История террора 1792-1794 гг. Том пятый

Луи Мортимера-Терно

История террора 1792-1794 гг. Том пятый

Предисловие к тому пятому.

Пятый том монументального труда Луи Мортимера-Терно «История Террора 1792–1794» открывает перед читателем самую трагическую и переломную главу Французской революции. Если предыдущие тома были посвящены крушению монархии и нарастанию революционного кризиса, то этот том посвящен кульминации этого процесса — военному триумфу Республики, который парадоксальным образом стал прологом к установлению диктатуры и братоубийственной войне, а также суду и казни Людовика XVI, событию, навсегда разделившему французское общество и определившему ход мировой истории.

Автор, скрупулезный исследователь и страстный хроникер, с беспристрастием историка и драматизмом очевидца разворачивает перед нами панораму событий, охватывающих период с осени 1792 года по январь 1793 года. Это было время величайших надежд и величайших потрясений, когда молодая Республика, только что отразившая вторжение интервентов, сама перешла в наступление, неся на штыках идеи свободы, но одновременно закладывая основы для будущей тирании.

I. Военный триумф и его последствия

Книга открывается картиной блестящих военных побед. Победа при Жемаппе (6 ноября 1792 года), которую Мортимер-Терно описывает с эпическим размахом, стала не просто военным успехом, но и политическим манифестом. Армии Республики, возглавляемые генералом Дюмурье, вступают в Бельгию не как завоеватели, а как освободители, обещая народам Европы свободу и братство. Автор подчеркивает контраст между этим благородным порывом и тем, как он был извращен: идея освобождения народов стремительно трансформируется в политику аннексий и революционного экспансионизма. Декрет от 15 декабря предписывал повсеместное ниспровержение старых порядков, что, по мнению Мортимера-Терно, стало началом конца для той искренней симпатии, которую испытывали к французам бельгийцы и другие народы. Этот раздел показывает, как революционная логика войны, расширяя границы, неизбежно порождала конфликт между идеалами и реальной политикой.

II. Жиронда против Горы: предвестники гражданской войны

Центральной темой тома является обострение борьбы между двумя главными политическими силами Конвента — жирондистами и монтаньярами (Горой). Мортимер-Терно детально анализирует хрупкое равновесие, которое было нарушено в процессе над королем. Жиронда, представленная такими ораторами, как Верньо, Бриссо и Гаде, пыталась отстоять принципы верховенства закона и суверенитета народа, призывая к апелляции к народу по вопросу о наказании Людовика XVI. Гора во главе с Робеспьером и Сен-Жюстом, напротив, требовала немедленной казни как «меры общественной безопасности», видя в жирондистах предателей и «государственных мужей», которые хотят остановить революцию на полпути.

Автор показывает, как борьба за будущее Франции превратилась в смертельную схватку личностей и амбиций. Он не скрывает своего восхищения мужеством жирондистов, которые пытались защитить короля, но в то же время обнажает их фатальную ошибку: будучи в начале сессии Конвента большинством, они не смогли воспользоваться этим, проявив нерешительность и внутреннюю раздробленность. Напротив, монтаньяры, сплоченные железной дисциплиной и поддержкой парижской Коммуны, сумели навязать свою волю.

III. Суд над королем: юридическая и нравственная катастрофа

Наиболее драматичная часть тома посвящена процессу Людовика XVI. Мортимер-Терно представляет читателю не только юридическую, но и нравственную дилемму этого события. Детально излагая аргументы защиты (де Сез, Мальзерб, Тронше) и обвинения, автор подчеркивает, что Конвент, приняв на себя функции суда, нарушил все мыслимые правовые нормы: от принципа неприкосновенности монарха до элементарных правил судопроизводства, включая необходимость квалифицированного большинства для вынесения смертного приговора.

Особый интерес представляет описание поименного голосования, ставшего своеобразным театром абсурда и ужаса. История будет судить не только короля, но и его судей, утверждает Мортимер-Терно. Поэтапно разбирая голоса, он показывает, что решение о казни было принято лишь минимальным большинством и под чудовищным давлением улицы. Этот эпизод становится для автора символом того, как революция, пожирая своих собственных детей, начинает с ниспровержения принципов, во имя которых она и была совершена.

IV. Париж под властью коммуны и «безумных»

Пятый том также содержит ценнейшее описание повседневной жизни революционного Парижа. Мортимер-Терно анализирует, как власть на улицах и в секциях перешла к радикальным элементам. Обновленная Коммуна, в которой ключевую роль играли такие фигуры, как Эбер и Шометт, становится инструментом давления на Конвент. Автор с тревогой отмечает, как свобода печати и свобода театров, эти завоевания Революции, попираются новыми диктаторами. Знаменитый эпизод с пьесой Лайа «Друг законов», запрещенной Коммуной, служит яркой иллюстрацией этого процесса: те, кто еще вчера требовал свободы слова, сегодня насаждают новую нетерпимость, ставя на повестку дня борьбу с «модерантизмом».

V. Казнь: финал и начало

Последняя, двадцать пятая книга тома описывает последние дни и часы жизни Людовика XVI. Мортимер-Терно с почти протокольной точностью воспроизводит эту трагедию, передавая величие духа обреченного монарха, его прощание с семьей и мужество на эшафоте. Казнь 21 января 1793 года стала не просто смертью человека — она стала символическим разрывом с прошлым и началом новой эпохи террора, которая будет подробно описана в следующих томах.

В заключительной части автор подводит неутешительный итог: казнь короля не укрепила Республику, а, напротив, расколола ее и спровоцировала новую волну войн. Судьи, приговорившие Людовика к смерти, сами оказались заложниками той силы, которую разбудили. Многим из них, как иронично замечает Мортимер-Терно, предстояло либо самим взойти на эшафот, либо закончить свои дни в безвестности, предав идеалы своей юности.

Таким образом, пятый том «Истории Террора» — это захватывающее и глубокое повествование о том, как революция, достигнув апогея своего могущества, вступила в полосу самоуничтожения. Это книга о силе и слабости, о добродетели и подлости, о том, как благородные идеалы превращаются в фанатизм, а вера в закон — в войну всех против всех.

КНИГА XIX. — АННЕКСИИ.

I. Вступление Дюмурье в Бельгию. — Жемапп, 6 ноября 1792 года. — II. Сообщение о победе Конвенту. — Марат нападает на победителя. — III. Завоёванная Бельгия. — IV. Кюстин в Майнце. — Его донос на Келлермана. — V. Угрозы в адрес Женевы. — Монтескью объявлен вне закона. — VI. Движение за присоединение в Савойе. — VII. Включение Савойи в состав Франции, 27 ноября. — VIII. Дюмурье и Паш. — IX. Революционное обновление бельгийских и льежских администраций. — X. Декрет от 15 декабря об аннексиях. — XI. Ансельм в Ницце. — Экспедиции в Онелью, Сардинию и Неаполь.

I

В тот самый день, когда Дюмурье присоединился в Валансьене к той части своей армии, которая только что одержала победу при Вальми, исполнительный совет принял постановление следующего содержания:

Совет, обсуждая положение Республики в связи с войной, предпринятой ею против коалиции деспотов;

принимая во внимание, что тщетны были бы патриотизм граждан, доблесть солдат и искусство генералов, отбросивших вражеские армии за пределы границ, если бы те могли, обосновавшись в сопредельных странах, безопасно там усиливаться и безнаказанно готовить средства для непрестанного возобновления своего пагубного вторжения;

принимая во внимание, что всякое решение, великодушное и необходимое для чести, равно как и для безопасности Республики, не может не быть одобрено нацией и Национальным конвентом: постановляет, что французские армии не сложат оружия и не расположатся на зимние квартиры до тех пор, пока враги Республики не будут отброшены за Рейн[1].

Дюмурье был готов привести в исполнение это постановление, столь верно выражавшее чувства, воодушевлявшие всю нацию. Он заранее сделал все распоряжения: корпус, находившийся непосредственно под его рукой, насчитывал сорок тысяч человек; справа от него Валанс должен был выступить на Намюр с шестнадцатью тысячами бойцов, тогда как слева генерал Ла Бурдонне должен был наступать от Лилля на Турне с корпусом примерно равной численности.

В момент вступления на территорию Австрийских Нидерландов Дюмурье выпускает два воззвания: одно — к бельгийскому народу, другое — к своим солдатам.

«Мы вступаем на вашу землю, — говорится в первом, — чтобы помочь вам посадить древо свободы, нисколько не вмешиваясь в то, какую конституцию вы пожелаете принять… Проникнитесь полным доверием к Французской республике и к армиям, которые она посылает вам на помощь! Мы будем уважать вашу собственность и ваши законы… Соедините ваше оружие с нашим. Лишь бы вы установили суверенитет народа и отказались жить под властью каких бы то ни было деспотов, и мы будем вашими братьями, вашими друзьями, вашей опорой».

«Генералы, офицеры, солдаты, гордые республиканцы, — восклицает во втором защитник Аргонн, — все вы, мои храбрые товарищи, мы вступаем в Бельгию, чтобы отбросить варварских врагов и вероломных эмигрантов и изгнать их. Войдём в эти прекрасные провинции как друзья, как братья, как освободители; проявим милосердие к военнопленным и братство к жителям страны[2]».

Оба этих весьма искусных воззвания были встречены бельгийцами и армией с величайшим одобрением. В особой инструкции Дюмурье запретил подчинённым ему генералам какое-либо вмешательство в вопросы налогов и управления; он предписал им следить за тем, чтобы их войска не бесчестили себя грабежами и беспорядками[3].

Наконец, чтобы убедительно доказать бельгийцам, что австрийское господство не хотят заменять французским, народные представители, находившиеся при Северной армии, открыто заявили, что считают свои полномочия прекращающимися на границе. Они написали Конвенту: «Мы сочли, что не должны следовать за победоносной армией в Бельгию, дабы не придавать экспедиции своим присутствием характер политического вторжения и не нарушать даже косвенно принцип суверенитета народов». Национальное собрание встретило это письмо с живейшим энтузиазмом и присоединилось к чувствам, его продиктовавшим, объявив формальным декретом, что миссия его комиссаров окончена. Конвенту недолго суждено было оставаться при этом столь же мудром, сколь и великодушном образе действий.

Комиссары, покидая Дюмурье, обещали ему, что все нужды его армии будут щедро удовлетворены; но они не учли военного министра Паша. Бывший сотрапезник Ролана расстроил все бюро и все отрасли внутренних и внешних служб своего ведомства, уволив служащих и агентов, привычных к военным делам, и заменив их якобинцами из числа своих друзей. Те менее думали об удовлетворении насущных нужд армий Республики, чем об обогащении за счёт Франции и захваченных стран. Паш, во время проезда Дюмурье через Париж, гарантировал ему немедленную поставку тридцати тысяч пар башмаков, двадцати пяти тысяч одеял, лагерного имущества на сорок тысяч человек и, главное, двух миллионов звонкой монетой, предназначенных для выплаты жалованья солдатам. Дюмурье ждёт до конца октября исполнения этих обещаний; он вынужден выступить в поход, не получив и половины того, что ему должны были прислать.

Первое столкновение с неприятелем ознаменовалось неудачей для нашего оружия. Авангардом командовал Бернонвиль, в составе которого находился батальон бельгийских и льежских изгнанников. Те, едва завидев австрийские мундиры, бросаются на врага, штыками выбивают его из деревни Тюлен и преследуют по дороге на Монс. В своём пылу они не принимают мер предосторожности и не обеспечивают себе артиллерийскую поддержку, ввязываясь в бой на открытой равнине без прикрытия. Имперцы вскоре замечают численную слабость преследующего их отряда; один из их гусарских полков разворачивается, окружает и рубит неосмотрительных; четыре роты бельгийского батальона вынуждены сложить оружие.

Эта неудача в начале кампании, если её не исправить немедленно, может внести уныние во французские ряды. Бернонвиль, вынужденный отступить, получает вместе с подкреплениями приказ тотчас отбить у австрийцев оставленные деревни. 4 ноября, благодаря стремительному манёвру генерала Эгалите — так называли тогда герцога Шартрского, будущего короля Луи-Филиппа, — неприятель вынужден оставить деревни Монтрёй и Тюлен и отойти за лес Сар, к мельнице Боссю, оставив около ста пятидесяти убитых и двести пленных, тогда как этот реванш стоил французам не более двадцати убитых и раненых[4].

Герцог Саксен-Тешенский сосредоточивает свои силы на высотах, амфитеатром раскинувшихся перед Монсом. Он может выставить лишь двадцать пять — двадцать восемь тысяч человек против сорока тысяч, которыми командует Дюмурье; но позиция, им занимаемая, уже чрезвычайно сильная сама по себе, только что была снабжена самыми энергичными средствами обороны; от предместья Бертеймон до Караньона она господствует над холмами, на которых расположены деревни Кем и Жемапп; крутые склоны, леса, засеки, четырнадцать редутов, грозная артиллерия делают подступ к ней почти невозможным; тирольские стрелки заполняют леса, простирающиеся ниже высот, и могут вести огонь под прикрытием; сильная кавалерия, расположенная в промежутках между каре, готова обрушиться на французов, которых одновременно должен поражать огонь батарей, установленных ярусами.

6 ноября на рассвете бой начинается оживлённой канонадой, продолжающейся до десяти часов. На оконечности австрийских линий деревня Караньон захвачена генералом Тувено, который таким образом исправляет промедления Бернонвиля и вялость Феррана. Австрийцы отступают к Жемаппу, преследуемые по пятам нашими пехотинцами.

В полдень Дюмурье даёт сигнал к фронтальной атаке. Пехота, разделённая на колонны и поддерживаемая гусарами и драгунами, устремляется вперёд с неописуемым воодушевлением. Несмотря на очень оживлённый огонь тирольских стрелков, она почти без потерь и в добром порядке доходит до вражеских батарей. Но центр слишком выдвинулся вперёд по сравнению с правым крылом, продвижение которого было остановлено ядрами, летящими из Кема; внезапная вылазка австрийской кавалерии, стоявшей в проходе между Жемаппом и Кемом, вызывает в наших колоннах колебание, которое может иметь серьёзные последствия. К счастью, верный слуга Дюмурье Батист Ренар замечает опасность, бежит к генералу Друэ, чья бригада подаётся назад, упрекает его в нерешительности и, голосом и жестом воодушевляя солдат, возвращает их вперёд[5]. Генерал Эгалите увлекает за собой несколько батальонов, которые остановились, собирает их в большую колонну, которой он весело даёт имя «Батальон Жемаппа», восстанавливает бой и почти единым броском преодолевает три яруса редутов и укреплений[6].

Тем не менее атака правого крыла на Кем, казалось, не удавалась. Бернонвиль, после тщетных усилий, был даже близок к отступлению, когда Данпьер, покинув командуемый им корпус, бросается с несколькими солдатами в редут, преграждающий путь французскому правому крылу. Дюмурье прибегает и кричит солдатам, которые колеблются последовать за бесстрашным Данпьером: «Вам нечего бояться, ваш отец во главе вас!» — сам запевает Марсельезу, солдаты Бернонвиля подхватывают её хором; редуты атакованы и вскоре взяты.

Левое крыло уже миновало Жемапп, центр овладел высотами, враг видит себя обойдённым; он бежит во все стороны в величайшем беспорядке; около четырёхсот австрийцев тонут при переправе через небольшую речку Эну.

Хотя сражение длилось лишь два часа, оно страшно утомило французскую армию, которая уже четыре дня стояла биваком и вела бои; в тот день солдаты ещё ничего не ели. Необходимо было дать ей отдых. Дюмурье был вынужден предоставить некоторую передышку австрийцам, которые, впрочем, ночью оставили Монс и продолжили отступление к Брюсселю, не подвергаясь сильному преследованию.

II

Потери имперцев составляли четыре тысячи человек; французов — две тысячи, из которых тысяча сто выбывших из строя. Важная с военной точки зрения, победа имела ещё большее значение в политическом отношении. Европа встревожилась, узнав подробности сражения, в котором добровольцы, многие из коих впервые видели огонь, бросили вызов грозной артиллерии и с неслыханной дерзостью взобрались на редуты. Отразив захватчиков со своей территории, не собиралась ли Франция теперь сама вторгнуться в государства своих противников, низвергнуть все старые династии, как она низвергла династию Людовика XIV, обратить все народы в новые доктрины?

Дюмурье известил Конвент о своей победе письмом, полным воодушевления.

Привёзший его адъютант Ларю представил собранию героя дня, Батиста Ренара. Все захотели услышать из его собственных уст рассказ о его подвигах. «Он, — сказал Ларю, — сплотил пять эскадронов и четыре батальона и первым с саблей в руке бросился в укрепление, которое и взял. — Чего вы хотите в награду? — спросил его Дюмурье. — Чести носить национальный мундир».

При этих словах зал огласился многократными рукоплесканиями. Ларю обнимает Батиста, новые рукоплескания; несколько ораторов поочерёдно берут слово и оспаривают друг у друга честь прославить столь прекрасный подвиг храбрости; единогласно принимается следующий декрет:

«Национальный конвент постановляет, что гражданин Батист Ренар, сплотивший драгунский полк и четыре батальона добровольцев в бою при Монсе, получит братский поцелуй председателя Конвента; что он будет вооружён, экипирован и посажен на коня за счёт Республики; что военный министр уполномочит генерала Дюмурье предоставить ему место в его армии».

Когда декрет был прочитан и торжественно оглашён, председатель от имени всего Собрания обнимает Батиста и Ларю. Жан Дебри предлагает, чтобы 6 ноября — день, когда французы выиграли первое регулярное сражение ради освобождения народов, — было отмечено национальным праздником.

Ласурс возражает против предложения Жана Дебри, ибо, по его мнению, не следует устраивать праздник для одной лишь армии, для одного лишь дня:

«Подождите, — восклицает он, — подождите, пока торжество свободы не станет полным и прочным, пока все тираны не будут повержены, пока все соседние народы, освобождённые мужеством французов, не вознесут благодарность Республике. Тогда вы отпразднуете мир вселенной!»

— «Никаких праздников, когда погибли люди, — прибавляет Барер, — вы праздновали завоевание Савойи, оно не стоило слёз… Но здесь погибло четыре тысячи человек… Ибо австрийцы — люди; нет лишь царей, которые не принадлежат к человеческому роду. Французы тоже погибли, а вы хотите праздника!.. Я возражаю, я требую лишь скромного надгробного памятника».

— «Конечно, погибли люди, — восклицает Верньо, — но всё же это торжество свободы… Остережёмся метафизических отвлечённостей… Природа дала людям любовь к славе и отечеству, страсть к свободе. Законодатели, надобно поддерживать эти благородные страсти; горе политикам, которые пренебрегают питанием этого священного огня!.. Самая действенная пища для его оживления — это народные праздники. Вспомните федерацию 1790 года… Пойте же, пойте победу, которая есть победа человечества. Погибли люди, но для того, чтобы люди больше не гибли. Клянусь во имя всеобщего братства, которое вы установите, каждый ваш бой будет шагом к миру, человечности и счастью народов».

Предложение Верньо принимается в следующей редакции:

«Национальный конвент постановляет, что будет отпразднован национальный праздник в честь успехов армий Республики; поручает исполнение комитету народного просвещения».

На другой день после победы при Жемаппе едва ли нашёлся хоть один человек, который не разделял бы всеобщего ликования. «Друг народа» почитал за честь никогда не думать, как другие, и поносить всё, что чтили. Он принялся греметь против увлечения французов и утверждать, что Дюмурье победил неправильно. «Прославленный генерал, — писал он в своём „Журнале Республики“ 12 ноября, — солгал о числе убитых. Если он, выступив без обозов и без артиллерии, атаковал высоты, уставленные пушками, то рискнул этой дерзкой выходкой главным образом для того, чтобы подставить под картечь парижские батальоны, которые он преследует своей ненавистью». То, что французы, конвентские депутаты и сами якобинцы восхищались Дюмурье и его сражением, его мало удивляло, ибо он знал легкомыслие национального характера. Сам же он видел, что австрийцы ушли слишком спокойно, чтобы быть столь основательно разбитыми. Он не признает Дюмурье хорошим генералом, пока вся Бельгия не будет завоёвана и ни один враг не ускользнёт. Пока же он полагал, что служит отечеству, продолжая считать Дюмурье одним из тех интриганов и отъявленных мошенников, всегда готовых к козням, которых народное недоверие должно постоянно окружать, не позволяя им сделать ни шагу, не трепеща от страха быть разоблачёнными и наказанными[7].

В ответ на маратистский пасквиль друзья Дюмурье явились 14 ноября на трибуну Конвента и прочли письмо, которое генерал писал военному министру 30 октября, за шесть дней до сражения при Жемаппе.

«Как философ и как добрый республиканец, — говорил там защитник Аргонн, — я проникнут необходимостью сохранять равенство между гражданами. Как только эта война закончится, я хочу быть свободным и не занимать никакой должности. Чем важнее будет роль, которую я сыграю во время войны, тем более нация и её представители должны одобрить это отречение и даже должны были бы сделать из него закон, если бы я сам его не предложил».

Эта бумага была бы просто-напросто передана в военный комитет, если бы Жансонне не потребовал передать её в комитет по конституции, дабы он мог рассмотреть вопрос: «Не следует ли сделать отречение генералов конституционной статьёй?»[8]

Что означало это подчёркнутое бескорыстие со стороны Дюмурье, который уж конечно не имел намерения «вешать свою шпагу на крюк», как он выразился в другой части письма? Чего хотел этим торжественным предложением Жансонне, близкий друг и один из доверенных лиц этого генерала?

Нельзя приписать эту двойную декларацию принципов, исходящую от подобных людей, ни опьянению необдуманного энтузиазма, ни подозрительности недоверчивой демократии. К чему же должна была привести эта комедия? Трудно догадаться на расстоянии семидесяти лет, поскольку ни с той, ни с другой стороны ей не было дано никакого продолжения.

III

Дюмурье совершил 7 ноября торжественный въезд в город Монс. Уже на следующий день комитет бельгийцев и льежцев, два года проживавших во Франции и вернувшихся вслед за французской армией, созвал народное собрание. Тотчас было избрано временное управление, и на первом же своём заседании оно приняло следующую декларацию:

«Во имя суверенного народа:

мы объявляем перед лицом неба и земли, что все узы, связывавшие нас с Австрийско-Лотарингским домом, разорваны; мы клянёмся никогда не возобновлять их и не признавать за ним никакого права на суверенитет Бельгии, ибо мы желаем возвратить себе наши первоначальные, неотъемлемые и неотчуждаемые права…»

В тот же вечер собралось народное общество, принявшее название «Общества друзей Свободы и Равенства города Монса» и поспешившее присоединиться к всемогущему обществу якобинцев Парижа. Дюмурье, разумеется, присутствует на первом заседании; к нему, естественно, обращена официальная речь; он отвечает, заверяя в своей беззаветной преданности возвышенному делу народов, и заявляет, что с признательностью принимает поднесённый ему гражданский венок[9].

Дав солдатам четыре дня отдыха, Дюмурье покидает Монс 11-го. 12-го он располагается лагерем в Ангьене; после удачного боя при Андерлехте он вынуждает австрийцев отойти через Лувен на Тирлемон. 14-го Брюссель открывает ему ворота; магистраты приносят ему ключи от города. На их официальное приветствие Дюмурье отвечает: «Граждане, оставим эти церемонии; храните свои ключи сами и храните их хорошо. Не позволяйте более никакому чужеземцу господствовать над вами. Вы не созданы для этого; соедините ваших граждан с нашими, чтобы изгнать немцев. Мы ваши друзья и братья».

Тем временем оба крыла французской армии продвигались согласно условленному плану, но с весьма разной быстротой. Справа Валанс, который ещё более, чем Дюмурье, пострадал от нехватки припасов, смог выступить лишь в первых числах ноября. 8-го он был ещё в Живе; 10-го занял Шарлеруа; 20-го — город Намюр. Слева у Ла Бурдонне задача была легче. Вся Фландрия была оставлена австрийскими войсками вследствие их сосредоточения к Маасу. Турне, Ньивпорт, Ипр, Фюрн, Остенде, Брюгге, Гент с восторгом встречали французские авангарды, едва те появлялись. Подчинённый Дюмурье в несколько дней и без единого выстрела стал полным хозяином всей равнинной страны.