История террора 1792-1794 гг. Том пятый

Несмотря на восторженные рукоплескания трибун, Собрание не дало увлечь себя до декретирования включения этой ультрареволюционной статьи в новый кодекс международного права[26]. Оно благоразумно передало предложение в дипломатический комитет. Этот комитет не спешил обращать предложение Лакруа и Дантона в декрет. Поэтому комиссары при Альпийской армии — Дюбуа-Крансе, Гаспарен, Лакомб Сен-Мишель — ограничились тем, что в своей прокламации от 6 октября призвали жителей Савойи собраться в первичные собрания. Более того, поскольку по стране рассеялись эмиссары, более или менее уполномоченные всё там перевернуть, Временный исполнительный совет счёл нужным принять следующее постановление:

8 октября 1792 года.

«Вследствие известия, полученного Советом, что французы, именующие себя комиссарами некоей коммуны[27] и действующие от имени нации, появились в Савойе и в этом качестве вмешиваются в дела савойской нации, Временный исполнительный совет постановляет, что генерал Монтескью обязан с величайшей заботливостью следить, чтобы никто не вводил в заблуждение савойский народ, присваивая себе какое-либо политическое поручение, кроме исходящего от Национального конвента или от исполнительной власти. Сверх того он обязан:

1° довести настоящее извещение до всех магистратов и должностных лиц во всех частях Савойи;

2° если в французской армии появится лицо, выдающее себя за уполномоченного иными властями, нежели вышеуказанные, временно задержать его и тотчас донести Совету; всё это без ущерба праву и власти генерала пресекать по законам военной полиции все проступки, противные дисциплине и намерению Французской республики, обеспечивать безопасность лиц и сохранность имущества, а также независимость и политические права савойского народа.

КЛАВЬЕР, МОНЖ, ЛЕБРЕН, ГРУВЕЛЬ».

В ту эпоху полагали, что воспитывают народ посредством гражданских празднеств. Не проходило и месяца, чтобы не устраивали нового. Предлагали отпраздновать подобной церемонией завоевание Савойи. Но публицисты, утверждавшие, что слово «завоевание» отныне должно быть вычеркнуто из французского словаря, сильно восстали против этой мысли. Они доказывали, что, поскольку народы обладают неотъемлемым суверенитетом и всегда должны быть свободны выбирать подходящее им правительство, невозможно праздновать завоевание Савойи, но следует праздновать освобождение савойского народа. Этот новый способ постановки вопроса получил всеобщее одобрение, и праздник был назначен на 14 октября[28].

Между тем движение в пользу аннексии обозначалось всё сильнее. Жители Шамбери посадили древо свободы в самый день вступления Монтескью и поспешили учредить общество Друзей свободы и равенства, тотчас же присоединившееся к клубу якобинцев. 20 октября Конвент получил от этого общества адрес, в котором говорилось:

«Законодатели мира, мы, как и вы, проклинаем память королей и, как и вы, принесли страшную клятву никогда не признавать их власти… Король Иерусалимский и Кипрский, не считай нас более своими подданными, ибо мы поклялись жить свободными и готовы скорее умереть, чем вновь впасть в рабство… Свободная Савойя изъявит свою верховную волю о воссоединении с вашей державой… Её желание, как и ваше, будет броситься в лоно Французской республики и составить с нею единый народ братьев. Мы в том клянёмся».

Поскольку Монтескью и Ансельм запросили инструкций относительно занятия Ниццы и Савойи, дипломатический комитет наконец представил доклад, которого от него требовали уже около месяца. Ласурс от его имени заключал так[29]:

«Запретить генералам вступать во владение какой-либо территорией от имени французской нации, которая не желает владеть ничем, кроме того, что у неё есть; приказать им объявлять, вступая в какую-либо страну, что французская нация признаёт её освобождённой от ига её тиранов и свободной дать себе под покровительством армий Республики такую временную организацию и такую форму правления, какую ей угодно будет принять».

Конвент постановил отпечатать доклад и отложил принятие предложенного декрета[30].

VII

29 октября савойцы, проживавшие в Париже, дали на Елисейских полях банкет в честь освобождения их страны филантропами-завоевателями. На нём присутствовали пятеро членов Конвента: Эро-Сешель, Тюрио, Анахарсис Клоотс, Мерсье и Лекиньо (от Морбиана). Французы и савойцы провозглашали друг за друга самые пылкие тосты. Торжественно выпустили на волю целую стайку птиц; затем выпили — без сомнения, по предложению «оратора рода человеческого» — за здоровье всех людей, которые отныне делятся лишь на два класса: свободных и рабов, и все суть братья! Наконец, с музыкой во главе и развёрнутым знаменем всеобщей свободы, все отправились в клуб якобинцев, где были встречены с живейшим сочувствием[31]. Несколько дней спустя те же савойцы явились в Конвент с петицией, требующей соединения их родины с Францией[32].

Собрание, несмотря на эти манифестации, явно организованные теми, кто мыслил как Дантон и Лакруа, ограничилось передачей в комитет законодательства.

Тем временем в Париж прибыли два делегата с адресом административных органов Ниццы. «Избавленные, — говорили они, — от тирана, которого мы ненавидим, клянёмся вам, французы, что, возвышенные вашими заботами до полного достоинства человека, мы сумеем отстоять неотъемлемые права природы и погребём себя под пеплом и развалинами нашей страны, но не перестанем быть свободными… Мы поклялись жить свободными или умереть. Мы ждём от вас жизни или смерти. Поспешите объявить наше присоединение к Французской республике; если наша мольба стать французами не будет услышана, мы никогда не вступим в сделку с нашими гонителями; мы скорее предадим огню всё наше имущество в этой земле изгнания, чтобы уйти жить в ту землю свободы, которую вы населяете…»

Председательствовал Эро-Сешель (6 ноября). Он отвечает:

«Какова бы ни была форма правления, долженствующая обеспечить ваше счастье; будет ли то счастливый союз, установляющий между нами узы братства, или, вернее, славное для нас, я сказал бы почти естественное, усыновление, включающее вас во Французскую республику, — при всех возможных событиях, свободные люди, мы составим единую семью, вооружённую против одних и тех же врагов; и Вар с одного берега до другого будет орошать лишь землю свободы».

Несколько депутатов левой дантонистской партии жалуются на неопределённость ответа председателя. Лекиньо полагает, что просьбу ницццев следует немедленно поставить на обсуждение. — «Нет, — возражает Барер, — это значило бы нарушить принцип суверенитета народа», — и предлагает следующий декрет, который Конвент, всегда радуясь случаю отложить этот щекотливый вопрос, спешит принять:

«Национальный конвент объявляет, что он может приступить к обсуждению просьбы о воссоединении, представленной депутатами временных администраций бывшего графства Ницца, лишь после того, как узнает явно выраженное желание народа, свободно изъявлённое в первичных собраниях».

Одновременно с графством Ницца и герцогством Савойя множество мелких немецких областей по берегам Рейна просили об аннексии. Когда Рюль 15 ноября прочёл адрес в этом смысле, исходящий от восьми общин Нассау-Саарбрюккена, Грегуар сказал: «Дипломатический комитет занят решением задачи: до какой степени государство может расширяться, не подвергая опасности свою свободу?» Никто не оказался способен объявить вопрос решённым[33].

Другая небольшая немецкая земля, бальяж Бергцаберн в герцогстве Цвейбрюккен, объявила себя свободной и воспользовалась своим суверенитетом, проголосовав за присоединение к Франции. Конвент снова колебался с решением; но он постановил, что в течение недели займётся проектом о том, как надлежит вести себя генералам за границей, и рассмотрит вопрос, обязуется ли Республика брать на себя защиту всех народов, ставших свободными[34].

Однако час решения настал. Национальный конвент савойцев собрался в Шамбери 21 октября и объявил себя непосредственно избранным суверенным народом для его представительства; 22 октября он освободил страну от клятвы верности, данной сардинскому королю; несколько дней спустя он назначил депутацию, чтобы представить Парижскому конвенту пожелание немедленного воссоединения с Францией, высказанное большинством общин.

21 ноября эта депутация вводится в зал Манежа; её оратор Доппе зачитывает протокол второго собрания депутатов Савойи, содержащий сводку голосований общин. Из него следует, что:

из 74 общин провинции Каруж 53 проголосовали за воссоединение с Францией, 21 дали своим представителям неограниченные полномочия; лишь одна не высказала своего мнения;

79 общин Фосиньи, 113 — Женевуа, 65 — Морьенна и, наконец, 65 — Шабле единодушно высказались за воссоединение;

из 204 общин собственно Савойи все выразили то же пожелание; лишь одна высказалась за отдельную республику;

в последней провинции, Тарантез, из 62 общин только 13 проголосовали за включение во Францию.

Грегуар отвечает Доппе весьма звучными, но мало решающими фразами. Тем не менее от имени Французской республики он даёт братский поцелуй четырём савойским депутатам. Конвент стоя кричит: «Да здравствуют народы!» Но никакого голосования не проводится. Обсуждение переносится на следующий понедельник[35]. В понедельник оно вновь откладывается на вторник, хотя и зачитывается письмо общества друзей свободы и равенства из Анси, торопящее с включением Аллоброгии во Французскую республику[36].

Наконец, 27 ноября, Грегуар уступает кресло Эро-Сешелю и поднимается на трибуну с окончательным докладом соединённых дипломатического и конституционного комитетов[37].

Прежде чем перейти к вопросу факта, докладчик ставит вопрос права:

— Имеют ли различные нации право соединяться в единое политическое тело? Да, ибо они суверенны и, соединяясь, не отчуждают своего суверенитета; они лишь соглашаются увеличить число лиц, осуществляющих его коллективно. Без сомнения, было бы прекрасно видеть все народы собранными в единое политическое тело. Однако, хотя начала природы и декларации прав принадлежат всем местам, как и всем временам, их применение подчинено множеству местных обстоятельств, требующих изменений. Всемирная республика в политике есть то же, что философский камень в физике…

Народ Савойи столь же суверенен, как и народ Франции, ибо суверенитет не допускает ни больше, ни меньше… Женева и Сан-Марино обладают им в столь же высокой степени, как Франция или Россия; и когда немногочисленная нация соединяется с великой нацией, она ведёт переговоры как равная с равной, иначе она рабыня.

Установив таким образом принципы, конституционный епископ Блуа напоминает, что Национальное собрание аллоброгов законно удостоверило, что воссоединение с Францией есть желание почти всего савойского народа. Но позволяет ли политический интерес Франции расширяться?

«Шестьсот тысяч человек под ружьём, сильные своим мужеством и своими принципами, доказывают, что её населения достаточно, чтобы противостоять коалиции деспотов; и какова будет безмерность её могущества, когда, возвращённая к миру, она увидит развитие в своих недрах всего плодородия земледелия, всей деятельности торговли? Что же до протяжения территории, к чему послужило бы ей перешагнуть Женевское озеро, Мон-Сени или пик Миди? Стала бы она счастливее, присоединив к своим владениям землю Во, Каталонию или Ломбардию?.. В преувеличенной величине она нашла бы начало своего упадка, и пагубное приращение подготовило бы её падение. Франция есть целое, она довлеет себе, ибо повсюду природа дала ей преграды, освобождающие её от необходимости расширяться, так что наши интересы согласны с нашими принципами. Когда наши победоносные армии проникают в какую-либо страну, они, довольствуясь тем, что разбили оковы угнетённых народов, оставляют им полную и неограниченную возможность совещаться о выборе своего правительства; они всегда найдут в нас поддержку и братство, если только не пожелают заменить своих тиранов другими тиранами. Если мой сосед вскармливает змей, я вправе задушить их, опасаясь стать их жертвой. Французы не умеют вступать в сделки с принципами; мы поклялись: никаких завоеваний и никаких королей! Но если народы, занимающие территорию, вкраплённую в нашу или заключённую в пределах, положенных Французской республике руками природы, желают политического присоединения, должны ли мы их принять? Да, без сомнения. Отказываясь от разбоя завоеваний, мы не объявляли, что оттолкнём от своего лона людей, близких нам по сродству принципов и интересов и которые по свободному выбору желали бы слиться с нами. Таковы савойцы… все физические, нравственные и политические связи влекут их к воссоединению. Напрасно хотели связать Савойю с Пьемонтом; беспрестанно Альпы отбрасывают её во владения Франции, и порядок природы был бы нарушен, если бы их правительство не было тождественно».

Затем Грегуар развивает военные, финансовые и торговые выгоды, которые Франция и Савойя извлекут из своего соединения, являющегося делом естественного и политического права.

«Пока наша Республика не обретёт неколебимой устойчивости, в случае неприсоединения она была бы вынуждена растянуть кордон войск на линии протяжением более шестидесяти лье; включение Савойи сокращает нашу оборонительную линию; Франции придётся охранять лишь три прохода: Мон-Сени, Бонневаль и Малый Сен-Бернар. Трёхсот солдат с несколькими орудиями там достаточно. Что до Большого Сен-Бернара, то Вале и ледники Шамони ограждают нас от предприятий сардинского короля. В случае нападения валезанцев пятьсот человек и высоты Шабле обеспечивают нас против всех усилий деспотов Италии.

Имущества духовенства, эмигрантов и бывшего герцога, становясь национальными и образуя капитал в 20 миллионов; уменьшенные таможенные издержки; богатые рудники сурьмы, меди, железа, вводимые в разработку; множество произведений земледелия, поступающих в обращение; великие пути сообщения, каковы всё течение Изера и Роны, Женевское озеро, ставшее доступным: вот что Франция выиграет материально от соединения с Савойей. Савойя выиграет ещё больше. Держимая Пьемонтом в состоянии неполноправности, она будет промышленно и торгово поднята Францией. Благодаря французским законам она будет пользоваться политической и общественной жизнью во всей полноте и увидит открывающееся перед ней самое блестящее будущее.

Но не сопряжено ли это включение, — могут возразить, — с дипломатическими опасностями?» На что Грегуар отвечает:

«Оно ничего не прибавляет к ненависти угнетателей против Французской революции; оно прибавляет к средствам могущества, коими мы разорвём их лигу. Впрочем, жребий брошен; мы вступили на поприще. Все правительства — наши враги; все народы — наши друзья; мы будем уничтожены, или они будут свободны… Они будут свободны; и секира свободы, сокрушив троны, опустится на голову всякого, кто захотел бы собрать их обломки».

Эти последние слова встречаются оглушительными криками восторга. Печатание доклада и рассылка его в армии и департаменты голосуются немедленно. Один лишь депутат, Пеньер, поднимается, чтобы оспорить выводы доклада комитетов, ибо такое расширение территории и населения могло бы, по его мнению, уменьшить силу Франции. Многочисленные ораторы записываются с целью опровергнуть это мнение, но Собрание считает излишним их выслушивать; единогласно, за исключением одного голоса, Конвент объявляет, что принимает от имени французского народа воссоединение бывшей Савойи с Французской республикой.

Громадные рукоплескания раздаются на трибунах и в самом зале.

Однако Бюзо, едва восстановилась тишина, поднимается на трибуну и требует, чтобы только что принятый декрет был представлен на утверждение французского народа. Дантон живо поддерживает это предложение, и со множества скамей кричат: «Никаких завоеваний!» Мерлен требует предварительного вопроса. Бюзо вносит предложение, которое поддерживает Дантон[38] и которое, исправленное Барером, в конце концов принимается в следующей редакции:

«По предложению внести в декрет о воссоединении Савойи с Францией слова „от имени французского народа“ Национальный конвент переходит к очередным делам, исходя из торжественного заявления, что конституции не будет иной, кроме той, которая будет принята французским народом[39]».

Конвент в том же заседании постановляет ещё:

1° что Савойя временно образует 84-й департамент под названием департамента Монблан;

2° что первичные избирательные собрания будут созваны безотлагательно для избрания депутатов в Конвент;

3° что Савойя временно пошлёт десять депутатов;

4° что в департамент Монблан будет направлено четыре комиссара для его временного устройства.

Один из депутатов собрания савойских общин, присутствовавших на заседании, просит, чтобы этими комиссарами были их земляк Симон и трое представителей, посланных ранее к Альпийской армии: Дюбуа-Крансе, Лакомб Сен-Мишель и Гаспарен. Но решают, что новые комиссары будут избраны баллотировкой. 29-го избираются Симон, Грегуар, Эро-Сешель и Жаго.

Последний декрет, принятый по предложению Симона и Камбона, отменяет французские таможни на границах департамента Монблан и переносит их к границам Швейцарии и Пьемонта.

Наконец, двое савойских делегатов, Доппе и Ролль, горячо благодарят Национальный конвент за то, что он исполнил желания их сограждан. Председатель Эро-Сешель отвечает им речью, которую завершает следующая, несколько напыщенная фраза:

«При этом падении всех королей, погребённых под своими тронами, единственным троном, который останется, будет трон Свободы, восседающей на Монблане, откуда эта владычица мира, созывая народы к возрождению, прострёт свои торжествующие руки над всей вселенной[40]».

VIII

Как мы видели выше, Бельгия была завоёвана менее чем за месяц. Дюмурье отбросил имперцев далеко за Маас, и можно было не опасаться, что в течение зимы они попытаются отнять у него завоевание. Затруднения его должны были исходить не от врагов, стоявших перед ним, а от ложных мер, которые исполнительная власть и Конвент наперебой собирались принимать.

Вступая в Бельгию, Дюмурье испытывал недостаток в звонкой монете и припасах[41]. Арсеналы северных крепостей были пусты[42]. Защитник Аргонн тем не менее решительно начал кампанию, рассчитывая на умение комиссара-интенданта Малюса, который, несмотря на трудности того же рода, сумел обеспечить службы его армии в Шампани. К несчастью, Малюс был подозрителен в аристократизме, равно как и провиантское управление армии — учреждение старого режима.

Паш, по мере получения подрядов, заключённых Малюсом, безжалостно их расторгал; службы останавливались, и армия посреди богатой Бельгии находилась в самом ужасном лишении. Ей не хватало лагерного имущества, а более всего башмаков и шинелей, столь необходимых в суровое время года. Солдаты переносили свою нужду с удивительной покорностью, но планы кампании главнокомандующего оказывались под угрозой. Несколько важных случаев обойти врага или нанести ему значительные потери были упущены вследствие расстройства обозной и провиантской службы. При вступлении французов в Брюссель в армейской кассе оставалось лишь 10 тысяч ливров. Чтобы выплатить солдатам жалованье, пришлось занять 80 тысяч флоринов у общественной кассы этой столицы и взять 300 тысяч ливров у банкира под переводной вексель на национальное казначейство.

Клавьер, в согласии с военным министром и с Камбоном, постоянным докладчиком финансового комитета, учредил в Париже центральный закупочный комитет, который должен был снабжать все армии одновременно; но своей медлительностью этот комитет всё тормозил. Дюмурье, желавший во что бы то ни стало энергично преследовать австрийцев, не мог дожидаться, пока парижский комитет развернёт свои бюро и наладит правильную поставку. Он взял на себя смелость ослушаться приказов Исполнительного совета и Конвента. Он письменно приказал комиссарам-интендантам — Малюсу, находившемуся при нём, и Птижану, состоявшему при Ла Бурдонне, а также всем начальникам управлений — заключать срочные подряды для обеспечения службы на два месяца[43]. В то же время он написал Пашу, горько жалуясь на задержки в снабжении его армии; он требовал:

1° права единолично, через главного комиссара-интенданта Малюса, заключать подряды, необходимые для снабжения войск, участвующих в бельгийской экспедиции;

2° права единолично заключать договоры, необходимые для обеспечения службы звонкой монетой, потребной для жалованья и расходов армии[44].

22 ноября Паш передал Конвенту письмо Дюмурье, но заявил при этом, что лично не может согласиться с чрезмерным притязанием генерала, желавшего слишком легко распоряжаться средствами, предназначенными для его армии.

Камбон поддерживает жалобы Паша и объявляет мошенниками Малюса и Птижана, но в особенности некоего д'Эспаньяка, который из придворного аббата сделался финансистом и поставщиком и принёс в своё новое ремесло плутоватость и бессовестность, коими был обязан прежним привычкам распутства[45]. Он требует и добивается немедленного ареста этих трёх доверенных лиц Дюмурье и вызова их к барьеру Конвента. При этом известии генерал спешит дать знать Пашу, что он думает о его поведении. Он предупреждает его, что отныне будет посылать в Конвент дубликаты писем, адресованных военному министру, и требует, чтобы тот передал Собранию копию их прежней переписки. Одновременно он пишет Конвенту:

«Надобно возбудить процесс не против д'Эспаньяка, а против меня; если преступление — заключать подряды и делать займы, необходимые для пропитания армии, то виновен я. У меня было лишь десять тысяч ливров при вступлении в Брюссель; д'Эспаньяк и его компаньон Массон предоставили мне нужные авансы, и их подвергают аресту! Более того, национальное казначейство возвращает опротестованным переводной вексель на триста тысяч ливров, выданный по моему приказу бельгийскому банкиру; всякий аванс звонкой монетой армии отныне невозможен».

Собрание ограничивается передачей письма Дюмурье в военный и финансовый комитеты, приглашая их безотлагательно представить доклад.

Между тем приказ об аресте Малюса и д'Эспаньяка был приведён в исполнение; они были доставлены в Париж самим Вестерманом, который взял на себя защищать перед Конвентом меры, принятые его начальником, и служить выразителем горьких жалоб армии[46]. Конвент был в большом затруднении, как решить между Пашем и Дюмурье, между своим финансовым комитетом и армейскими поставщиками. По предложению самого Камбона он решает назначить комиссаров, чтобы проверить на месте факт, указанный генералом Дюмурье, который противоречит ответу, данному военным министром и комиссарами национального казначейства. Двое из этих комиссаров должны были выехать в тот же вечер, 30 ноября, до девяти часов; остальные — на следующий день, после того как будут выслушаны Малюс и д'Эспаньяк.

Этими комиссарами были Дантон, Лакруа, Камюс и Госсюэн[47].

IX

Дюмурье приходилось бороться не только с трудностями, беспрестанно возникавшими между ним, военным министерством, закупочным комитетом и непреклонным Камбоном, но и с теми, которые создавали ему его собственные подчинённые. Один из них в особенности, Ла Бурдонне, причинял ему величайшие затруднения. Дюмурье осыпал его милостями, добился его перевода с внутренней должности на командование своим левым крылом, доверил ему лёгкую задачу овладеть Фландрией, уже на три четверти оставленной австрийцами. Но лавры Кюстина не давали Ла Бурдонне спать. Он тоже хотел корчить из себя главнокомандующего и стремился избавиться от опеки Дюмурье, как завоеватель Вормса и Шпейера избавился от опеки Бирона. Он взимал со всех городов своего округа огромные контрибуции, и в его финансовых операциях ему деятельно помогал некто Ста, прежде прокурор-синдик Лилльского дистрикта, которого он своей частной властью поставил комиссаром-интендантом своего корпуса.

Едва вступив в Турне (10 ноября), Ла Бурдонне назначил принудительный заём в один миллион ливров, который должны были в три дня предоставить жители этого города и провинции, владевшие более чем 15 тысячами флоринов недвижимости. Капитул собора под угрозой военной экзекуции внёс 200 тысяч ливров; доля самого города была определена в 750 тысяч; Ста потребовал половину в течение суток. Но новые магистраты, только что избранные под французским влиянием, которых нельзя было заподозрить в сожалении о старом режиме, первыми отказались содействовать взиманию подобной контрибуции и донесли Дюмурье о насилиях, жертвами которых становились их сограждане.

Остенде должен был уплатить 80 тысяч ливров. Генту и Брюгге грозили военными экзекуциями за отказ: первый — поставить 200 тысяч мешков зерна, второй — уплатить значительный принудительный заём. Ипр получил подобную же реквизицию, и Ста заявил магистратам этого города, что, если они не подчинятся без промедления, их сочтут неблагонадёжными и врагами Франции. Но там находился энергичный патриот Малу-Рига, подвергавшийся преследованиям при австрийском господстве и лично известный Дюмурье и нескольким членам Конвента. Он посоветовал согражданам сопротивляться и отправить главнокомандующему письмо, в котором Ста угрожал двинуться на Ипр с пятьюстами всадников и двумястами орудий, дабы схватить непокорных магистратов и перевести их в Лилльскую цитадель.