблена на оплату расходов федерации, до сих пор не оплаченных, или на удовлетворение нужд наших братьев по оружию, находящихся на границах,

постановило отправить депутацию в общинный дом, дабы выразить ему своё пожелание, предупредив его, что ни один гражданин секции не явится на праздник, столь противный её принципам; что настоящее постановление будет сообщено главнокомандующему и сорока семи другим секциям, дабы побудить их к нему присоединиться.

БУАЗО, председатель; ЖОФФРУА, секретарь».

Эта Люксембургская секция, по-видимому, имела мало вкуса к праздникам, ибо месяц спустя мы находим в её реестрах постановление, составленное в том же духе. «Комиссарам секции, — сказано там, — предписывается не присоединяться к праздникам, которые могли бы предложить соединённые комиссары, до тех пор, пока шесть генералов, находящихся на границе, не придут с нами плясать, ибо всегда предлагают праздники, а денег на скрипки не дают».

[29] «Прения», № 34, с. 573. — «Монитёр», № 296.

[30] См. в «Монитёре» и в «Журнале прений и декретов» отчёт о заседании 24 октября.

[31] Рассказ Лекиньо, «Монитёр», № 307.

[32] Заседание 11 ноября, «Монитёр», № 318.

[33] Заседание 15 ноября, «Журнал прений и декретов», № 246.

[34] «Монитёр» и «Журнал прений и декретов», заседание 18 ноября.

[35] «Монитёр», № 328, и «Журнал прений и декретов», отчёт о заседании 21 ноября.

[36] «Монитёр», № 332, отчёт о заседании 26 ноября.

[37] «Монитёр», № 333.

[38] Мы следовали, сочетая их, двум отчётам: «Журнала прений и декретов» и «Монитёра».

[39] Подлинник подписан Б. Барером. Ни «Монитёр», ни «Прения» не приводят текста декрета дословно.

[40] Воссоединение Савойи влекло за собой и воссоединение графства Ницца. Однако эта последняя аннексия была декретирована лишь два месяца спустя.

[41] См. письмо Вестермана («Монитёр», № 336), заседание 30 ноября.

[42] См. письма комиссаров Конвента от 12 и 13 ноября, зачитанные в Конвенте 15-го («Монитёр», № 324).

[43] «Мемуары Дюмурье», книга IV, глава IX.

[44] См. документы, зачитанные в заседании 22 ноября («Монитёр», № 329).

[45] Д'Эспаньяк, как все люди его пошиба, выставлял напоказ самые пылкие патриотические чувства. Уже на другой день после вступления французов в Брюссель он добился избрания председателем общества друзей Свободы и Равенства. Пять дней спустя (20 ноября) он был делегирован новыми магистратами Брюсселя и Монса, дабы отнести Конвенту выражение чувств братства и признательности свободных бельгийцев. Ставя себя таким образом под эгиду якобинцев, д'Эспаньяк надеялся, что шумный патриотизм поставщика заставит закрыть глаза на то, чего могли оставлять желать его счета.

[46] См. в «Монитёре», № 334, объявление о прибытии Вестермана в Париж, и в № 337 — письмо, написанное им Конвенту.

[47] Согласно «Монитёру», пятый комиссар, Дюбуа-Крансе, был также назначен в заседании 30 ноября; но, по-видимому, ему помешали или он не принял назначения. Комиссия осталась составленной из четырёх членов Конвента, чьи имена мы только что привели и которым вместе с несколькими другими представителями, присоединёнными позже к этой миссии, были поручены все дела Бельгии с 1 декабря 1792 года по 3 апреля 1793 года.

[48] Г-н Борнье, профессор Льежского университета, издал под заглавием «История бельгийцев в конце XVIII века» чрезвычайно интересный труд, где со всеми подробностями рассказаны все события, относящиеся к оккупации Бельгии французами зимой 1792–1793 годов. Мы отсылаем к нему наших читателей.

[49] «Переписка Дюмурье с Пашем, военным министром», изданная в Париже в начале 1793 года, с. 77 и 456.

[50] Вот формула присяги, принесённой 24 ноября каждым из членов собрания общин Эно, собравшегося в Монсе:

«Я, N***, воспитанный в католической, апостольской и римской религии, клянусь в верности и преданности суверенному народу, меня учредившему, блюсти свободу, равенство прав, жить свободным или умереть и блюсти религию наших отцов, каковая есть религия католическая, апостольская и римская».

[51] «Монитёр», № 341.

[52] Мы разыскали письмо, вручённое Камюсу тремя его коллегами. Вот оно:

«Граждане, наши коллеги,

самые критические обстоятельства побудили нас принять постановление, которое вам передаст гражданин Камюс, отправляющийся в Париж вместе с генералом Тувено. Наш коллега в состоянии дать вам и комитетам самые точные разъяснения обо всём, что касается Бельгийской армии, и ответить на все возражения. Поспешите, граждане представители, выслушать его и издать, на основании его доклада, все декреты, какие вы сочтёте необходимыми и какие ваша мудрость вам внушит для спасения Республики. Просим вас приказать гражданину Камюсу как можно скорее вернуться сюда для возобновления своих обязанностей. Его присутствие здесь необходимо. В его отсутствие мы продолжим ход операций, вами нам порученных. Гражданин Камюс изложит вам, до какой степени дошло обнищание армии. Мы понесём солдатам надежды, которые ваша справедливость, без сомнения, вскоре обратит в действительность.