Голоса в комнате эхо

И хотя сообщение, которое уже надиктовывал Матвей – трубку кое-кто предусмотрительно не брал – было лишено дружелюбия, был во всем этом хаосе и несомненный плюс. Напряжение, появившееся еще на другом континенте, понемногу начало отступать. Матвей прекрасно знал, что самый страшный враг чаще всего внутри, и не сомневался, что прибытие домой неизбежно принесет с собой мысли, к которым он может оказаться не готов.

Но Гарик обеспечил ему другие мысли. Вместо того, чтобы рассуждать о всех сделанных ошибках, Матвей был вынужден бродить по дому с мусорным мешком, а потом еще и спасать хомяка от очень не вовремя заглянувшего кота с легко запоминаемым именем Кот.

Это не означало, что ему будет просто, но тот самый первый шаг в холодную воду случился будто бы между делом. Скорбь и абсурд уживаются плохо.

И он все равно не был готов к личной встрече с Форсовым – но в соседний дом он отправился.

* * *

Гарик прекрасно понимал, что нынешний конфликт не завершится по щелчку пальцев. Хотелось бы, но нет. И Матвей не прекратит обдумывать то, что десять раз обдумано, и сам себе конструировать препятствия на ровном месте. И Таиса наверняка уже натренировала перед зеркалом вид униженный и оскорбленный на случай, если Матвей все-таки вернется, а не осядет в прериях. И Форсов по такому случаю вполне может достать из кладовки ружье… Ну и пусть. Лично Гарик планировал оставаться тем, кто держится за более приятный вариант реальности, и надеялся, что остальные подстроятся.

Первый шаг прошел неплохо. Чувствовалось, что изначально Матвей готовился к активной обороне – не сомневаясь при этом, что Гарик заведет болтовню про отношения, дружбу и любовь. Но Гарика пока куда больше волновала погибшая Ульяна Романова. Шутить он мог сколько угодно – если в таких кровавых делах не шутить, не воспринимать их через защитный фильтр, с разумом придется распрощаться очень скоро. Однако никакая защитная реакция не означала, что ему плевать на эту девушку. Нет, тут даже что-то личное просачивалось… Пожалуй, то, что Ульяна неуловимо напоминала ему Майю. Не внешне и не по образу жизни, просто тем, что в ее реальность вдруг ворвалось нечто невообразимо чудовищное… Просто Майя справилась, а Ульяна – нет.

Кто-то другой, может, и сказал бы, что она сама виновата, раз столько лет жила с наркоманом и даже не попыталась от него удрать. Вон, ребенка родила! Разве это не означает, что она заслуживала такой судьбы?

Но Гарик даже не сомневался: не означает. Он на таких за свою не самую долгую жизнь уже насмотрелся. Работа профайлера не предполагает частое общение с психически стабильными людьми, так что ему доводилось сталкиваться со всеми этими адептками философии «ну я же его люблю» не раз. Некоторые даже не любили, просто боялись, что уже не выклянчат у судьбы лот получше, потому и держались за какого-никого мужичонку, пока он им череп топором не пробивал. А некоторые действительно любили – не человека, а придуманный ими образ.

Это не значит, что прозрение не наступало естественным путем. Нет, у тех, что поумнее, глаза открывались довольно быстро – а было уже поздно. Потому что от многих преступников, даже если они не наркоманы, не особо-то и уйдешь. Они воспринимают женщину как собственность, они находят десятки способов удержать ее возле себя. Например, грозятся похитить ребенка, угрожают родителям, преследуют друзей, понемногу сокращая круг общения. И у жертвы возникает ощущение, что никуда она не денется, никогда, и пытаться нет смысла. Все идет как обычно, но внутри происходит перелом, невидимый окружающим, и женщина просто перестает пытаться что-либо изменить.

Похоже, это и произошло с Ульяной – или она была на грани подобного. Да, у нее была богатая влиятельная мать, которая хотела ей помочь. Так ведь и в бойфренды Ульяна выбрала не подзаборного алкаша! Навести справки об этом Викторе Костенко оказалось не так уж сложно. Он не преступник международного уровня и не гений криминального мира, но при этом он местный уголовник средней руки. Для того, чтобы удержать впечатлительную молодую мать, этого более чем достаточно.

И все же, все же… Насколько вероятен такой дикий способ убийства?

Гарик не отказался бы побеседовать об этом с самим Костенко, но тот пока оставался вне зоны доступа – уехал примерно неделю назад, пока не вернулся. Для него это, похоже, привычно. Сам он утверждал, что просто любит охоту и рыбалку. Гарик подозревал, что он лично ездит за товаром. А ведь если Ульяна знала, куда именно он ездит и с кем там встречается, это вполне тянет на мотив…

Но если рассматривать эту версию, Гарик, получается, прямо сейчас отправлялся на беседу с орудием убийства.

Дела у Лас Курса были предсказуемо плохи. Не только потому, что он совершил серьезное преступление – собственно, в изолятор тех, кто просто накрошил пончиком на тротуар, не сажают. Тут дело было еще и в невероятной жестокости, которая сделала его изгоем среди всех. Да к нему недавние друзья боялись приблизиться, чтобы не замараться в этой истории! Вот какая у человека жизнь, такие и друзья.

Гарик добился встречи через адвоката. Защищать этого буйнопомешанного никто не рвался, пара защитников уже слилась, но совсем оставлять его без поддержки по закону не положено. В итоге сомнительная часть была навязана женщине неопределенного возраста… Гарик при первой встрече даже не сразу определил, женщина это или очень грустный парень в очках. Голос тоже подсказок не дал, но адвокат обозначила себя как Елена Александровна, и это решило гендерный вопрос.

Она была уставшей от всего, причем явно до встречи с Курсом. У нее даже не осталось сил, чтобы его бояться, ей явно хотелось, чтобы это поскорее закончилось. В суде она вела линию помешательства – мол, ее клиент болен, а потому ни в чем не виноват. Но даже это она делала неубедительно и без огонька, так что пока будущее подозреваемого выглядело безрадостно.

Узнав, что Гарик – психолог-криминалист, она отказываться от помощи ему не стала. Ей как раз требовался очередной свидетель, способный профессионально оценить состояние ее клиента. А если этот человек даже способен дольше десяти минут воздержаться от воплей «Урод!» и «Монстр!», так и вовсе замечательно. Подробности грядущей беседы адвокат узнать не попыталась, то ли ей было все равно, то ли она боялась спугнуть удачу.

Гарик собирался пообщаться с Курсом наедине, знал, что иначе толку не будет. И если адвокат сразу согласилась, то дежурные смотрели как-то странно, недовольно… Это не шокировало, Гарик сразу догадался, к чему дело идет, а очень скоро в допросную, чуть пошатываясь, вошло подтверждение.

– Ничего себе! – присвистнул Гарик. – Мужики, вы б себе хоть какое стоп-слово придумали, а то скоро списывать его придется, как просроченные котлеты!

В человеке, который кое-как вошел в комнату, едва узнавался Лас Курс, еще недавно щедро отсыпавший понтов на своих страницах в соцсетях. Пожалуй, теперь только по татуировкам опознать можно… Хотя такая мешанина, как у него, сейчас на каждом втором зумере, поди ж ты, отличи одного от другого…

Те, кто проводил задержание, а потом следил за Курсом, не сдерживались. Гарик чуть сгустил краски, до смерти задержанному было далеко, но избили его знатно. Не прямо сейчас, травмы успели поджить, но само их количество говорило о многом: вопреки тому, что показывают в сериалах, с преступниками так не обращаются.

Однако Курс стал исключением во всем. Его избили, голову обрили налысо, да и что-то еще явно случилось, слишком уж сильно он дергался, слишком затравленным стал взгляд.

– Он упал, – невозмутимо пояснил дежурный.

– Он у вас каучуковый, что ли? – заинтересовался Гарик. – Упал и начал активно отскакивать от стен и потолка?

– У него спросите.

– Я упал, – послушно повторил Курс, ни на кого не глядя.

Другой адвокат уже пользовался бы этим вовсю. Елена Александровна просто хотела кое-как дотянуть до пенсии.

Судя по напряженным взглядам, с которыми дежурные выходили из допросной, они опасались, что уж теперь кто-то озадачится защитой прав убийцы. Но это они зря: Гарик был убежден, что каждый должен заниматься своим делом. Кто-то ищет справедливости для погибшей женщины, а кто-то интересуется, почему сожравший ее наркоман кубарем катается в непригодных для этого местах.

Поэтому профайлер сразу обозначил границы:

– Слушай, я тебе не друг. Ты мне даже не нравишься.

– Да я тут никому не нравлюсь, – усмехнулся Курс, продемонстрировав, что фраза «Зуб даю» очень скоро будет к нему неприменима. – Себе тоже не очень.

– Об этом поноешь своему психотерапевту, я же считаю, что ты и музыкант бездарный, и как человек говно.

– Эй! – вдруг окрысился Курс. – Ты про мою музыку ни хрена не знаешь! Я не на сцене ее убил, не смешивай одно с другим!

Как интересно… Похоже, на себе он вполне искренне поставил крест, потому и готов был терпеть любые издевательства. Однако даже в его изуродованном мире музыка имела хоть какое-то значение.

Это не подразумевало, что он непонятый гений. Гарик из научного интереса познакомился с его сочинениями и обнаружил ровно тот унылый бубнёж, который создает большая часть рэперов, так и остающаяся безымянной. Но объективная оценка его способностей тут вообще ни при чем, гораздо важнее, как все воспринимает сам Курс.

– Короче, расклад такой: я не сомневаюсь в том, что ты ее убил, – заявил Гарик. – Но я пока один из немногих, кто допускает, что убил ее не только ты. Что скажешь?

– Мог бы – уже сказал бы, – поежился Курс. – Я не помню, что произошло в тот день… Совсем не помню! Когда мне сказали, что я сделал, я не поверил… Я потом пытался вспомнить, что, зачем… У меня нет ответов, и выбивать их из меня бесполезно!

– Еще не хватало руки об тебя марать, я брезгливый. Просто придется пойти длинным путем, который мне изначально не нравился. Выкладывай давай свою безусловно грустную биографию.

– Чего? – растерялся Курс.

– Про себя расскажи.

– Что?

– Всё.

Гарику на самом деле не нужно было знать так много, но сам Курс не выделил бы важные детали. Да и Форсов не раз повторял, что чем полнее психологический профиль убийцы, тем лучше – никогда не знаешь, какие штрихи станут решающими.

До того, как стать Лас Курсом, нынешний каннибал долгое время пребывал Валей Гугиным, и жизнь у него была не очень. Родители, склонные к алкоголизму, в принципе никому достойный старт не обеспечивают. Большую часть времени мальчик оставался предоставлен сам себе, и время это он проводил банально до тошноты – слонялся со старшими товарищами за гаражами, копировал самое дурацкое поведение из всех возможных, помогал с мелкими кражами и периодически бегал за пивом для прыщавых менторов.

При этом Гугин не был ни лидером, ни откровенно ведомым. Он не желал, чтобы люди подчинялись ему, однако бесился, когда им пытались манипулировать. Он подчинялся, только когда видел в этом свою выгоду. Чтобы выжить во дворах, он научился драться, но делал это неумело и неохотно. Не нападал первым, просто знал: если напали на тебя, нужно сопротивляться изо всех сил, иначе это будет повторяться снова и снова.

Ну и конечно, была музыка. Она его с детства манила, обещала нечто большее, чем заплеванные подворотни и бутылки с мутным пойлом неизвестного происхождения. Его вкус все равно был сформирован окружением, так что классика и возможность играть на рояле тонкими ухоженными пальцами его никогда не привлекали. Нет, у мальчиков из его круга было два интереса в музыке: гундосить под гитару про грустную судьбу пацана или поплевывать в микрофон скоростным речитативом.

Гугин выбрал второй путь. Он и в этом был не одинок, среди его знакомых хватало тех, кто представлял себя сходящим со сцены в лимузин с зеркальными стеклами. Но потом жизнь вносила свои коррективы, и вчерашние рэперы отправлялись по гаражам и училищам. Гугин же проявил редкое здравомыслие, заинтересовавшись практической стороной вопроса. Он выяснил, как ищут продюсеров, какую роль играют студии, куда вообще податься новичку. В итоге он составил план, при котором по ночам он подрабатывает, где придется, а днем отнимает время у уважаемых людей в дорогих костюмах, убеждая их, что его творчество – это действительно творчество, а не побочка ОРВИ.

– На наркотики, небось, тогда подсел? – поинтересовался Гарик. – В клубах, чтобы своим стать?

– Не тогда… Тогда у меня денег не было – да и желания.

А вот это оказалось любопытно… Он был не в том состоянии, чтобы соврать, да и зачем ему? Получается, юный Валя Гугин веществами и правда не интересовался. У него была возможность посмотреть, во что со временем превращаются наркоманы, и для себя он такой судьбы не хотел.

Настойчивость помогла: в двадцать лет он подписал свой первый контракт. Ему казалось, что самую сложную часть пути он уже преодолел, уж теперь-то все будет хорошо! Опытные люди возьмут его за руку и проведут к молочным рекам с кисельными берегами.

Беда Гугина заключалась в том, что он был не в состоянии осознать собственную бездарность. Гарику доводилось слышать те варианты рэпа, которые действительно впечатляли – умными текстами и небанальными мелодиями. Но Гугин даже на пике своих способностей уступал нейросети. Толкового музыкального образования он не получил и мелодии подбирал, как придется, доказывая окружающим, что главное – текст. Впрочем, и тексты его лишь перемалывали то, что уже было сказано другими.

Очень быстро стало понятно, что стадионы Лас Курс собирать не будет. Однако продюсеры нашли удобной его способность адаптироваться. Некоторые подопечные, если им велели сменить внешность или устроить публичный скандал для привлечения внимания, лишь рычали в ответ. Гугин послушно делал, что сказали. Все, чего ему не хватало в плане таланта, он компенсировал грамотно проработанными пиар-кампаниями. Так что его не только не отправили прочь с сувенирным пинком под зад, с ним еще и продлили контракт.

И вот тогда появились наркотики.

– Это была идея Войцеховского, – тихо признал Курс. – Я так удивился, когда он пришел на эту вечеринку, он к нам никогда не приходил, брезговал… А тут вдруг пришел… Потом я понял…

– Так, стоп! – прервал его Гарик. – Войцеховский – это кто? Твой продюсер?

– Да и нет. Он владелец студии, с которой я подписал контракт. После подписания к каждому приставляется продюсер, но это на самом деле как менеджер… А Войцеховский – главный босс.

– Зачем ему сажать тебя на наркоту? Дело дорогое и нестабильное.

– Чтобы новую фишку для меня найти. Старые перестали работать.

Лас Курс никогда не был особо популярен. Каждый скандал чуть приподнимал его – а потом он закономерно опускался обратно на дно, придавленный такими же плохо поющими клонами. В какой-то момент и скандалы перестали работать, кто этим нынче не промышляет?

Тогда продюсеру и пришла в голову «гениальная» идея с наркотиками. С одной стороны, сам факт того, что Лас Курс весь из себя такой мятежный и отстраненный от реальности, привлек бы туповатую часть молодежной аудитории. С другой, можно было потом разыграть сюжет с мучительным лечением от наркомании, это добавило бы Курсу женскую аудиторию, у которой он традиционно не пользовался спросом.

При этом Войцеховский не был дураком, он знал: тяжелые наркотики – это потерянный актив. Поэтому Курсу дозволялось баловаться лишь с определенным списком веществ.

Подсел он быстро. У таких, как он, обычно только один шанс сохранить трезвость: не ввязываться в эту историю. Но уж если отрава обретает над ними власть, у них не хватает силы воли отказаться от нее. А у Курса еще и было внутреннее оправдание наготове: это все ради музыки!

Зависимость усугублялась, вещества становились все тяжелее, все опаснее. Продюсеры ему бы такого не дали, зато их план сработал: Курс действительно стал популярней, у него появились свободные деньги. И вот на эти деньги очень быстро слетелись такие персонажи, как Виктор Костенко.

– Он был твоим дилером? – уточнил Гарик.

– Он как бы другом… был…

– Другом, которому ты даешь деньги, а он тебе – наркотики? Это дилером и называется. Как ты познакомился с Ульяной Романовой? Она тоже была наркоманкой?

Упоминание ее имени заставило Курса вздрогнуть, похоже, совесть у него хотя бы в зачаточном состоянии есть. Но если сейчас Ульяна была связана с чувством вины, то раньше лишь раздражала его. Курс подтвердил версию матери девушки: Ульяна не принимала наркотики и пыталась уговорить возлюбленного выйти из этого бизнеса.

– Она даже залетела для этого, – поморщился Курс. То ли от боли, то ли от презрения к самой идее. – Вик рассказал. Он не хотел, и они договаривались… А потом она такая: ха-ха, я беременная, больше никаких наркотиков! Но он ее от этих идей быстро избавил, она родила, сама себе игрушку обеспечила и больше к нам не лезла.

– Костенко ее бил? Какие у них были отношения?

– Не знаю.

Курс действительно знал не так уж много: он не тянул на друга семьи, Ульяна его осознанно сторонилась, да и плевать ему было, что там у них происходит за закрытыми дверями, своих дел хватало.

Его рассказ еще больше убедил Гарика: Ульяна не могла повернуться к нему спиной в тот вечер. Она бы выдворила его за дверь или вызвала полицию, однако она не дала бы шанса себя ударить. Нет, нужно еще шаг назад сделать: она бы не открыла дверь. Так что или к тому моменту Костенко окончательно сломал ее психологически, или в истории не хватает важного фрагмента.

– Про тот день расскажи, – велел Гарик.

– Я его не помню.

– Расскажи, что помнишь. Какого хрена ты туда потащился? Неблизко от тебя, да еще и ночью.

– У меня выбора не было… Войцеховский чистку заказал.

– Это что?

– Это когда по его приказу в мою квартиру приходили и все тайники потрошили.

– Погоди-погоди, дай я подгружусь… Тот самый Войцеховский, который якобы подсадил тебя на наркоту, теперь ратовал за твое здоровье?

– Мое здоровье тут вообще ни при чем, он меня так наказывал.

Подопечные и правда интересовали Войцеховского ровно до тех пор, пока они приносили деньги. В этом свете то, что Курс самовольно поднял планку губительных развлечений, очень не понравилось большим боссам. Они приноровились находить и вычищать все его заначки.

Курс, в свою очередь, усовершенствовал мастерство эти заначки создавать. Теперь подобные рейды все чаще оканчивались ничьей: продюсеры усложняли ему жизнь, однако у него оставалось хоть что-то, чтобы избежать ломки.

– Зачем эти трудности? – удивился Гарик. – Почему они просто не велели тебе завязать? Ты же по-прежнему от них зависел!

– Они и велели.

– И что?

– И я врал, что завяжу.

Вряд ли Войцеховский и компания действительно верили наркоману со стажем. Просто пока что Курс приносил достаточно денег, чтобы его терпеть. Это не длилось бы вечно – и все равно оборвалось раньше срока.

– Что последнее ты помнишь про тот день? – спросил профайлер.

– Когда я увидел, что они мои нычки выпотрошили, я начал срочно обзванивать всех, у кого можно что-то взять. Кто-то не ответил, у кого-то не было. У Вика было.

– А дальше что?

– А дальше всё, – развел руками Курс. – Я ничего не помню.

Его воспоминания прерывались на дороге к дому Костенко. Вряд ли он принял наркотики прямо в машине, да и не было их у него. Если верить рассказу Курса, до заветной дозы он добрался только в пункте назначения.

И вот тут сыпалось слишком многое. Зачем Костенко вызвал его к себе, если якобы не собирался быть дома? Почему Ульяна, ненавидевшая наркотики, с таким связалась? Почему позволила принять дозу в своем присутствии? И что это была за доза такая, что мгновенно превратила человека в зверя?

Белые нити торчали во все стороны, но Гарик прекрасно понимал, почему полиция их проигнорировала. Курсу просто не верили: наркоманы всегда врут. Да и потом, даже из нынешнего набора данных при желании можно сложить последовательную версию. Костенко пригласил Курса в дом в свое отсутствие, потому что тот слезно клянчил дозу. Ульяна не хотела в это ввязываться, но сожитель ее заставил. Она по неопытности перепутала препараты и дала Курсу не то, что должна была.

Да и потом, официально Костенко ни в чем не обвиняют, доказать его причастность к наркоторговле не удалось. Если говорить только о соблюдении закона, у полиции тут знатно связаны руки.

А Гарику эта история становилась все любопытней. Какие все-таки дивные совпадения! Именно в день, когда нужно было срочно отправить Курса к Костенко, его продюсерам впервые удалось найти все заначки без исключения. Это неплохой способ сделать так, чтобы он оказался в нужном месте в нужное время… Вариант с тем, что наркомана использовали как орудие убийства, казался все менее невероятным.

Пока Гарик размышлял об этом, Курс снова подал голос:

– Слушай, ты же будешь выступать на суде? Адвокатша говорила, что будешь… Ты можешь сказать, что мне действительно жаль? Я повторял это сто раз, но мне не верят… А психологу могут же проверить… Ты знаешь, что я говорю правду!

– И что? – полюбопытствовал Гарик.

– Как – что? Я искренне раскаиваюсь!

– Ну, молодец, наклей себе на лоб золотую звездочку. Хотя на самом деле всем плевать.

– Разве то, что я раскаиваюсь, не важно? Да я тут видел тех, кто гордится, что убил!..

– Расскажи это ее матери, которая дочь в закрытом гробу хоронила, – посоветовал Гарик.

– Но я же этого не хотел! Это вообще был не я, не настоящий я…

– Та-а-ак, началось!

– Ты не знаешь, что такое наркотики! – огрызнулся Курс. – Это как будто в тебя проникает что-то, что пожирает тебя изнутри, контролирует, и тебе остается только с ужасом принять последствия того, во что тебя превратили…

– Ага, превратили, – кивнул Гарик. – А ты рядом стоял и со слезами терял невинность. Слушай, музыкальная шкатулка, то, что ты начинаешь оправдывать свои поступки наркотиками, означает, что ты на самом деле не сожалеешь, ты просто пытаешься представить себя лучше, чем есть на самом деле. Типа, «это не моя куча, не знаю, как она насралась».

– Я не это имел в виду!

– Тебе. Не. Жаль, – четко произнес профайлер. – Точнее, жаль, но не ее, а себя. Вот и все, что имеет значение.

– Но за это я и так пойду под суд! И этот поступок я отменить не могу… Если бы мог, я бы все отдал!

– Не торгуйся, не с кем. И ты бы все не отдал.

– Это была ошибка одного дня, но на самом деле я не такой человек, – настаивал Курс. – А меня и за человека-то теперь не держат! Я готов сделать, что угодно…

– Со смертью ничего не сделаешь.

– Если ты такой умный, скажи тогда, как мне дальше жить?!

– Непрощенным.

Гарик еще многое мог бы добавить, но не стал – как не стал и доказывать Курсу, что он очень даже понимает тягу дурмана, знает, каково это – терять себя… Бесполезно. Разговоры о вторых шансах и всепрощении звучат красиво только в теории. Когда доходит до реальных поступков, крови, смерти… Тут уже не работает детсадовское «прости и отпусти».

Но одно Курс действительно сказал верно: он за свой поступок ответит. Никакие смягчающие обстоятельства ему не помогут, его судьба, можно сказать, решена.

Теперь Гарик прекрасно понимал возмущение матери Ульяны. Она не простила Курса – она просто мысленно похоронила его. Однако то, что другие люди, причастные к смерти Ульяны, открывают шампанское за свою победу, действительно бесило. А в то, что все обстоит именно так, Гарик верил все больше.

Догадку, появившуюся еще во время беседы с рэпером, Гарик проверил сразу же, как только добрался до машины. Никакие хакерские навыки тут не требовались, хватило банального чтения светских новостей.

Продюсерская студия выпустила новый альбом Лас Курса, запланированный лишь на осень, через день после его ареста. Продажи побили рекорд, достигнув высот, о которых штампованный исполнитель за всю свою карьеру и мечтать не мог. Помог еще и грамотный маркетинг – многие песни, которые Курс состряпал задолго до преступления, представлялись так, будто он готовился к убийству заранее. У большинства людей это вызывает лишь омерзение, но хватает и тех, кто тянется к подобному ради извращенного удовольствия от прикосновения к чужому безумию.

Как бы то ни было, на чудовищной смерти Ульяны Федор Войцеховский заработал целое состояние – а этого пока никто не заметил.

* * *

Не делать труднее, чем делать. Понятно, что не всегда, да и от человека зависит. Но для Николая Форсова это чаще всего оказывалось истиной.

Действуя, ты берешь ответственность за судьбу, свою и окружающих, ты хоть как-то влияешь на мир. Да, получается не всегда, но даже в момент неудачи ты знаешь, что пытался. Если же поражение сваливается на тебя в момент, когда ты нервно догрызал последние ногти в зрительном зале, ты, помимо вреда, нанесенного им, будешь носить в себе яд вопроса: что было бы, если бы я сопротивлялся?

Так что и теперь Николаю хотелось повлиять на своего старшего ученика, разобраться в проблеме и решить ее как можно скорее. Он один знал, каких усилий ему стоило промолчать. Не лезть в душу, не навязывать терапию – даже при том, что Матвей, возможно, поддался бы, он достаточно уважал своего наставника для этого. Но Николай слишком хорошо видел, что он по-прежнему не готов, а если давить, результат может получиться каким угодно.