История террора 1792-1794 гг. Том пятый

Дюмурье тотчас ответил Малу:

«Посылаю министру Лебрену ваше письмо и наглое послание так называемого комиссара-интенданта Ста. Скажите вашим магистратам, чтобы они держались моей прокламации и не боялись ни свирепых угроз этого комиссара, ни гнева генерала Ла Бурдонне… Мы не завоёвывали Бельгию, мы не взимаем контрибуций. Когда нам нужны деньги, мы берём их взаймы у вашего духовенства и тем самым оказываем услугу вашему отечеству, пуская в обращение зарытые сокровища, за которые мы с вами рассчитаемся. Вот единственное денежное взыскание, которое я себе позволяю, и то лишь в виде займа. Итак, этот способ обложения, установленный Ла Бурдонне и Ста, будет прекращён[48]».

В то же время Дюмурье требовал от военного министра сделать выбор между Ла Бурдонне и им. «Этот генерал, — писал он, — действует как завоеватель. Его агенты грозят городам военной экзекуцией, как пруссаки в Шампани… Я не буду ни Аттилой, ни бичом Бельгии[49]».

Победителя Жемаппа ещё опасались раздражать. Ла Бурдонне был отозван, и на его место назначен Миранда. Ста получил от министра приглашение — по крайней мере для вида — быть впредь осмотрительнее.

Когда Дюмурье разделывался с одной трудностью, у него возникало две или три других, более серьёзных и более запутанных. Одна из тех, что более всего его тревожила, и не без причины, был вопрос об ассигнатах, которые Камбон и прочие финансисты Конвента хотели заставить его принимать и пускать в обращение по нарицательной цене во всей Бельгии. Это было невозможно, не прибегая к самым крайним насилиям. Бельгия была наводнена фальшивыми ассигнатами, распространявшимися стараниями эмигрантов. Как отличить фальшивые от настоящих, и к тому же, если настоящие уже во Франции теряли против звонкой монеты, как поднять их в Бельгии до нарицательной стоимости? Французы были превосходно встречены народом, который уже несколько лет питал глубокое недовольство венским двором, жаловался на его поборы и обвинял его в намерении ниспровергнуть старинную конституцию Нидерландов. Но сочувствие, выказанное бельгийцами своим освободителям, могло сильно остыть, если бы их чрезмерно задевали в денежных интересах или в религиозных убеждениях. Не было ли простейшим благоразумием избегать всего, что способно вызвать какие-либо внутренние волнения, когда враг, ещё владевший течением Рейна, мог в любой момент возобновить наступление и когда жители приступали к общим выборам магистратов, призванных заменить тех, кто управлял страной при австрийском господстве? Решив щадить Бельгию и сделать иностранную оккупацию сколь возможно менее обременительной, Дюмурье ослушался формальных приказов исполнительной власти относительно обращения ассигнатов и объявил, что, поскольку армия получает жалованье звонкой монетой, она должна и платить звонкой монетой за всё, что покупает.

Генерал-дипломат всегда старался поддерживать добрые отношения со всемогущим обществом якобинцев. Явившись к нему на поклон при проезде через Париж, он надеялся, что оно оставит в его руках нити, которые должны были приводить в движение общества, создаваемые во всех городах Бельгии. Он поставил себе в обязанность присутствовать через два дня после сражения при Жемаппе на открытии первого якобинского клуба в Монсе. По прибытии в Брюссель он содействовал организации общества друзей Свободы и Равенства. Турне, Брюгге, Лувен, Антверпен, Намюр, Льеж, Динан, Ипр и несколько других менее значительных городов поспешили последовать примеру Монса и Брюсселя. Но по мере того как, благодаря братьям и друзьям, предусмотрительно следовавшим в арьергарде французской армии, якобинская сеть распространялась всё шире, клубы ускользали из-под влияния Дюмурье. С другой стороны, огромное большинство бельгийского населения оставалось привержено своим старым верованиям; его пугали разрушительные доктрины, которые открыто преподавались в этих наскоро созданных собраниях, посещавшихся почти исключительно самыми исступлёнными фанатиками и самыми жаждущими мести эмигрантами.

Борьба между новыми идеями и старыми обычаями завязалась в каждом городе, и обе стороны бросались в крайности. Клубисты в своих идеях общественного обновления заходили по меньшей мере так же далеко, как парижские ультрареволюционеры. Их противники, не останавливаясь на идеях умеренных реформ, которые Дюмурье хотел бы восторжествовать в этой стране, только что избегшей австрийского ига, громогласно заявляли о своей приверженности конституции, насчитывавшей два или три столетия и которую ещё недавно находили недостаточной и устаревшей.

Среди этих внутренних распрей и открылись во всех городах Бельгии выборы, которые, согласно прокламации от 8 ноября, должны были дать фландрским и брабантским городам администраторов, обязанных собирать налоги, разумно ими распоряжаться и, наконец, заняться скорейшим образованием национальной армии. Поскольку никаких подробных постановлений заранее указано не было, в разных местностях действовали каждая по-своему. Право голоса предоставлялось более или менее ограниченному числу избирателей; временных администраторов облекали более или менее широкими полномочиями.

В Монсе революционный комитет, вернувшийся вслед за французской армией, созвал народное собрание в церкви Святой Вальтруды и заставил его избрать тридцать администраторов. Те, вступая в должность в ратуше, объявили навсегда разорванными узы, связывавшие их страну с Австрийско-Лотарингским домом, и провозгласили, что бельгийский народ возвращается к полноте своих прав. Затем они пригласили общины провинции назначить делегатов, которые 22 ноября образовали общее собрание представителей суверенного народа Эно. Но, против их ожидания, это собрание оказалось составлено из умеренных, которые не замедлили вступить в борьбу с демагогическим муниципалитетом главного города провинции[50].

В Турне образовалось две различных временных администрации: одна для города и предместий, другая для равнинной округи. В обеих осталось господствующим консервативное мнение.

Демократия одержала верх в Ипре и Генте, хотя временные представители Западной Фландрии и собственно Фландрии не стояли на высоте якобинцев-аннексионистов. Лувен и Антверпен выказали живейшее желание сохранить свои старинные обычаи. В Намюре в собрании временных представителей провинции также взяли верх консерваторы. Но Шарлеруа, переименовавший себя в Шарль-сюр-Самбр, отказался вступать в сношения с этим собранием, запятнанным модерантизмом, и образовал отдельную администрацию, одушевлённую самыми демократическими чувствами.

Итак, Бельгию разделяли три партии: явные сторонники старых Штатов, то есть старинной аристократической и католической конституции каждой провинции; демократы, желавшие бельгийской республики по образцу Французской республики, но независимой; наконец, аннексионисты, требовавшие простого и полного присоединения Бельгии к Франции.

Борьба между этими тремя партиями грозила стать весьма ожесточённой в столице Брабанта. Для поддержания порядка Дюмурье прибег к средству, которое далеко не гарантировало вместе с тем искренности выборов. Через четыре дня после прибытия, 18 ноября, он созвал брюссельцев в церкви Святой Гудулы для избрания новых магистратов. Чтобы быть более уверенным в том, как будут подаваться голоса, он оставил между созывом и выборами лишь несколько часов. Для вящей предосторожности он велел занять внутренность церкви некоторым числом солдат.

Избиратели, чтобы проникнуть в место, назначенное для их совещаний, были вынуждены проходить между двумя густыми шпалерами военных и мимо орудий артиллерийской батареи. Так как церковь была недостаточно велика, чтобы вместить избирателей и тех, кто якобы охранял независимость их голосования, излишек выплёскивался на площадь и смешивался с занимавшими её войсками. Трудно было добиться от собрания, столь странно огороженного, правильного обсуждения. Поэтому его и не пытались вести. Заседание открыл французский комиссар, объявивший избирателям, что старая брабантская конституция отжила своё и что назначением новых магистратов надлежит открыть освободительную эру перед возрождённым брюссельским народом. Несколько голосов поднялось с требованием отложить выборы на двадцать четыре часа, чтобы можно было договориться о кандидатах, и проводить их по приходам, а не в таком центральном собрании, какое только что было столь неожиданно созвано. Но несколько своевременно розданных ударов саблей плашмя тотчас образумили непокорных.

Адвокат Бальза, руководивший этим странным совещанием, едва ли даже дал себе труд прочесть имена восьмидесяти временных представителей, список которых был заготовлен революционным комитетом. Они были объявлены избранными одобрительными возгласами. Сам Дюмурье на следующий день ввёл их в должность в ратуше.

В своей речи, обращённой скорее к бельгийцам вообще, нежели к частным представителям города Брюсселя, он советовал им отказаться от прежнего деления на провинции, едва связанные между собой слабой федеральной связью, соединиться с льежцами, которые также составляли до сих пор отдельную нацию, и всем вместе образовать единый свободный народ.

Справедливо было, чтобы председатель избирательного собрания стал председателем собрания избранного. Поэтому именно Бальза получил братское объятие Дюмурье и, выйдя вместе с ним на балкон ратуши, провозгласил низложение Австрийского дома. Существование старых Штатов Брабанта было несовместимо с полномочиями, которыми облекалось новое собрание; поэтому первым деянием восьмидесяти новых администраторов было объявить эти штаты распущенными, а все акты, которые они могли бы впредь издавать, — ничтожными и недействительными.

В Льежском княжестве, где реакция, последовавшая за неудавшейся революцией 1789–1790 годов, была весьма жестокой, сторонники присоединения к Франции одержали верх беспрепятственно. Прежний епископ Хёнсбрух и его приверженцы спаслись бегством от мести, которой опасались. Патриотическое общество, образовавшееся ещё в 1785 году и распущенное австрийцами в 1791 году, когда они восстановили прежний епископский режим, возобновило свои заседания 30 ноября в присутствии Дюмурье. Муниципалитет, низвергнутый восемнадцатью месяцами ранее, был временно восстановлен в должности; прежний мэр Фабри был с триумфом препровождён в ратушу. Но этот человек, некогда столь популярный, вскоре перестал быть таковым, ибо захотел приостановить развитие ультрареволюционных идей. Реформы, которых он и его друзья требовали семью годами ранее, были далеко превзойдены идеями, ввезёнными прямой дорогой из клуба на улице Сент-Оноре.

X

Едва несколько новых бельгийских и льежских администраций образовалось, как они отправляют в Париж делегатов, чтобы принести Конвенту свидетельство своей признательности и выразить свои пожелания. 11 декабря председатель брюссельского собрания Бальза, к которому присоединились делегаты Турне и Монса, является в зал Манежа просить представителей французского народа формально объявить, «что французская нация обязуется перед бельгийцами и льежцами не заключать никакого договора и не выслушивать предложений ни от какой державы, если только полная независимость Бельгии и Льежской земли не будет формально признана и установлена». Этой ценой оратор обещает, что сорок тысяч его сограждан возьмутся за оружие и встанут под знамёна свободы.

Председатель Барер отвечает на длинную речь бельгийских депутатов почти столь же длинной речью, в которой хвалит их за то, что они сокрушили свои феодальные учреждения, и советует им отречься от теократических предрассудков. «Разве нет у вас, — восклицает он, отдаваясь лиризму, в котором несколько проглядывали заботы революционного финансиста, — разве нет у вас многочисленного населения, столь жестоко угнетённого преемниками Филиппа II? Разве нет у вас громадных сокровищ, которые религия веками хранила как залог для свободы? Оружие и ассигнаты — вот что нужно порабощённому народу, чтобы разбить свои оковы. Франция ничего не завоевала для себя в Бельгии, кроме ваших сердец; она победила лишь австрийцев. Наша грамота о союзе и взаимной защите написана рукой природы. Наши принципы и наша ненависть к тиранам — вот наши полномочные министры. Вам надлежит избрать свободное правительство, которое покажется вам наиболее подходящим[51]».

Обещания были великолепны. Вот как они были исполнены. Четверо комиссаров Конвента, назначенные в заседании 30 ноября, присоединились к Дюмурье в Льеже. Нескольких дней им хватило, чтобы оценить крайнюю нужду армии, но также и уяснить себе состояние умов в окрестных провинциях и трудности, которые крайнее возбуждение партий создавало на каждом шагу главнокомандующего.

Политика Дантона была всегда одна и та же — в Бельгии, как и в Париже. Это была политика всех демагогов, которые во имя разума и свободы взывают лишь к грубой силе, которые, чтобы победить сопротивление, не снисходят до иных средств, кроме террора, и, торопясь восторжествовать со своими идеями, не считаются ни с людьми, ни со временем, ни с нравами, ни с местом. Он сильно упрекал Дюмурье за желание щадить предрассудки бельгийского народа и заявил ему, что, если хотят упрочить революцию, надобно употреблять ультрареволюционные средства; одним словом, надобно заставить Бельгию идти в ногу, то есть применить к ней за один месяц режим, к которому Франция пришла после четырёх лет смут и борьбы. Позже мы увидим, каков был результат этой политики; сегодня нам надлежит лишь отметить её исходную точку.

Дантону нетрудно было склонить к своему мнению трёх своих коллег; он легко убедил их, что надобно как можно скорее взяться за дело и, чтобы прикрыть свою ответственность, получить от Конвента торжественный декрет, заранее освящающий меры, которые они намеревались принять. Поскольку меры эти должны были быть прежде всего финансовыми, для их изложения был избран пуританин Камюс[52]. Вечером 11 декабря этот бывший адвокат духовенства прибыл в Париж. Он связался с военным, иностранных дел и финансовым комитетами, и 15-го Камбон, выступая от имени этих трёх комитетов, изложил Конвенту меры, принятые по внушению комиссара, прибывшего из Бельгии. Всё это произошло так быстро, что Камбон не успел изложить свой доклад письменно, как он сам заявил[53].

На первый взгляд работа Камбона не казалась относящейся именно к Бельгии; она была озаглавлена: «О том, как надлежит вести себя французским генералам в странах, занятых армиями Республики». Начиналась она так:

«Какова цель предпринятой войны? Уничтожение всех привилегий. Война дворцам, мир хижинам! Вот принципы, которые вы провозгласили, объявляя её. Всё привилегированное, всё тираническое должно поэтому рассматриваться как враг в странах, куда мы вступаем. Кюстина нельзя порицать за то, что он, хотя и без особых приказов, отменил тотчас по вступлении в Германию феодальные права, десятины, привилегии и установил контрибуции на дворян, священников и богатых в возмещение помощи, оказанной ими эмигрантам. У него не было инструкций, но он хорошо сделал, что не дал погибнуть интересам Республики. Дюмурье, вступая в Бельгию, провозгласил великие философские принципы; но он ограничился обращениями к народу. Он до сих пор всё пощадил: дворян, привилегии, барщины, феодализм и т. д. Народ, порабощённый аристократией духовной и денежной, не имел сил один разбить свои оковы, а мы ничего не сделали, чтобы помочь ему освободиться… Без сомнения, надобно уважать независимость и суверенитет народа, но не узурпаторов… итак, мы должны объявить себя революционной властью. Нам надлежит бить в набат, нам надлежит сокрушать всё, что противно правам народа».

Столь откровенно установив эти посылки, Камбон заявляет, что три комитета, от имени которых он выступает, полагают необходимым уничтожить все власти, существующие в Бельгии.

«Вы видели представителей этого народа у вашего барьера; робкие и слабые, они не осмелились открыть вам свои принципы. Они трепетали. Они сказали вам: „Покинете ли вы нас? Отдадите ли нас на милость наших тиранов?“ Нет, граждане, вы их не покинете, вы задушите зародыш их раздоров и грозящих им бедствий; но вы не можете дать свободу стране, вы не можете оставаться в ней в безопасности, если прежние магистраты сохранят свои полномочия. Совершенно необходимо, чтобы санкюлоты участвовали в управлении; надобно всё разрушить, чтобы всё воссоздать; надобно собрать народ в первичные собрания и заставить его назначить временных администраторов и судей. Необходимо исключить из этих должностей всех врагов Республики, которые попытались бы туда проникнуть. Поэтому мы предлагаем, чтобы никто не мог быть допущен к голосованию или избранию, если не принесёт клятву свободе и равенству и письменно не откажется от всех привилегий и преимуществ, какими бы он ни обладал…

Вступая в какую-либо страну, какова должна быть наша первая забота? Взять в залог издержек войны имущества наших врагов, то есть поставить под охрану нации имущества, принадлежащие казне, князьям, их пособникам, приверженцам и добровольным прислужникам, светским и монашеским общинам, всем соучастникам тирании.

Приняв все эти предосторожности, возможно ли, — спрашивает докладчик, — предоставить народ, мало привычный к свободе, всецело самому себе?» Нет, отвечает он, необходимо помогать ему нашими советами, брататься с ним. Средство братства, предложенное тремя комитетами, было попросту отправкой комиссаров исполнительной власти, которым поручалось обеспечить оборону страны и снабжение армий, в сочетании с отправкой комиссаров Конвента, которые, будучи неприкосновенными, не могли принимать никаких исполнительных мер, но должны были довольствоваться высшим надзором за всем. Другое не менее действенное средство братства, по мнению Камбона, состояло в том, чтобы предоставить в распоряжение новоосвобождённых народов сокровища Франции, то есть её национальные имущества, обращённые в ассигнаты. Следовательно, говорит в точных выражениях докладчик, «вступая в страну, отменяя её подати, предлагая ей часть наших сокровищ, чтобы помочь ей вновь обрести свободу, мы даём ей нашу революционную монету. Эта монета станет её монетой; нам не нужно будет тогда дорогой ценой покупать звонкую монету, чтобы находить в самой стране одежду и продовольствие. Общий интерес соединит оба народа в борьбе с тиранией…» Камбон не забывает привести и тот довод, что залог, предоставляемый секвестрованными имуществами у освобождённых народов, увеличит обеспечение французских ассигнатов и что отток этих ассигнатов за границу уменьшит их массу, обращающуюся во Франции. «Если потребуются, — прибавляет он, — чрезвычайные контрибуции, комиссары Конвента, по соглашению с администраторами, установят их на богатых. Все народы, которые пожелают сохранить привилегированные сословия, будут рассматриваться как враги; прочим будет дано ручательство, что Франция никогда не вступит в переговоры с их тиранами; как только они организуют свободную и народную форму правления, полномочия комиссаров и временной администрации прекратятся. По окончании войны вам придётся свести счёты; вы рассчитаетесь с представителями каждого народа и за сделанные вами расходы, и за поставленное вам продовольствие. Если вам будут должны, вы заключите соглашения, как вы заключили с Соединёнными Штатами Америки; вы пойдёте навстречу всему, что может поддержать свободу ваших соседей. Если же, напротив, вы окажетесь в долгу, вы заплатите наличными, ибо Французская республика не нуждается в кредите».

Все статьи, предложенные тремя комитетами согласно этим принципам, были приняты без обсуждения, кроме одной — третьей: той, что объявляла лишённым права избирать и быть избранным всякого, кто предварительно не присягнул на верность свободе и равенству и не отказался от всех привилегий. Бюзо потребовал распространить это исключение на всех, кто занимал какую-либо должность в прежних администрациях, на всех дворян и всех привилегированных. Фонфред пошёл дальше и хотел, чтобы той же подозрительностью были поражены банкиры, денежные люди, все враги свободы. Странное дело! Именно монтаньяры Мерлен и Камиль Демулен выступили в защиту бельгийских дворян, которые, по их словам, совершили революцию. Базир говорил в том же смысле; предложение Бюзо, по его мнению, не было ни политичным, ни сообразным с принципами и должно было неминуемо озлобить умы и лишить народ множества людей, которые, хотя и состояли на прежней административной службе, могли быть патриотами.

Поскольку статья, представленная двумя жирондистами, получила большинство, Демулен в тот же вечер восклицал в клубе якобинцев: «Конвент имел сегодня самое бурное заседание, какое только бывало с начала революции. Вероломство Дюпоров, Барнавов и Дандре было сущей глупостью в сравнении с тактикой бриссотинцев… Своим декретом они сделали священников, дворян и привилегированных Бельгии неизбежными врагами свободы; этого достаточно, чтобы перевернуть Европу[54]».

Декрет от 15 декабря можно свести к следующему: «Национальный конвент, верный принципу суверенитета народа, который не позволяет ему признавать никакое учреждение, на него посягающее, постановляет: 1° в странах, занятых французскими армиями, генералы Республики должны немедленно провозгласить отмену существующих податей, десятины, феодальных прав, крепостной зависимости, дворянства и вообще всех привилегий; объявить народу, что они несут ему мир, помощь, братство, свободу и равенство. 2° Они одновременно провозгласят суверенитет народа, упразднят существующие власти и заставят народ, созванный в первичные собрания, создать временные администрации. 3° Все агенты и должностные лица прежнего правительства, а также лица, прежде считавшиеся дворянами или членами каких-либо прежде привилегированных корпораций, будут, но лишь для первых выборов, не допускаться к временным административным или судебным должностям[55]. 4° Генералы немедленно поставят под охрану и защиту Французской республики всё движимое и недвижимое имущество, принадлежащее казне, князю, его пособникам, приверженцам и добровольным прислужникам, общественным учреждениям, светским и религиозным общинам. 5° Надзор за этим имуществом и управление им будут принадлежать избранным первичным администрациям, которые должны также приводить в исполнение действующие законы относительно гражданских и уголовных дел, обеспечивать полицию и общественную безопасность; они могут, наконец, взимать контрибуции, при условии, что те не будут ложиться на неимущую и трудящуюся часть народа. 6° Когда временная администрация будет устроена, Конвент направит комиссаров из своей среды для братания с нею. 7° Со своей стороны, исполнительный совет назначит комиссаров для согласования с означенными администрациями действий по обороне территории и содержанию армий Республики. 8° Временные администрации и национальные комиссары прекратят осуществление своих полномочий, как только жители освобождённых стран организуют свободную и народную форму правления».

К декрету была приложена прокламация, которую генералы должны были обращать к населению каждой страны, куда они вступят. В ней говорилось: «Братья и друзья, мы завоевали свободу и мы её сохраним… Мы предлагаем вам пользоваться этим бесценным благом, которое всегда принадлежало вам и которого ваши угнетатели не могли похитить у вас без преступления. Мы пришли изгнать ваших тиранов; они бежали; покажите себя свободными людьми, и мы оградим вас от их мести, их замыслов и их возвращения. С этого мгновения Французская республика объявляет об упразднении всех ваших гражданских и военных магистратов, всех властей, которые вами управляли; она объявляет об отмене всех податей, которые вы несёте, в какой бы форме они ни существовали, ввозных и вывозных пошлин, десятины, исключительных прав рыбной ловли и охоты, барщин, дворянства и вообще всякого рода поборов и повинностей, возложенных на вас вашими угнетателями. Французская республика упраздняет также у вас всякую дворянскую, жреческую и иную корпорацию… Все вы граждане, все равны в правах… Немедленно образуйте общинные собрания; спешите учредить ваши временные администрации. Агенты Французской республики будут действовать с ними сообща, дабы обеспечить ваше счастье и братство, которое отныне должно существовать между нами».

Этот декрет был шагом к присоединению Бельгии к Франции. Способ его исполнения доказал это с избытком. Бельгийцам говорили: «Вы суверенны», — но при этом явно намеревались руководить ими в осуществлении их суверенитета. Чтобы помочь им в этом, к ним направили тучу агентов исполнительной власти, которые под предлогом освобождения имели поручение обращаться с ними как с завоёванным народом. Эти агенты были, естественно, избраны среди чистейших якобинцев и в значительной части среди пресловутых комиссаров исполнительной власти и Парижской коммуны, чьи зловещие подвиги мы уже отмечали[56]. Недавно им отдали на разгром Францию; теперь им отдавали Бельгию, чтобы перевернуть её до основания. Надобно отдать им справедливость: они не пренебрегли ни той, ни другой миссией[57].

XI

Но пора перенестись с севера на юг, к берегам Средиземного моря. Бывший подчинённый Монтескью, Ансельм, всё ещё находился в Ницце, стараясь расширить свои завоевания и упрочить своё положение. Он мечтал о занятии всех городов побережья; он просил не подчинять его более главнокомандующему Альпийской армией и хлопотал через ницццев о чине маршала Франции[58].