Порог. Схема. Том 4

— Восемь секунд, — сказал док. — Сто двенадцать.

Хомут раскалился, и я почувствовал это шеей, потому что кистью не чувствовал ничего. Из ниши потянуло тёплой бумагой, как от печки, и пломба на тонкой жиле осталась целой и красной.

Крайн распахнул дверь до упора.

Внутри, от пола до потолка, стояли папки. Плотно, корешок к корешку, восемь полок, и на каждом корешке номер и год, и года уходили вниз и вглубь, и последние цифры внизу были такие, каких я не видел ни на одной бумаге в своей жизни.

— Четыреста лет, — сказал Крайн. — Восемьдесят один том. Дела ведутся сквозной нумерацией с самого начала. Я об этом не думал никогда, пока вы не спросили вслух.

Дорн вытащила верхнюю папку, положила на стол под лампу и раскрыла.

Бланк был серый, тонкий, и в левом верхнем углу стоял слепой оттиск: восьмиугольник и внутри цифра. Я знал этот оттиск. Я держал такой на Соборе, в ризнице, на бумаге Ордена, которой было триста лет.

— Форма номер семь, — сказал я.

— Сорок первая страница, — сказала Дорн. Она вела протезом по строкам, и палец у неё шёл ровно, а голос нет. — Графы: оператор, сектор, срок наблюдения, порядок замены. У Ордена сорок вторая. Одна нумерация. Один документ. Его не переписывали дважды, Веко. Его разрезали.

Не два цеха. Один. С ножницами.

— Долль, — сказал я.

Крайн, не глядя на полку, снял третью папку сверху во втором ряду и открыл на нужном месте. Он знал тут каждый ряд вслепую, как знают собственный стол.

— Ирма Долль, — прочитал он. — Внесена тридцать четыре года назад. Графа «оператор» — прочерк. Ниже, другой рукой: «действующая». Срок наблюдения — до особого распоряжения. Распоряжения нет.

— Веко, — сказал я.

Он замер на секунду, а мою правую опять повело вперёд, к третьей полке снизу, и тяга была такая же, как в коридоре, как в шахте, только злее.

Крайн проследил за моей рукой и достал оттуда тонкую папку.

— Ярко Веко, — сказал он. — Дело сорок один дробь семь. Заведено двадцать шесть лет назад службой маршрутов. Здесь только выписка, само дело на Спице. — Он повернул лист к свету. — Двадцать три года назад: несанкционированный визит на объект, четыре часа, беседа с оператором. Санкции — нет. Приписка на полях: «наблюдение продолжить, изъятие не производить».

— Двадцать лет, — сказала Дорн, и голос у неё сел. — Двадцать лет мне говорили, что я его ищу.

— Вы его не искали, — сказал Крайн. — Его вели. Это две разные графы, я их обе заполнял.

Док достал пустую перевязочную сумку, вывалил на стол бинты и стал ровными пачками, по десять, укладывать туда папки. Он не спрашивал ни у кого разрешения.

— Коллега, — сказал Крайн.

— Я врач, — сказал док. — Вы сдаёте дела врачу. Опись потом.

Крайн постоял, потом снял с полки восемьдесят первую тетрадь, свою, положил её на папки сверху и придавил, будто её могло сдуть.

— Восемьдесят один том, — сказал он. — И одна тетрадь. Простите, я запишу время.

Сирена началась, когда мы вышли на лестницу.

Она не выла ровно. Она шла двумя нотами, вверх и вниз, и в паузе между ними по всему стволу шёл лязг: караул закрывал переборки, снизу вверх, отсекая ярус за ярусом.

— Девять тридцать пять, — сказал док.

Бельевой ствол мы нашли по холоду. Шахта шла от второго яруса до первого, узкая, метр на метр, со скобами внутри, и створку внизу мы срезали сами, ещё в начале девятого. Дорн ушла первой. Мирко полез вторым, и на четвёртой скобе босая нога у него сорвалась, и он повис на руках и вцепился мне в рукав снизу так, что дёрнул всю руку.

— Темно, — сказал он.

— Держись за меня. Я хуже вижу, чем ты. Пошли.

Внизу пахло гарью и порохом, и жёлтая аварийная лампа над рукавом мигала не в такт сирене, и от этого казалось, что палуба ходит.

Аглая стояла на колене за срезом рукава, с карабином, и ключи на её поясе висели молча, перехваченные резинкой.

— Живые, — сказала она. Это было не про нас, это была отметка. — Караул восемнадцать человек, двенадцать уже здесь. Они запирают створы. Нам осталось два.

За её плечом Северин Клем сидел спиной к переборке, положив карабин на колени, и выбивал магазин ладонью.

— Перекос, — сказал он в никуда, беззлобно. — Патрон встал боком. Каждый раз, каждый долбаный раз на восьмом.

Он ударил затвором об угол плиты, один раз, второй, вправил и передёрнул.

— Порядок.

Что-то стукнуло о палубу и покатилось. Шашка. Серый дым пошёл низом, толстой подушкой, и добрался до нас быстрее, чем я успел вдохнуть.

Дальше я мало что видел.

Глаза залило сразу, и горло стянуло, и я согнулся, и меня выворачивало сухо, до боли под рёбрами. Док прижал мне к лицу мокрую марлю и держал, а сам не закрылся ничем. Мирко хрипел где-то у моего локтя и не отпускал рукав.

— Ниже! — крикнула Аглая. — На палубу, все!

Гранаты рвались с той стороны рукава, не осколочные, шоковые: свет бил сквозь дым белыми пятнами, и после каждого звук уходил и возвращался обрывками. Створ переборки пошёл поперёк коридора справа налево, медленно, на приводе, и в оставшуюся щель я видел жёлтую полосу на палубе за ней.

Клем поднялся на колено у самого угла и повёл стволом.

— Пятеро за плитой, щиты, — сказал он ровно, будто читал накладную. — Двое у привода. Аглая, ты по приводу, я по щитам. На счёт три. Раз.

Дым качнуло.

— Три.

Они выстрелили вместе. Аглая била по приводу створа короткими, по два, и на четвёртой паре привод завизжал и встал, оставив щель в полметра. Клем со своими тремя пошёл вперёд встречным огнём, не давая караулу поднять головы, и я слышал, как ложатся его выстрелы: два, шаг, два, шаг. Щиты дрогнули. Кто-то заорал за плитой, и лязг перестал быть ровным.

— Проход! — крикнул Клем. — Пошли, пошли, пошли!

Дорн выдернула Мирко за шиворот и протолкнула в щель первым, потом ушла сама. Док сунул сумку с папками мне под здоровую руку, взял Крайна за локоть и повёл, как ведут раненого. Крайн шёл боком, прижав тетрадь к груди, и не пригибался: он за тридцать лет не научился пригибаться.

Я полз последним.

Правая рука работала. Хомут сжимал скобу настила, тянул, отпускал, тянул, и она перебирала за меня, пока левая держала сумку. Из-под ногтей левой пошло тёплое, я вытер о комбинезон и пополз дальше.

За щелью воздух был чище. Я лёг на палубу и дышал, и меня трясло, и марля на лице стала чёрной по краю.

— Сто двадцать шесть, — сказал док где-то надо мной. — Дан. Считай от ста. Через семь.

— Сто. Девяносто три. Восемьдесят шесть...

Интерком на переборке зашипел. Он шипел давно, я просто не слышал его за сиреной.

— ...ун, приём! Аглая, приём! — Голос Рины продирался сквозь треск, и треск съедал половину слов. — Катер вошёл в гребёнку! Передовой с Беркута, он в причальной гребёнке, идёт на первый ярус, я его веду по ходовым...

— Сколько, — сказала Аглая.

— Уже нисколько! — крикнула Рина.

И тут по всей станции прошёл удар.

Он пришёл снизу и сбоку, тяжёлый, железный, и повторился второй раз, и третий, и от каждого палуба под щекой подпрыгивала и била в скулу. Захваты. Стотонные лапы стыковочного узла врубались в наружный шлюз первого яруса, в двадцати метрах от нас, за двумя переборками.

Гул в моей челюсти сбился и пошёл вразнобой.

Заградитель встал на наш выход.

Глава 7. Стежок

Вниз мы шли по скобам, и с каждой пройденной удары захватов делались тише, а гул в моей челюсти чище. Наверху лязгало сталью о сталь. Здесь, в стволе, оставался только такт: низкий толчок в кость, потом длинная пауза, потом снова толчок. Шестьдесят четыре секунды. Он держал меня ровнее, чем скобы.

Крайн спускался последним и тетрадь нёс под мышкой, прижав локтем. Я слышал, как он считает ступени себе под нос.

Машинный зал четвёртого яруса встретил нас теплом.

Тут всё было наоборот по сравнению со станцией наверху. Наверху гильдейская обшивка, белая эмаль, приборы на кронштейнах. Здесь эмаль кончалась на середине переборки, и дальше начинался чёрный камень Строителей, тёплый, как бок котла под парами. Обшивку к нему когда-то притянули на болтах. Болты вылезли из камня на палец, каждый, будто камень их выдавил и бросил на полдороге.

Кресло стояло в середине зала, в развилке четырёх жил.

Жилы уходили из пола и сходились над креслом во втулку — чёрную, ребристую, размером с бочку. От втулки в стены били четыре толстых тяжа, и каждый на такте набухал и опадал. Я видел их и без Ключа. Сектора. Четыре сектора пояса, восемь миллионов живых, и все они дышат потому, что дышит эта штука.

В кресле сидела Ирма Долль.

По бумагам её похоронили за десяток лет до моего рождения. Камень с тех пор взял её по локоть с обеих сторон и до середины бедра. Кисти были уже внутри породы. Лицо оставалось лицом: серое, сухое, с живыми глазами, и губы шевелились в такт.

— ...шестьдесят три. Шестьдесят четыре. Ноль, — сказала она и повела плечами, насколько кресло дало.

Втулка над ней ухнула и пошла на новый круг.

— Девять сорок, — сказал Крайн вслух, как всегда говорил перед тем, как взяться за карандаш. — Присутствуют: Долль И., наблюдатель Крайн Т., Веко Д., Вей М., Дорн В. Протокол снятия оператора с поста. Пишу дословно, включая то, что вы мне велите не писать.

— Записывай, — сказал я.

Правая половина лица не слушалась уже полтора месяца, и на шипящих у меня выходил свист вместо звука. Крайн даже не поморщился. Он вообще всё слышал с первого раза: тридцать лет вслушивался в тех, кто говорит плохо.

Док нашёл пульс на левой руке и держал молча.

— Сто четыре, — сказал он, досчитав шестнадцать ударов. — Дан. Две минуты, и я тебя выключаю.

— Двух хватит.

Я подошёл к креслу и открыл Ключ.

Зал перестал быть залом. Обшивка, кронштейны, шкафы гильдейских индикаторов — всё стало плоским и ненужным, как нарисованное. Осталась схема: втулка, четыре жилы, натяжение по каждой, и посередине живая точка, к которой натяжение сведено. Точка была Ирмой Долль. Буквально. Сеть держала её пальцами внутри камня и тянула ею четыре сектора, и когда она вела счёт, счёт шёл в схему.

Над точкой висела строка. Я читал язык Строителей уже как накладную.

Оператор поста: Долль И. Смена не завершена.

Я потянулся к строке.

Есть вещи, которые Ключ делает быстрее, чем я успеваю сформулировать. Стереть имя. Освободить графу. Я знал, что графа освобождается, я видел, как она освобождалась в Именослове Собора, я сам вписал туда себя месяц назад и сам себя оттуда вывел.

Схема отбросила меня.

Это было похоже на то, как отбрасывает закисшую резьбу, когда давишь ключом не в ту сторону: сначала упор, потом отдача в кисть, потом звон. Звон пошёл по кости челюсти вверх, к виску, и рябь встала по краю зрения. Я устоял.

— Сто двенадцать, — сказал док.

— Ещё раз, — сказал я.

Второй раз строка ответила полностью. Она развернулась передо мной сама, с той обстоятельностью, с какой станция объясняет дураку, почему он дурак.

Слой IV. Схема. Заблокировано по требованию оператора Веко Я.

Я стоял и смотрел на буквы, и втулка ухала над Долль, и жилы набухали и опадали, и меня держало на ногах то, что руки у меня всё равно заняты не были.

Отец.

Он спустился сюда за год до моего рождения и четыре часа говорил с женщиной в кресле, без санкций службы. В деле это записано одной строкой. Я думал, он приходил её пожалеть. Он приходил закрыть слой.

— Что там, — сказала Дорн.

Оптический протез у неё пощёлкивал: она писала.

— Блокировка. — Свист съел половину слова, и я повторил медленнее, левым углом рта. — Слой четыре заблокирован. По требованию оператора. Веко Я.

Крайн перестал писать.

Док не сказал ничего, но пальцы на моём запястье сжались и разжались.

— Ваш отец, — сказал Крайн.

— Мой отец.

— Он мог это снять?

— Он и поставил.

Я закрыл Ключ. Зал вернулся на место, со шкафами и болтами, и стало слышно, как наверху, за восемьюдесятью метрами стали, грызут переборку резаки. Тонкий далёкий вой, будто где-то очень аккуратно режут жесть.

Двадцать минут. Столько Аглая давала рубежу первого яруса, и с тех пор прошло пять.

Долль смотрела на меня.

— Вы сын Ярко, — сказала она. — Я поняла ещё вчера. У вас его манера стоять.

— Он вам говорил, что закроет слой?

— Он говорил, что придёт тот, кто сможет. — Губы у неё двигались с трудом, каждое слово стоило ей воздуха. — Он говорил, чтобы я не соглашалась ни на кого раньше. Тридцать четыре... — Она сбилась, замерла и поймала счёт. — Пятьдесят восемь. Пятьдесят девять. Шестьдесят.

— Держите, — сказал я.

— Я держу.

Док повернулся ко мне.

— Дан. Скажи мне простыми словами, чего мы стоим и ждём.

Я и сам себе сказал простыми словами. Это помогает.

Вынуть её нельзя. Она в камне, камень взял её пальцы, и если мы просто вырежем тело, натяжение уйдёт в никуда, и четыре сектора схлопнутся за секунды. Заменить её собой я тоже не могу: у меня Слой III, а графа оператора требует Схему, а Схема заблокирована рукой человека, который шесть лет висит в чужом шве. Стереть имя нельзя. Оставить нельзя.

Все двери заперты.

И тут я вспомнил Собор.

Не хор, не Ждану, не то, как я сидел в кресле наверху Иглы и не мог встать. Я вспомнил формулировку, которую мне тогда выдал камень. Пост не спрашивает, кто ты. Пост спрашивает одно: работа продолжится?

Кресло держит не человека.

Кресло держит того, кто держит.

— Перст, — сказал я.

Док не понял. Дорн поняла раньше меня самого, я услышал, как у неё щёлкнул протез.

— На престоле Собора их было шесть, — сказала она. — И все шесть лежали в ложементах поста.

— В гнёздах, — поправил я. — Ложемент под инструмент, гнездо под работу. Мы вытащили из гнёзд шесть штук и таскаем их в сейфе, как посуду.

Я подошёл к втулке, насколько дали жилы, и оглядел её уже глазами, без Ключа.

Она была ребристая, и между четвёртым и пятым ребром в чёрном камне зияла выемка. Прямоугольная, с закруглением по одному краю, вычищенная до блеска. Пустая четыреста лет.

Форма мне была знакома до миллиметра. Такая же выемка была на престоле, и в такой же лежал Третий Перст, который сейчас сидел хомутом на моём мёртвом запястье и сорок восемь суток не давал моей руке быть просто куском мяса.

Я нажал кнопку интеркома левым локтем.

— Молчун, Веко. Тарас нужен на четвёртом ярусе. И пусть возьмёт из сейфа Четвёртый.

Треск. Потом голос Рины, злой и быстрый, потому что наверху резали переборку.

— Какой четвёртый?

— Перст, — сказал я. — Четвёртый Перст. Стежок.

*

Тарас скатился по стволу за пятнадцать минут и на последних скобах не спускался, а падал, сжимая скобы в кулаках.

Он встал посреди зала, оглядел кресло, женщину в кресле, камень, взявший её по локоть, и втулку над ней. Свистеть сквозь зубы он не начал. Это у него значит больше, чем ругань.

— Здорово, коллега, — сказал он камню. Тихо, без обычной своей громкости.

Потом полез в нагрудный карман.

Перст был завёрнут в ветошь, засаленную до черноты, и когда Тарас развернул её, в зале стало на один оттенок светлее. Штука была короткая, в ладонь, чёрная, с матовым хомутом и стопорным винтом на торце. Винт закис ещё на престоле.

Тарас поднёс его к глазам, сощурился, смачно плюнул на резьбу и растёр большим пальцем.

— Не смотри так, — сказал он мне. — Ей четыреста лет, слюна ей не повредит.

Он взял винт зубами за грань и довернул на четверть, придерживая корпус в кулаке. Винт пошёл. Тарас выплюнул его на ветошь, посмотрел на просвет, вкрутил обратно от руки и сунул Перст мне.

— Держи. Резьба живая. Хомут раскроется, я проверил.

— Спасибо.

— Не благодари. И не спрашивай, чем чинил.

Дальше пошла моя часть.

Втулка ходила своим кругом, и на каждом круге камень под рукой нагревался и остывал, и разница чувствовалась даже мёртвой правой, потому что мёртвая рука с Перстом чувствует не тепло, а тягу.

Я положил Четвёртый в выемку и открыл Ключ.

Двух Перстов я до этого не держал ни разу.

Первое, что случилось, это звук. Зуммер поднялся из костей запястья, прошёл по локтю, по плечу, вошёл в челюсть и там встал. Челюсть свело так, что зубы стукнули, и я почувствовал во рту железо. Второе, что случилось, это свет: хомут на моём запястье налился синим, и выемка во втулке налилась синим тоже, и между ними протянулась связь, которую я видел не глазами.

— Сто тридцать пять, — сказал док откуда-то издалека. — Дан, я снимаю.

— Не снимай, — сказал Крайн. — Простите, коллега. Ему осталось меньше, чем вам кажется.

Втулка не приняла железо.

Это надо объяснить, потому что я сам понял не сразу. Камень Строителей не отталкивал Перст как чужое. Он его не видел. Гнездо было рассчитано на живую тягу, а Четвёртый лежал в нём мёртвым куском, инструментом без руки, и втулка ходила мимо, как ходят мимо выключенного станка.

Значит, ему нужна была рука.

Я взял Четвёртый Перст тягой Третьего.

Хомут на моём запястье сжался сам, до боли в кости, которой я не чувствовал, и вся тяга ушла в кисть и дальше, по воздуху, в чёрный корпус в выемке. Синий накал стал белым по краю. Запахло палёной шерстью: это горел рукав, который Тарас распустил мне по шву ещё на Соборе.

— Тарас, — сказал я сквозь зубы. — Направляющие.

— Вижу.

Он лёг на камень грудью, обхватил втулку с двух сторон и прижал Перст обеими руками, ловя соосность. Руки у него были в ожогах ещё с Собора.

— Косит на волос, — сказал он. — Вправо-вниз. Держу.

Долль вела счёт.

Я слышал её через зуммер, обрывками, и каждый её счёт был мне отсечкой. Сорок. Сорок пять. Пятьдесят.

— На ноль, — сказала она. — Слышите, мальчик? Не раньше. Раньше вы порвёте жилы, и всё.

— Слышу.

— На ноль я отпускаю. Одну руку. Больше я не могу.

— Одной хватит.

Пятьдесят шесть. Пятьдесят семь.

Я собрал всё, что оставалось, в одну точку между кистью и выемкой. Тяга пошла ровная, тяжёлая, будто я тянул на себя дверь, которую держат с той стороны. В глазах поплыло. Кто-то держал меня за пояс сзади, кажется, Дорн, протезом, потому что хват был как у струбцины.

Шестьдесят три. Шестьдесят четыре.

— Ноль.

Камень отпустил её правую кисть.

Натяжение пошло в никуда, я почувствовал этот провал всем позвоночником, и в этот провал я вбил Четвёртый Перст.

Он вошёл в гнездо на треть, встал, дёрнулся под тягой и сел до упора. Хомут раскрылся. Из чёрного корпуса выступила кромка, тонкая, как лезвие, и обежала выемку по краю, и края потекли навстречу друг другу.

Камень взял железо.

Это было не соединение и не сварка. Порода поднялась по корпусу, как поднимается вода по фитилю, обняла его и остановилась ровно по кромке, и шва не осталось. Втулка ухнула, промахнулась мимо такта, ухнула снова.

И взяла жилы на себя.

Я это увидел изнутри схемы: четыре тяжа, которые полтора месяца сходились в живую точку, разошлись и легли на новую опору. Точка перестала быть Ирмой Долль. Точка стала Четвёртым Перстом.

Строка над втулкой переписалась сама.

Оператор поста: Стежок. Учтён. Смена продолжается.

Ультразвуковой вой, который стоял в зале с самого нашего прихода, поднялся выше слуха и пропал.

Я сел на камень.

Меня выворачивало сухо, и левой рукой я упирался в пол, и пол был горячий, и это было хорошо, потому что горячее я ещё чувствовал.

— Сто сорок, — сказал док. — Всё. Ключ закрыл. Считай от ста через семь.

— Сто. Девяносто три. Восемьдесят шесть. Семьдесят девять...

— Хватит.

Тарас всё ещё лежал на втулке, обняв её, и не поднимался. Потом поднял голову.

— Она тёплая, — сказал он. — Она стала теплее, чем была.

*

Захваты в камне разомкнулись не все.

Кисти рук отпустило сразу, обе, и предплечья вышли следом, серые, тонкие, в чёрной корке по коже. Бёдра камень держал ещё минуту, а потом отдал и их, медленно, будто раздумывая.

Резали мы не камень. Резали то, что срослось между породой и телом за все эти годы.

Док работал молча и быстро, и Крайн работал с ним, вдвоём, локоть к локтю, два наблюдателя с клеёнчатыми тетрадями, тридцать четыре года и девяносто суток. Сосуды прикипели к породе и рвались с сухим треском, и там, где рвались, шла тёмная кровь, густая, почти чёрная, и её было мало.

Ирма Долль не кричала. Она смотрела в потолок и шевелила губами.

— Носилки, — сказал док. — Тарас, под лопатки. Дорн, ноги. На счёт раз.

Её подняли.

Она весила как ребёнок.

Я стоял рядом и не мог свести одно с другим: вот это тело держало четыре сектора, а весит меньше мешка крупы.

И вот тогда началось то, ради чего Гильдия четыреста лет держала на этой станции врача, а не палача. Распад, который узел столько лет держал в ней, как пробка держит воду, ударил в тело разом, когда пробку вынули.

Вены на её шее почернели за три вдоха.

Я видел это своими глазами и не мог отвернуться. Чернота пошла от ключиц вверх, обошла подбородок и встала под ухом, ровно там, где у меня стоит своя. Потом пошла вниз, по рукам, к тем самым кистям, которые только что вынули из камня. Кожа на щеках села. Она стала выглядеть на свой настоящий возраст за то время, за которое я успел встать на колени рядом с носилками.

— Тодор, — сказала она.

— Я здесь, Ирма, — сказал Крайн.

Он назвал её по имени. Она его тридцать лет звала по должности, и он её тридцать лет по имени, и теперь она сказала его имя первый раз, и он записал бы это, если бы у него были свободны руки.

— Шестьдесят два, — сказала она. — Шестьдесят три. Шестьдесят четыре.

Она замолчала и повела глазами, ища кого-нибудь.

— А дальше?

Никто не ответил.

Док полез в карман за сигаретой, вытащил её сломанной пополам, сунул в угол рта половину и защёлкал зажигалкой прямо над носилками. Зажигалка была пустая. Он щёлкал её четыре раза, потом пятый, глядя мимо всех, и Дорн протезом перехватила его руку и опустила вниз.

Он посмотрел на свою руку. Убрал сигарету в карман.

— Дальше отдыхайте, — сказал он Долль. — Дальше считаю я.

По залу прошёл сквозняк.

Он пришёл снизу, от жил, ледяной, и я не сразу понял, откуда в тёплом зале холод, а потом сообразил: камень отдал наверх всё, что грел через неё. Гильдейские шкафы вдоль стены щёлкнули один за другим и погасли. Индикаторы, лампочки готовности, зелёные глазки на панелях, которые четыреста лет докладывали людям то, чего люди не понимали, стали чёрными за секунду.

Над лестницей висел плафон дежурного света. Янтарный.

Он погас тоже. И следом, через переборки, через два яруса, я услышал, как гаснут остальные: тихий множественный щелчок по всей станции, палата за палатой, ярус за ярусом. Янтарные лампы ожидания над шестью койками. Те, что горели над Мирко, над Беком, над Сурмой, над пустой четвёртой, где двадцать лет назад лежала Дорн.

Ждать стало некого.

Узел шёл. Втулка ухала над пустым креслом ровно и уверенно, четыре тяжа набухали и опадали, и в четырёх секторах пояса ни у кого не мигнула лампочка на кухне.

Впервые за триста лет он держал их без человека.

— Уходим, — сказала Дорн. Она уже стояла у ствола шахты и слушала верх. — Резаки прошли вторую переборку.

Я встал.

Носилки взяли Тарас и Крайн, док пошёл сбоку, придерживая ей голову. Я поднял с камня обгорелую ветошь, в которой Тарас принёс Четвёртый Перст, и зачем-то сунул её в карман.

У выхода я обернулся.

В темноте светилась одна точка: шов на втулке, где чёрный камень взял чёрное железо. Ровный синий волосок по краю выемки. Он мигал в такт, шестьдесят четыре секунды, и будет мигать, когда никого из нас не останется.

Мы вошли в ствол шахты.

Сверху, с восьмидесяти метров, по всем скобам и всем металлоконструкциям разом шёл вой резаков, и он был уже не тонкий и не далёкий.

Глава 8. Молва

Скоба под ладонью была тёплая. Весь ствол был тёплый: под гильдейской обшивкой лежал камень Строителей и отдавал наверх своё.

Я лез первым и считал их, чтобы не считать, сколько ещё осталось воя над головой. Восемьдесят метров ствола, скоба через полметра, шахта узкая, и носилки шли за мной боком, наискось, потому что прямо они не проходили. Тарас держал верх, Крайн низ, док лез рядом и одной рукой придерживал ей голову, а другой цеплялся, и я слышал, как он дышит: два такта, пауза, три. Он так храпит. Он и лезет так.

Резаки прошли третью переборку, когда мы вышли на первый ярус.

Здесь было светло. Не по-станционному, а по-другому: аварийные щиты Гильдии погасли вместе со всем остальным, и свет теперь давали плазменные резаки за дальним изгибом коридора — белое пятно, ходившее по стене, как чужой прожектор. Оно ложилось на обшивку и подтёками сползало вниз.