История террора 1792-1794 гг. Том пятый

Депутаты Конвента, комиссары при Бельгийской армии.

ЛАКРУА, ДАНТОН, ГОССЮЭН».

[53] Декрет от 15 декабря находится в «Монитёре», № 352; изложение Камбона — в № 353.

[54] «Журнал прений и корреспонденция якобинцев», № 324.

[55] Несколько дней спустя (24 декабря), по новому настоянию монтаньяров Кутона и Жан-Бона Сент-Андре, статья, первоначально предложенная комитетами, была восстановлена; она заняла в окончательном декрете место, которое на мгновение занимала поправка Бюзо.

[56] См. том IV, книга XIV, § III; примечание II.

[57] Из всех этих комиссаров первым прибыл в Бельгию и самым знаменитым был Ронсен, некогда весьма безвестный драматический писатель. Он был замешан в сентябрьских резнях в Мо, затем был послан как соглядатай якобинцев вслед за армией Дюмурье в момент её вступления в Бельгию; назначенный главным интендантом вместо Малюса, он вступил в открытую ссору с генералом, был отозван и вскоре поставлен во главе революционной армии. Он погиб на эшафоте вместе с Эбером и Моморо 24 марта 1794 года.

Среди прочих комиссаров числились:

Арос-Ромен, Дарнодри, Шепи, Парис — все четверо члены повстанческой Коммуны 10 августа; Шепи, в частности, был одним из муниципальных чиновников, председательствовавших при резне в Ла-Форс;

Муше, муниципальный офицер 20 июня;

Бонман, комиссар исполнительной власти в департаменте Рона-и-Луара; Дюфур, который был арестован вместе с Моморо в Лизьё за проповедь учений аграрного закона;

Вожуа, епископский викарий епископа Блуа, заговорщик из «Золотого солнца»;

Мандрийон, бывший тайный агент Лебрена, гильотинированный несколько месяцев спустя за поддержание сношений в Куртре после взятия этого города коалиционными армиями.

[58] Адрес административных органов бывшего графства Ницца был зачитан в Конвенте в заседании 28 октября. По поводу последней просьбы, содержавшейся в этом адресе, в Конвенте завязался довольно оживлённый спор. Жансонне потребовал перехода к очередным делам и упразднения звания маршала Франции. «Республика, — заметил он, — должна иметь генералов лишь во время войны и по поручению, а не генералов по званию в мирное время. — Надобно, чтобы после войны они возвращались к своему плугу», — прибавил Камбон. Адрес ницццев был передан в дипломатический комитет, а предложение Жансонне — в конституционную комиссию. Эта двойная передача, естественно, не привела ни к какому результату.

[59] Этот план развит в доверительном письме, которое мы разыскали; оно адресовано Ареной своему прежнему коллеге Бриссо, который тогда руководил дипломатическим комитетом Конвента, как прежде руководил комитетом Законодательного собрания:

«Арена, комиссар правительства, — гражданину Бриссо, депутату Национального конвента.

Ницца, 24 октября 1792 года.

Сардинская экспедиция, гражданин, не может состояться в настоящий момент.

Ансельм полагает, что Республика должна отправить армию в Рим, дабы рассеять двор, который ведёт против нас войну гораздо более опасную, чем пруссаки и австрийцы.

Освободить римлян, пройти в Миланскую область, в Ломбардию, вернуться в Пьемонт для осады крепостей сардинского короля — вот план, задуманный Ансельмом и только что отправленный мною гражданину Лебрену.

Ансельм пользуется общественным уважением, он прилагает все старания, чтобы внушить любовь к Революции, и исполнительный совет должен был бы поддержать его проект.

Обратитесь к морскому министру, дабы он приказал контр-адмиралу Трюге поддерживать операции Ансельма в Средиземном море.

Ансельм — генерал-лейтенант, а Трюге лишь лагерный маршал. Стало быть, руководить должен первый. В командовании военными экспедициями всегда необходимо единство, ибо без него один мог бы желать дела на один лад, тогда как другому угодно было бы видеть его в ином смысле.

Всё это я пишу вам лишь на основании двух разговоров, бывших у меня с Ансельмом.

Повидайтесь с Лебреном, добейтесь сообщения вам плана и постарайтесь склонить совет на него согласиться. Никогда у Франции не будет более прекрасного случая избавиться от римского двора, поставить там епископа и дать толчок всеобщему восстанию. Мы господствуем на Средиземном море; наша армия будет сильнейшей в течение зимы, она будет жить за счёт тиранов и доставит нам тысячу других выгод, которые вы легко распознаете.

Прощайте, мой прежний коллега, займитесь этим, ибо проект имеет свои достоинства.

АРЕНА».

Подписавший это письмо Бартелеми Арена стал впоследствии членом Совета пятисот; именно его обвинили в том, что он хотел заколоть кинжалом генерала Бонапарта, когда тот явился 18 брюмера в оранжерею Сен-Клу, дабы обратиться с речью к этому собранию. Не Бартелеми Арена, а его брат Жозеф был замешан вместе с Черакки в заговор против жизни первого консула, приговорён к смерти и казнён 30 января 1801 года.

[60] См. «Монитёр», № 332.

[61] Это письмо (по-видимому) не вышло из канцелярий министерства иностранных дел, ибо подлинника там не существует. Надобно полагать, что, поскольку Римская школа зависела от министерства внутренних дел, за составление послания князю-епископу взялся Ролан, или, вернее, госпожа Ролан. Отсюда понятно, каким образом, в нарушение всех дипломатических обычаев, этот документ был напечатан прежде, чем попал в руки адресата.

[62] 25 октября 1792 года, за месяц до того, как был найден предлог против Святого престола в виде заключения двух воспитанников Римской школы, исполнительная власть отправила контр-адмиралу Трюге, командующему морскими силами Республики в Средиземном море, инструкции, выдержку из которых мы приводим дословно: «Исполнительный совет напоминает контр-адмиралу Трюге о различных обидах, которые Французская республика имеет на римского папу, и об участии, которое эта чудовищная держава приняла в коалиции тиранов против нашей свободы, не перечисляя тайных интриг и нелепых бреве, коими он хотел зажечь в наших недрах войну гражданскую и религиозную. Совет поручает контр-адмиралу Трюге, проходя мимо, наказать папу и его Священную коллегию и вернуть их к чувствам почтения, которые они должны питать к Французской республике».

[63] См. письмо Келлермана Конвенту, «Монитёр», № 336, заседание 29 ноября.

[64] См. письмо Бургуэна, полномочного министра в Испании, зачитанное в заседании 22 октября; «Монитёр», № 298.

[65] См. письмо П. Обри, Максимилиана Изнара и Эспинасси, комиссаров на границе Восточных Пиренеев, зачитанное 16 ноября в Конвенте; «Монитёр», № 323.

[66] Серван только что был назначен главнокомандующим Пиренейской армией.

КНИГА XX. — ЭФЕМЕРНОЕ ТОРЖЕСТВО ЖИРОНДЫ.

I. Продолжение борьбы между Жирондой и Коммуной 10 августа. — II. Бесполезные голосования по выборам мэра Парижа. — III. Д'Ормессон, избранный, отказывается от должности мэра. — IV. Избрание Шамбона. — Декреты от 24 и 29 ноября. — V. Повстанческая Коммуна выступает с доносом на Ролана. — VI. Муниципальные выборы в Париже. — VII. Вступление в должность Коммуны 2 декабря. — VIII. Шометт и Эбер. — IX. Донос Ашиля Виара. — X. Торжество госпожи Ролан. — XI. Якобинские неистовства против роландизма. — XII. Политические трибуналы в конце 1792 года. — XIII. Конвент постановляет смертную казнь для эмигрантов. — XIV. Упразднение трибунала 17 августа.

I

Ранее мы старались познакомить наших читателей с различными этапами борьбы, которая с самого следующего дня после 10 августа установилась между повстанческой Коммуной и национальным представительством. Мы показали, как ораторы Жиронды, равно как и ораторы Равнины, Барбару, равно как и Барер, пытались, но тщетно, обуздать все возрастающую дерзость Коммуны; диктаторов Ратуши, противопоставлявших силу инерции декретам о роспуске, издававшимся против них Законодательным собранием и Конвентом; вожаков секций, неоднократно пытавшихся добиться замены тайного голосования открытым на всех частичных или общих выборах[1]. Но мы еще не входили в подробности муниципальных выборов, которые тем временем мучительно тянулись от одного голосования к другому, среди бесчисленных формальностей, изобретенных законодателями 1790 года, чтобы расстроить усилия демагогии, и которые в конечном счете должны были лишь обеспечить ее торжество.

Указав на колебания, неуверенность и слабость национального представительства, нам остается описать преступное равнодушие и глупую апатию парижского населения. В первичных собраниях, как и в Конвенте, мы увидим, как одна и та же причина производит одни и те же следствия, как отсутствие согласия делает одинаково бессильными оба этих суверенных органа власти.

В Собрании очевидное, значительное большинство проклинало сентябрьские преступления, презирало и ненавидело тех, кто был их вдохновителями или сообщниками. Но это большинство, лишенное сплоченности, инициативы и руководства, не сумело воспользоваться часом, когда его авторитет был неоспорим и не оспаривался, чтобы с позором изгнать из Ратуши эту узурпаторскую Коммуну, которая, рожденная под грохот пушек и звон набата, должна была бы, по словам даже тех, кто рукоплескал падению конституционного трона, исчезнуть на следующий же день после 10 августа[2].

Давно покинутые порядочным и спокойным населением, секции были оставлены на откуп буйным и дерзким; пятьдесят-шестьдесят человек составляли сами по себе эти квартальные собрания, округ которых часто включал две-три тысячи граждан, имеющих право голоса; самые важные выборы не имели привилегии собрать более ста пятидесяти — двухсот голосующих[3]. Уже тогда, когда случайно это число достигалось, можно было видеть, как заметно изменяются обычные тенденции и возникают довольно живые сопротивления. Но это, так сказать, случайное большинство не сознавало своей силы и не обладало даром настойчивости. Из-за отсутствия предварительного согласия оно оставалось неуверенным и колеблющимся; оно свидетельствовало скорее о своих отвращениях, чем о своих предпочтениях. Действуя почти всегда методом исключения, оно не умело откровенно принять какое-либо решение, какого-либо кандидата. Тем самым оно увековечивало анархию и благоприятствовало, само того не подозревая, тайным замыслам людей 10 августа и 2 сентября.

Эти последние укрепились в Ратуше, как в цитадели демагогии; они решили не выходить оттуда ни за какую цену. Под давлением определенных обстоятельств мы видели и еще увидим, как они жертвуют теми или иными из своих сообщников, но всегда с надеждой заменить их другими лицами, воодушевленными тем же духом, готовыми подчиняться тем же внушениям. Мы видели и еще увидим, как они меняют тон, позу и язык в зависимости от требований обстановки, освобождаются от всяких угрызений совести, на следующий день опровергают свои вчерашние действия и обещания, попирают ногами законность, когда она им мешает, и пользуются ею как знаменем, когда она может прикрыть их притязания. Смертельная дуэль между Коммуной и Жирондой будет продолжаться еще некоторое время; не раз можно будет подумать, что Коммуна вот-вот падет под учащенными ударами, которые неустанно наносит ей противник; но, неуловимый Протей, она пройдет через все опасности и сумеет извлечь больше пользы из своих поражений, чем Жиронда из своих побед.

II

4 октября секции были созваны для проведения выборов мэра Парижа. Согласно закону от 21 мая — 27 июня 1790 года, назначение этого магистрата и других муниципальных должностных лиц предшествовало избранию членов генерального совета. Первая из этих избирательных операций должна была, естественно, оказать значительное влияние на последующие. Поэтому якобинцы подготовились к ней на торжественном заседании, состоявшемся вечером 3 октября[4].

Было произнесено много имен, но остановились лишь на трех: Антонель, Люилье, Эро-Сешель.

Первый, бывший маркиз, бывший мэр Арля и член Законодательного собрания, не был переизбран в Конвент; он приписывал свое исключение Барбару, председателю избирательного собрания Буш-дю-Рон. С досады он стал весьма враждебен партии жирондистов и отдался душой и телом Горе.

Люилье занимал место общественного обвинителя при трибунале 17 августа. Он сделался законником-самоучкой со времени Революции. Прежде он занимался более скромной профессией сапожника на улице Пти-Лион Сен-Совёр[5]. Он был оракулом секции Моконсей и в то же время одним из самых верных приверженцев Робеспьера. Грубый, неистовый, мстительный, он представлял собой точный тип тех заурядных вожаков, которые могут, благодаря силе своих легких, поднять квартал в день бунта, но которые не могли бы стремиться к более высоким судьбам, не обнаружив своего глубокого и полного ничтожества.

Эро-Сешель, происходивший из старинной судейской семьи, быстро прошел первые ступени магистратуры благодаря особому расположению королевы; в 1789 году он был генеральным адвокатом Парижского парламента. Чтобы заставить забыть свое происхождение, он очертя голову бросился в ультрареволюционное движение. Делая вид, что говорит со своими близкими только языком рынка, он публично щеголял самой напыщенной фразеологией; любимец толпы после того, как был любимцем двора, он сохранил ту величественную осанку, которая принесла ему столько успеха в другую эпоху. Поэтому Законодательное собрание и Конвент инстинктивно ставили его во главе всякий раз, когда нужно было председательствовать на общественном празднике или успокаивать народное волнение.

Некоторые якобинцы попытались выдвинуть кандидатуру Робеспьера, но их предложение было быстро оставлено, ибо нельзя было надеяться, что трибун согласится покинуть место, которое он занимал в суверенном Собрании, чтобы принять должность, которая, как бы высока она ни была, подчиняла его, налагая на него огромную ответственность.

Какой-то потерянный для общества человек, видя, что великое имя Робеспьера не встречает лучшего приема, вдруг выкрикивает другое, еще более значительное: «Есть человек, — восклицает он, — которого оклеветали интриганы, преследовали крамольники. Но это честь для него; он все вынес на своих плечах; он совершил революцию 2 сентября; изберем Пани!»

Капуцин Шабо спешит признать, что бывший администратор полиции имеет величайшие права на доверие парижан; со своей стороны, он самого лучшего мнения об этом кандидате. «Но, — добавляет он, — эта кандидатура кажется мне слишком подчеркнутой; ее трудно будет принять большинству секций. Важно поставить в Ратуше самого ничтожного мэра, какого только можно найти, человека, который, не имея ни честолюбия в сердце, ни большой силы ума, мог бы легко поддаваться влиянию энергичного муниципалитета, которым его нужно окружить».

Петион великолепно играл эту роль как в старой, так и в новой муниципальной администрации. И в сентябре, как и в августе, он воплощал идеал бывшего капуцина. Еще не порвав окончательно со своими старыми друзьями из демагогической партии, он стоял одной ногой в обоих лагерях. Избранный первым председателем Конвента, он председательствовал также в клубе якобинцев и сохранил среди парижского населения остаток той огромной популярности, блестящее проявление которой насчитывало не более трех месяцев[6]. Его кандидатура, таким образом, осталась выдвинутой.

Из 160 000 избирателей[7], имеющих право голоса, только 14 137, то есть менее десятой части, приняли участие в голосовании 4 октября; из этого числа 13 746 проголосовали за бывшего мэра[8]. Петион заранее не отклонил назначение, которое он рассматривал как запоздалое возмещение обиды, нанесенной ему месяцем ранее выборщиками второй степени, предпочетшими ему Робеспьера, Дантона и их друзей. Но в тот самый день, когда результат голосования был объявлен, он написал письмо с отказом[9].

Событие было предвидено; поэтому самые чистые якобинцы не оказывали никакого противодействия избранию Петиона. Это было столько же выигранного времени для повстанческой Коммуны.

Начатые 4 октября избирательные операции могли быть возобновлены только 22-го. При этом втором туре голосования, как и при первом, они были затруднены все более ожесточенной борьбой между теми, кто хотел голосовать согласно закону, и теми, кто упорствовал, требуя и навязывая открытое голосование[10]. Немногим более четырнадцати тысяч избирателей[11] приняли участие в голосовании; голоса рассеялись среди дюжины кандидатов. Антонель и Эро-Сешель находились во главе списка, первый с 2 195 голосами, второй с 1 704 голосами; затем следовал с тысячей голосов новый кандидат, кандидатуру которого не поддерживала ни одна газета и который сам, конечно, ничего не сделал, чтобы выдвинуться.

А.-Ф. Лефевр д'Ормессон был при старом режиме советником Парламента, докладчиком прошений, интендантом финансов, одно время генеральным контролером и, наконец, государственным советником. Он был избран командиром батальона при формировании национальной гвардии в 1789 году, председателем одного из парижских трибуналов при новой судебной организации в 1791 году. Он подписал петицию двадцати тысяч и, возможно, петицию восьми тысяч. Поэтому, как только его имя появилось в результатах голосования, все крикуны клуба якобинцев завопили: «Кто этот человек?»[12] — «Это представитель аристократии, которая пробуждается», — говорит Базир. — «Это зараженный член прокаженной части старого режима, — добавляет Лежандр, — это лакей монархии; к тому же он близорук; он не различает на расстоянии четырех шагов, он не умеет ни ходить, ни ездить верхом. Позор иметь его командиром батальона, а теперь хотят сделать его мэром Парижа!»

III

Результат этого второго голосования был вполне способен встревожить диктаторов Ратуши. В то же время они были поражены прямо в грудь знаменитым докладом Ролана и филиппикой Луве против Робеспьера. Они видели, как их насилия и злоупотребления были разоблачены перед всей Францией, их главный защитник низведен до роли обвиняемого[13]. Тотчас же, преображаясь как по волшебству, из волков они становятся агнцами и выставляют себя жертвами.

30 октября Генеральный совет торжественным постановлением заявляет, что не желает представлять великий город Париж против воли составляющих его граждан, и приглашает секции собраться на следующий день, 1 ноября, чтобы сообщить, считают ли они его по-прежнему достойным их доверия. Но последняя статья этого постановления обнаруживает подоплеку мыслей вожаков:

«Совет надеется, что в любом случае секции предоставят ему по крайней мере право собираться в бюро для продолжения великой операции по представлению отчетов»[14].

Уже на следующий день позиция Генерального совета меняется, ибо он заметил, что его противники, как в Конвенте, так и среди парижского населения, менее решительны в действиях, чем он сначала полагал. Под предлогом, что его предыдущим постановлением секции были созваны слишком поздно, он принимает новое, которое переносит на субботу 3 ноября голосование о продолжении его полномочий. Но суббота проходит, и об этом нет речи. На следующей неделе несколько отдельных секций присылают банальное заявление о доверии. Генеральный совет довольствуется этой видимостью одобрения; он остерегается публиковать подсчет голосов, представлять истинный результат своего обращения к народу. С другой стороны, он делает самые значительные авансы муниципальным должностным лицам, которые представляют в администрации столицы законную Коммуну, чьи функции он узурпировал в ночь с 9 на 10 августа. Он делает вид, что не помнит, что эти муниципальные должностные лица сами донесли Конвенту несколькими днями ранее о незаконности его полномочий и беспорядках в его управлении[15]. Постановлением от 4 ноября он приглашает их отныне участвовать в его работе. Более того, почести председательства он предоставляет Буше-Рене, одному из самых близких друзей Петиона, который уже месяц исполнял обязанности мэра временно[16].

Между тем избирательные операции по назначению первого магистрата города грозили затянуться до бесконечности из-за малой согласованности и энергии, проявляемых добрыми гражданами, из-за искусной тактики, принятой якобинцами, чтобы посеять нерешительность в умах избирателей относительно способа голосования и вопросов несовместимости. Между вторым и третьим голосованием Антонель заявляет в письме, опубликованном в газетах, что отказывается от голосов, которые могли бы быть ему поданы. Секция Пантеона отправляет депутацию спросить у Конвента, позволительно ли брать мэра из состава Национального собрания. В ожидании ответа, который был предрешен заранее, поскольку Собрание уже давно объявило, что существует несовместимость между мандатом депутата и исполнением какой бы то ни было публичной должности, Пантеон и секции, воодушевленные тем же духом, воздерживаются. Тем не менее, поскольку некоторые другие начали голосовать уже 31 октября, большинство в конце концов следует их примеру. С 1 по 6 ноября происходят последовательные и частичные голосования, общий результат которых объявляется 8-го. Сорок три секции приняли участие в выборах; 9 361 поданный голос рассеялся среди более чем двадцати пяти имен.

Кандидаты, собравшие наибольшее число голосов: д'Ормессон (1 741 голос); Шамбон (1 034); Люилье (857); Фрето (807); Эро-Сешель (801); Туре (601); Антонель (326); Рёдерер (300) и т.д.[17] Из этих восьми первых имен едва три — Люилье, Антонель и Эро — принадлежали к якобинству; остальные представляли умеренные взгляды бывших учредителей.

Согласно закону, должно было состояться перебаллотировочное голосование между двумя кандидатами, получившими наибольшее число голосов, то есть между д'Ормессоном и Шамбоном. Но оба этих имени были одинаково неприятны вожакам Коммуны. Мы уже объяснили, почему д'Ормессон отвергался ими; Шамбон, который входил в муниципальную администрацию еще до 10 августа и все еще находился во главе больничной службы, вряд ли мог быть им более симпатичен.

Чтобы не дать парижскому населению выбирать между бывшим министром Людовика XVI и сотрудником Байи и Петиона, Генеральный совет делает ловкую апелляцию к законности, которую он так часто нарушал. Вспомнив кстати о законе, требующем, чтобы секции голосовали все в один и тот же день, дабы выбор одних не влиял на выбор других, он доносит муниципальному корпусу, единственному компетентному в этом отношении, о пороке, которым заражено последнее голосование. По строгому праву вопрос не мог вызывать сомнений. Голосования с 31 октября по 6 ноября объявляются недействительными и не имевшими места.

Якобинцы тогда решают отдать свои голоса Люилье, чтобы помешать избранию д'Ормессона. Несмотря на все их усилия, Люилье получает лишь 2 021 голос, д'Ормессон собирает 2 567; тысяча голосов рассеивается среди других имен. Абсолютное большинство, необходимое для этого тура голосования, который, хотя и четвертый, считается первым, не достигнуто ни одним кандидатом.

Д'Ормессон, напуганный угрозами клубистов и оскорблениями газет, объявляет, что отказывается от голосов, которыми он был стихийно почтен[18]. Тем не менее умеренные избиратели упорствуют в его поддержке, и 19-го при перебаллотировке он избран 4 910 голосами против 4 896, поданных за Люилье. 21-го д'Ормессон официально провозглашен мэром Парижа Генеральным советом, который предлагает ему немедленно принять или отказаться от должности, на которую он только что был призван. Менее мужественный, чем избравшие его избиратели, бывший генеральный контролер подтверждает свой отказ и удаляется в безвестность до конца своих дней[19].

История этих безрезультатных голосований, следовавших друг за другом в течение шести недель (с 4 октября по 22 ноября), в высшей степени поучительна. Официальные и неопровержимые цифры, которые мы привели, доказывают, что никогда не являлось более десятой части избирателей, имеющих право голоса; что якобинские кандидаты никогда не могли получить более 5 000 голосов во всем Париже; что часто они не могли собрать и половины этого числа, хотя братья и друзья с улицы Сент-Оноре пускали в ход все средства пропаганды, которыми располагали. Можно сказать, не боясь ошибиться, что воздержавшиеся избиратели не принадлежали к самым передовым мнениям и что, если бы они захотели хоть немного подражать примеру тех, кто осмеливался голосовать за умеренных кандидатов, они обеспечили бы этим последним, и с первых же дней, подавляющее большинство. Несмотря на апатию граждан великого города, победа ни разу не осталась за демагогами; блестящее доказательство того отвращения, которое внушали огромному большинству парижан зачинщики сентябрьских событий, их сообщники и сторонники.

IV

Настойчивость избирателей в нежелании вступать на пути, куда корифеи демагогии пытаются их увлечь, поощряет муниципальных должностных лиц, которые еще представляют в Ратуше остатки законной Коммуны, предпринять шаг перед Конвентом. Уже 29 октября они через одного из своих, Бидермана, донесли о глубоких разногласиях, отделявших их от самозванцев, ставших их коллегами лишь по праву восстания. 22 ноября временный мэр Буше-Рене является к барьеру Собрания в сопровождении депутации муниципального корпуса и излагает, что этот корпус, обязанный управлять городом Парижем под надзором Генерального совета, сократился до четверти своих членов и что поэтому ему невозможно полезно исполнять свои функции. Собрание благосклонно принимает петицию Буше-Рене; оно постановляет передать ее в комитет законодательства, которому поручает представить доклад в течение сорока восьми часов.