Идентичность

В то время Леонид Вишневецкий не догадывался, да и никто не догадывался, что все происходящее — конвульсии, признаки начавшегося умирания последней империи. Что медленно текущая, казалось, почти неподвижная история, решила вдруг стремительно ускориться. Напротив, пациент казался жив, относительно здоров и даже вечен. Представлялось, что признаки смертельной болезни должны быть какието другие. Какие, никто не догадывался, да никто и не знал правду. Разве что сам Андропов, запретивший «Бориса Годунова»253. Борьба за власть в Кремле, которую он только что выиграл, слишком напоминала борьбу в конце шестнадцатого, начале семнадцатого века. А та борьба — предшествовала смуте. В России снова не было цивилизованного механизма передачи власти.

Не нужно и говорить, что при Андропове двери плотно захлопнулись. Требовалось сидеть тихо, очень тихо… Даже не мечтать… И Леонид с Валечкой смирились… Сейчас он не смог бы даже сказать, надолго ли смирились или на короткое время, он уже не помнил точно. Но — смирились.

47

Однако «недолго музыка играла, недолго фраер танцевал». Года не прошло, как Андропов слег в ЦКБ254 и еще через несколько месяцев умер. До смерти всех напугал и — умер. Ничего он не смог, да и не мог сделать. Не по Сеньке оказалась шапка. Серьезной программы у Андропова не было, ничего в принципе он не собирался менять, а только «навести порядок». Чтото сталинское, рецидив. Хотя… изображал из себя либерала и интеллектуала, будто языки знал. Монтеня якобы читал в первоисточнике… Стихи писал, и вроде бы действительно неплохие. Но больше мастер был по созданию всяческих мифов, профессионал. Настоящий рыцарь… плаща и кинжала. Вроде мать отца у него еврейка, прямо зеркальное отражение Ленина255. Но все это больше для заграницы. Многих на самом деле провел, даже опытных журналистов. Якобы, изгоняя диссидентов из страны, он едва не плакал от сочувствия. Но — долг превыше всего…

Из андроповского времени в память Леонида Вишневецкого особенно врезались три картины — фантасмагорических и, пожалуй, постыдных.

Первая — самая безобидная. Хотя, по времени, это скорее третья.

… А с другой стороны, так ли это безобидно, если ядерными ракетами управлял призрак? Потому что в конце недолгого своего срока Андропов превратился в призрака…

48

О болезни Андропова в Институте узнали одними из первых. Сотрудники все были хорошо знакомы между собой, иные консультировали в Четвертом управлении и шепотом, по секрету, передавали тайную весть: болен смертельно, лежит в Кремлевке, шансов практически нет. Официально это была страшная тайна, государственная, даже члены Политбюро не должны были знать. И на краю могилы Андропов страшился за свою власть. Чтобы никто не догадался, чтобы не пошли слухи, не разнюхали иностранные корреспонденты — а они всетаки разнюхали, хотя и не все — устроили инсценировку, точно в гэбэшных традициях.

Да, странно было — Леонид с Валечкой все знали, только детям нини, что Андропов лежит в ЦКБ, прикованный к аппарату гемодиализа, — странно было и слегка не по себе, будто крыша поехала, утром и вечером, в самый час пик, видеть на скорости пролетавший генсековский кортеж: членовозы с затемненными стеклами, машины охраны, мотоциклисты; улицы по случаю перекрывала милиция, мигалки, клаксоны… В пробках, как обычно, стояли простые москвичи. Машин еще мало было, только «Лады», редкие «Волги» и «Москвичи», но — заставляли стоять. Мол, генсек едет. Спешит по срочным государственным делам. Стойте, ждите, смерды!

Они ведь на Кутузовском жили с Валечкой, прямо на правительственной трассе, окна гостиной выходили. Както Леонид поймал себя на том, что — поверил, будто едет генсек. Словно в Институте у них ложные слухи. Не может быть такая инсценировка. Или лучше стало, выздоравливает. Ну, поверил или не совсем, однако, начал сильно сомневаться. Поделился с Валечкой. И с ней происходило то же самое. Шла кругом голова…

О, о н и знали секрет большой лжи! Слаб человек. Чем больше ложь, тем легче он верит…

А через день официально объявили, что — умер; снова траур и снова похороны. Вот тогда только они с Валечкой убедились, что — действительно инсценировка. Лживая была Советская власть…

49

…Вторая картина…

Федорчук256… солдафон, сталинская закваска, энкаведэшник, смершевец… Много позже Леонид узнал, в другое уже время, что это — его… Андропов велел: «наводить порядок» — он и наводил, посвоему, посолдафонски…

До того на Украине Федорчук воевал с интеллигенцией. Мочил без разбору. Художников, священников, поэтов, композиторов257 — при малейшем подозрении. Устрашал… Украина — не Россия. Там все острее было. Не как в интеллигентной, вальяжной Москве… В столице Андропов с Бобковым258 играли с диссидентами в кошкимышки, профилактировали, запрещалиразрешалиугрожалипредупреждалинаказываливысылали, использовали кнут, но и пряник тоже… интеллигентная публика, интересовались искусством… Даже Сталин был известный театрал и читатель… Казнил, не без того, но любил и садистские игры… С той же Ахматовой, взяв сына в заложники, играл… Кот Сосо… С Пастернаком разговаривал, вроде бы жалел Мандельштама… Казнил, но и покупал с потрохами… Сталинские премии, гонорары, тиражи, дачи… А этот, солдафон, просто мочил… И в Москве уже по всей стране придумал — облавы. Особенно почемуто в банях и кинотеатрах. Хотя… и на рынках бывало, и даже на улицах. «Почему не на работе?» Недолго продолжалось… Перестарался. Но, странно, многим нравилось. Рабы… Маркиз де Кюстин259 как в воду глядел…

Както в Институте, еще до Андропова — тоже надумали наводить порядок. Мол, опаздывают, слишком долго спят. Ах, с каким восторгом бельевщицы, уборщицы, санитарки ловили научных сотрудников. Прямо триумф пролетариата. Локальная классовая война. А ведь вроде были спокойные, приветливые женщины. А тут солдафон…

…В Институте в самом деле ходили в баню. Гена Ларионов, старший научный, обычно собирал компанию по пятницам. В Сандунах в то время было свободно. Как бы историческая ниша между роскошным купеческим прошлым и блистательным милицейскобандитским будущим. Однако много ли советскому человеку надо? Мылись, пили Жигулевское пиво, а бывало — покрепче, но редко, играли в шахматы, потом возвращались и, бывало, сидели в Институте допоздна. И в тот раз то же самое. Гене советовали: «воздержись». Но он ни в какую: традиция. «Не унижусь до такого рабства, чтобы прятаться. Мне гебня не указ». Пошли, как всегда. И их там застукали. Как раз оказался день рождения у когото и они, конечно, выпили. Не сильно, но все же был Гена слегка возбужден. Веселенький, тепленький. Сидят в простынях, играют в шахматы. А тут — э т и. И кто там на самом деле был пьяный? Потом говорили, что те. Стали простыни срывать, чтобы сфотографировать голеньких для газеты. Вроде городской «фитиль» или даже киножурнал. Красненькие книжки суют, фотограф с камерой. Одним словом, драка. Врезал Гена комуто по первое число, с книжечкой. Завели уголовное дело. Хотели то ли антисоветчину впаять, то ли злостное хулиганство. В общем, закрутились жернова, уж чточто, а портить людям жизнь у нас умели. Гена не сел, но получил два года условно. Ктото с волосатой рукой у него был, вытащил, но из Института пришлось уйти. Сначала врачом работал, потом кудато устроился, потерялся на время из вида.

Всплыл Гена уже в девяностые одним из лидеров «Дем. России». Потом уехал в Европу…

Вот так и освободилась ставка. К тому времени докторская у Леонида окончательно зашла в тупик. Отдел трещал по швам, люди разбегались, а сам Минскер ждал, когда опять начнут выпускать. Вместо Андропова уже был у власти Черненко.

Леонида больше ничего не держало на прежнем месте, и он перешел к Борисову в старшие, чтобы все начать сначала. Как сказал на прощание Ларионов: «Стал дважды Сизифом Советского Союза».

50

…Картина третья.

Чернобыльский. В восемьдесят третьем, встретив Анатолия, Леонид впервые узнал, что есть такой город на Украине: Чернобыль. Тогда еще ничто не предвещало…

«Чернобыльский», — вспоминал Леонид Вишневецкий, почти тридцать лет спустя, вышагивая привычным маршрутом вдоль моря, тихого и ласкового, словно дитя. Море едва слышно шептало… быть может, о тех днях, когда отдаленные предки человека впервые вышли на берег… Подобно русалке, в море беззвучно купалась луна…

Несколько месяцев назад Вишневецкий встретил Чернобыльского в Иерусалиме…

— Рад вас видеть в Эрец Исраэль260, — обнял Леонида Чернобыльский, коснувшись бородой его щеки. — Еще один еврей обрел свой дом… Вот видите, как повернулось. А вы сомневались… Судьба решила за вас… Все евреи должны жить дома, — Леонид слегка опешил от напора темпераментного Чернобыльского, а еще больше — от его кипы261. — «Когда он стал верующим?» — Леониду захотелось возразить, что бывает поразному и что вовсе не всем евреям обязательно переезжать на Ближний Восток и вместе возражать не хотелось… Чернобыльский выстрадал свою правду…

— Где вы сейчас? Чем занимаетесь?

— Все тем же. Работаю в НАТИВе262. Моя война продолжается — за еврейский народ, за еврейскую культуру. Я в мордовской тюрьме дал себе клятву: бороться до конца дней…

51

Пока дети были маленькие, каждое лето выезжали в Кратово, недалеко от Москвы по Казанской дороге, место в те годы весьма еврейское. Снимали дачу рядом со станцией, с шикарным участком и вековыми деревьями, а через дом оказался ульпан.

Весть об ульпане принесла теща, Марина Николаевна, кандидат медицинских наук, приехавшая на лето помочь с внуками. Она и сейчас, несмотря на преклонный возраст, каждый год приезжает в Израиль: «подлечиться и помолиться», как говорит сама, а заодно повидаться с детьми, внуками и полюбоваться правнуками, которых совсем не понимает. Леонида всегда удивляло: вроде была атеистка и образованная, никогда раньше не говорила о Боге, а вышла на пенсию, стала ходить в церковь. Особенно после того, как умер тесть. Откуда у русских такая тяга к православию? У самого Леонида к религии был чисто этнографический, исторический интерес, такой же, как к археологии, палеоботанике или к теории происхождения Вселенной, так что он очень оказался удивлен, когда узнал, что Валечку в детстве крестили.

В первые годы Леонид довольно пристально присматривался к Марии Николаевне и к тестю, Юрию Владимировичу — не от них ли услышала Валечка в детстве про плохих «юреев». Но нет, никаких признаков антисемитизма Леонид не обнаружил, скорее наоборот, юдофилии, да может быть, легкое любопытство. Он вообще замечал: чем более либеральных взглядов придерживаются русские, чем более критичны к собственной истории, тем лучше относятся к евреям. Но этито вроде были государственники и патриоты. Мария Николаевна сама рассказывала, что очень тяжело переживала разоблачение культа личности Сталина — так тяжело, что буквально на всех людей стала смотреть другими глазами. И не только на людей, и в советской политике, и в прошлом с тех пор она начала сомневаться, очень медленно распутывая клубок прежних своих убеждений. Но это она говорила так, ей действительно казалось, что она стала другой, на самом же деле она так и осталась слегка наивной, восторженной и доверчивой.

Тем летом Мария Николаевна подружилась с соседкой, Софьей Исааковной, шумной идишкой263 с Украины, бабушкой вездесущего мальчика Алика — от нее она и принесла весть.

— Слышали новость? — почти с порога закричала Мария Николаевна, обращаясь преимущественно к Леониду, — в доме у мальчика Алика ваши евреи организовали ульпан. Тото я смотрю: много людей туда ходит от станции. Лёня, не хочешь зайти посмотреть? — о наивная, наивнейшая Мария Николаевна, не знала, не догадывалась, что изучать иврит нельзя, и еврейскую историю тоже, еще больше нельзя, чем веровать в русского Бога.

«Ульпан» — слово было новое, неизвестное, Лёня не сразу понял, о чем речь.

— Изучают иврит, еврейскую историю, готовятся к отъезду в Израиль, — как заправская сионистка стала пояснять теща, просвещенная бабушкой Алика. — Говорит, среди них много отказников.

По этому случаю и всплыла история то ли про крещенного, то ли полного безбожника еврея Илью, художника и эрудита, соперника Николая Алексеевича, то есть начмата, как с детства привык называть его Лёнечка, — этот Илья первым предложил руку и сердце Валечкиной бабушке, сироте, дочери белого офицера, но чуть ли не через день страшно погиб. Ввязался в драку с уголовниками — его избили и столкнули под трамвай. «Так что я могла быть наполовину еврейкой, — легкомысленно сообщила Мария Николаевна, — это с тех пор за нами ходит».

52

Именно тогда Леонид и познакомился с Анатолием Чернобыльским, или Натаном, как тот себя называл. Разговаривали они раза четыре или пять — подолгу, об очень многом и важном. Иногда в их разговоре принимала участие Валечка. От Чернобыльского Леонид много узнал нового. О еврейском движении — в первую очередь. Или о сопротивлении, как выразился както Натан. До того Вишневецкий немало чего знал — слышал по голосам, но в устах Чернобыльского все выглядело грандиознее, словно настоящая война, мало кому известная, но — настоящая: с захватом приемной Верховного Совета, с голодовками на Центральном телеграфе, с письмами в ООН, с Хельсинкскими группами и обращением к Белградской конференции264, с торжественными собраниями в местах фашистских массовых казней265, с летними лагерями учителей иврита, с нелегальными конференциями и приглашениями Нобелевских лауреатов, с самиздатовскими журналами, с ульпанами по изучению иврита, еврейской истории и традиций, с возрождением ранее запрещенной академической иудаики266; война с антисемитамисталинцам и давно выплеснувшаяся за пределы СССР, с грандиозными митингами и поправкой ДжексонаВэника267. Сейчас, много лет спустя, Леонид уже не мог вспомнить твердо, что он знал раньше, а что — впервые услышал от Чернобыльского. Но в этом ли дело? От Чернобыльского, кажется, Леонид впервые услышал фамилии писателя и поэта Губермана и правозащитника и самиздатовца Гинзбурга, осужденных за издание журнала «Синтаксис»268, про мужественного Александра Подрабинека, написавшего о карательной психиатрии, о политических тюрьмах в Мордовии, о трагической судьбе Александра Липавского, которого заставили выбирать между предательством и расстрелом отца269 и о том, что Сталин пообещал Риббентропу «решить еврейский вопрос»270.

Полной неожиданностью оказалось для Леонида Вишневецкого, что борются не только евреи и правозащитники: Натан рассказывал о немецком национальном движении, о самосожжении в Каунасе Ромаса Каланты271 и о ежегодных манифестациях в Литве в память о нем, о покушении на Брежнева272 и на главу компартии Эстонии Вайно273, о массовых манифестациях в Грузии в защиту грузинского языка274.

— Мы не остановимся. Тюрьмы нас больше не пугают. Мы будем стоять до конца. Пока нас не выпустят в Израиль, — уверенно говорил Натан. — Им же самим лучше отпустить нас и избавиться от головной боли. Советская экономика в плачевном состоянии, империя трещит по швам, а тут еще Афганистан. Красные фараоны долго не выдержат.

Среди отказников есть экономисты, люди выдающиеся, математики. Они утверждают: «Все идет к концу. Все рухнет под тяжестью военных расходов».

В Кремле давно не понимают, что происходит с Советским Союзом, — продолжал Чернобыльский. — Они слепы, абсолютно слепы со своей «передовой» теорией. Слепы и злобны. Вы не читали книгу Андрея Амальрика275? Он, скорее всего, гений…

Словно в воду глядел Натан. И — будто некий архипелаг предстал перед Леонидом с Валечкой. Не прежний ГУЛАГ, описанный Солженицыным, но — похожий, и вместе — война, невидимая, тайная, ширящаяся. Архипелаг из психушек, лагерей, тюрем, но и героев тоже. Атлантида, скрытая от глаз, где жертвы превращались в бойцов, где империя медленно отступала. Увы, они не поверили тогда — советская империя казалась вечной.

И все же Леонид, и Валечка тоже, смотрели на Чернобыльского с восхищением. Леонид не был сионистом, но горячо сочувствовал — еще от папы он часто слышал имена Теодора Герцля276, Макса Нордау277, Мартина Бубера278, рассказы про Базельский конгресс279, помнил даже словастихи Владимира Жаботинского280, посвященные смерти Герцля: «И днем конца был день его расцвета, и грянул гром, и песня не допета, — но за него мы песню допоем».

Леонид очень сочувствовал сионистам, но еще больше симпатичен ему был антисоветчик Чернобыльский, потому что всеми фибрами души он не любил и х власть, и х несвободу. Он бы и сам с восторгом участвовал в еврейском движениисопротивлении: писал бы статьи, письма, ходил на демонстрации, издавал самиздат, но нет — нельзя. Семья, дети, Валечка, перед ним открывалась карьера, да и тюрем советских, изоляторов, про которые рассказывал Натан, психушек, он боялся смертельно. Он подозревал, что не выдержит и х тюрьмы, и х допросы, что не готов к голодовкам, как Щаранский или Натан. Он был нормальный человек, не герой. Леонид боялся красных фашистов. Это Чернобыльский — настоящий сионист, революционер, борец. Увы, Леонид из другого теста. И потому, когда Натан пригласил изучать иврит и еврейские традиции, он очень деликатно отказался. У Леонида не было для этого ни времени, ни сил, ни, главное, душевной устремленности. Он снова должен был работать над своей докторской. Да и Чернобыльский не настаивал. Даже напротив, предостерегал от участия в еврейском движении. «Оно — не для всех. Только для самых одержимых, кто не жалеет себя. Для людей особой породы. Так что прежде сто раз подумайте. Тем более, вы только что получили старшего. Потерять работу легко, а что потом? Не исключено, что многомного лет изгойства. Поиздеваться, сделать жизнь невыносимой, это они умеют. Мы выдерживаем только благодаря солидарности».

Чернобыльский рассказывал, что и сам всего несколько лет назад, до первого лагеря и тюрьмы, испытывал немалые сомнения. И он, и жена. Они были математиками, числились инженерами в НИИ, а математиков почти не отпускали — не хотели дарить бесплатные кадры врагам: США и Израилю. Чем ниже был образовательный уровень, тем легче было уехать. Из их института двоих математиков завернули до них. Так что они с женой догадывались, что им предстоит. Оказалось, много хуже… Оттого медлили, пытались собрать деньги на черный день, но все равно собирались, а пока он втягивался в эту жизнь, другую — стал дружить с диссидентами, с отказниками, посещать собрания, маевки, изучать иврит, историю, традиции. Он ведь тоже был никакой еврей, ничего не знал и не соблюдал, как дикая ветка на тысячелетнем дереве…

За Чернобыльским, очевидно, следили. В каждой лаборатории, в каждом отделе имелся сексот. А он, ничего не подозревая, стал ксерить самиздат на ротапринте в своем НИИ. Обычные статьи, даже понастоящему не антисоветские, старые дореволюционные книги по еврейской истории. При царе их можно было издавать, но при Советской власти запретили. И получил за это четыре года. Мог выдать товарищей, кто давал ему книги, и получить условный срок; его уговаривали, хотели подвести под организацию, но он устоял. Самый лучший способ устоять — не разговаривать с ними. Никак. Никогда, ни о чем. Нельзя пытаться играть по их правилам с КГБ, они всегда переиграют. Подкуп, шантаж, провокации — это их оружие, смесь навыков царской охранки и катехизиса революционера…

В тюрьме уже Чернобыльский понял, что не боится больше, что способен стоять до конца. Даже азарт к нему пришел. Они ведь и в тюрьме пытались ломать, подкупать, провоцировать — у них имелось множество способов, но он одержал над ними несколько маленьких побед, заставил соблюдать ими же установленные правила. У него было только одно оружие: голодовка. И он — голодал. И еще письма и жалобы. Казалось бы, абсурд, но письма о н и читали. И иногда действовало. В редкие свидания заставлял жену учить свои письма наизусть, передавал через зэков. В тюрьме он понял, что у него, по сути, нет выбора. Только противостояние. До конца. Сионистское движение в СССР — это та же революционная борьба. Только евреи никого не хотят свергнуть, ничего не хотят захватить, хотят только одного — уехать. И — сохранить себя, свой народ.

53

Много лет спустя, совсем в другой жизни, Леонид прочитал в воспоминаниях у Щаранского, что тот почти сто дней держал голодовку, требуя вернуть «Книгу псалмов царя Давида». Натан, — Щаранский ведь тоже Натан, — кажется, добился своего, одержал свою маленькую победу. Но переносить карцер, голодать, поставить на карту жизнь, и все ради принципа, перед этими, ведь и не узнает никто — нет, Леонид это не понимал. Он и х презирал, как и Щаранский, недочеловеки, но не до такой же степени.

Честно сказать, Леонид и представить себе их не мог, этих тюремщиков. Да, очевидно, плохие люди, жестокие, злобные, но попробуй не ожесточись на их сатанинской работе, в подручных у Дьявола. Их, палачей, тоже ведь ломала жизнь. У них тоже были семьи. Когдато они тоже были людьми? Или не были? И страх, совесть… Быть может, совесть особенно выворачивала, ожесточала… Чтобы выжить, не сойти с ума, им тоже нужна была вера, что — враги, что кругом враги… Шпионы… Что все, что делается — правильно… Вера, или алкоголь, или крайний цинизм, или полная бесчеловечность. Или — не думать ни о чем…

Так, поколение за поколением, сначала в царской, потом в советской империи… Только иногда палачи и жертвы менялись местами. Особенный психотип. Палачи — они ведь тоже жертвы… Мрачные, холодные, северные люди… Под низким серым небом… Когдато Хрущев пытался свалить все на Сталина. Но нет… Не Сталин… Не он один… Сталин был в них, в каждом из них… Сталин умер, а они остались — такие же. Со Сталиным внутри. И после Сталина мало что изменилось… Разве что масштабы, а люди — те же. Система…

…Чернобыльский так же объявлял голодовку, как Щаранский. Он — изза того, что лишили свидания с женой. На сей раз тюремное начальство выдержало ровно три недели, а потом пошло на попятный. Время вроде другое, не сталинское, и заграница. Диссидентская солидарность, радиоголоса…

…Свидания лишили изза того, что отказался донести на соседабандеровца… Хотя какой он бандеровец? В их маленьком городке ктото раскрасил статую Ленина желтой и голубой краской. Милиции нужно было закрыть дело, вот и выбрали его. Подкинули в сарай коробки с краской и с кистями. А все изза того, что незадолго до этого поругался с милицейским майором. Вот тот и решил отомстить, как только представился случай.

Леонид был очень далек от всего этого… Другая жизнь. Зазеркалье… Да, там — зазеркалье. Он смутно представлял тюрьму, лагерь, соседабандеровца… И, однако, едва не попал в капкан. Едва не пошел той же дорогой… как Чернобыльский. Начинаетсято всегда с малого.

54

Леонид попросил у Чернобыльского самиздатовские журналы, почитать. Ничего особенно в них не было, антисоветского. Статьи на еврейские темы. Традиции, история, хроники, статья про самолетчиков Кузнецова и Дымшица и их обмен в НьюЙорке на советских разведчиков281.

Леонид с Валечкой прочли журналы и уехали на несколько дней посмотреть Вильнюс, оставив с детьми на даче Марию Николаевну. И только они уехали, как нагрянули на дачу к Софье Исааковне — там несколько семей жило в ульпане во главе с Чернобыльским. Он там всем был: и организатором, и учителем, разработал специальную программу изучения языка для детей, а взрослым читал лекции по истории. Кроме Чернобыльского еще два преподавателя приехали на неделю: языка и традиции, оба с Западной Украины. Все стали переворачивать вверх дном; все — литературу, книжки на иврите, буквари, детские тетрадки, рисунки, вещи, даже в пианино залезли и вырвали струны, везде искали самиздат, а больше старались запугать. Женщин с детьми — всех уложили на пол лицом вниз. Понятых они привезли с собой, это были специально обученные люди, поднаторевшие, для суда.

Мария Николаевна, услышав крики и лай, истерический, отчаянный — лай тут же стих, собаку убили — увидев дюжих людей в соседнем дворе, топчущихся на клумбах, сразу все поняла, в мгновение собрала детей, спрятала в сумку журналы, прикрыв продуктами и старыми газетами, и бросилась к электричке. Никто ее с детьми не преследовал, но это она только потом поняла, а тут от станции шли какието не по летнему одетые мужчины в форменных ботинках и серых носках — про носки она знала, она ведь врач, на работе всегда говорили, что люди оттуда приходят в серых казенных носках, скупятся заменить на свои — она так перепугалась, что ей плохо стало с сердцем. Но она доехала, довезла детей до дома и свалилась с гипертоническим кризом. Успела еще вызвать скорую помощь.