Порог. Схема. Том 4

— Направо, — сказала Дорн. — Двадцать два метра до среза рукава.

Аглая ждала у пролома.

Бронествор она заклинила утром, выстрелив в привод, и с тех пор он стоял, как стоял: полметра щели между кромкой створа и косяком, оплавленный край, за ним причальный рукав и наш борт. Полметра. Носилки — восемьдесят по ширине.

— Клем, — сказала Аглая, не оборачиваясь. — Двадцать секунд.

Клем с двумя своими лежал за станиной погрузчика и держал изгиб. Он даже не ответил, просто выпустил три коротких, и в ответ по станине ударило так, что от неё пошёл звон в зубах и в кости челюсти, отдельно от звука.

Я подошёл к пролому и положил на кромку правую руку.

Она ничего не почувствовала. Она никогда теперь ничего не чувствует, но хомут на запястье потяжелел и потянул кисть вперёд, как тянет собака поводок, и я отпустил ей ровно столько, сколько было нужно. Створ сдвинулся на ладонь. На вторую. Пошёл рывками, скрежеща заклиненным приводом, и встал.

— Хватит, — сказал Тарас. — Восемьдесят есть. Понесли.

Мы понесли.

Долль на носилках не весила ничего. Я взял угол левой, док подхватил свой, Крайн шёл спиной вперёд и трижды успел сказать «простите» никому. Мирко Ставра Дорн вытолкнула в щель раньше всех, протезом в спину, и он влетел в рукав на четвереньках и остался стоять на четвереньках, глядя назад.

— Иди, — сказал я ему. Вышло с присвистом на конце: справа лицо у меня не двигается с Собора, и «иди» — одно из немногих слов, которое ещё выходит целиком.

Он пошёл.

Архив нёс док. Восемьдесят одна тетрадь в двух ящиках и брезентовой сумке через плечо, четыреста лет наблюдений Гильдии, и сумка била его по бедру на каждом шаге. Он перехватил её и понёс на груди, как носят ребёнка, и мне стало смешно, а потом перестало.

Термит пошёл в двадцати шагах.

Он идёт не как выстрел. Он идёт как открытая дверца печи: сначала в лицо ударяет сухим жаром, и только потом ты понимаешь, что видишь. Штурмовики Сваля резали стену сбоку, не там, где мы, и белая капля поползла по металлу вниз, и от неё же потянуло чёрным дымом, и дым лёг на палубу и пополз к нам вдоль настила.

— Ложись! — крикнула Аглая.

Клем не лёг. Он развернулся к прорезу и успел выпустить всё, что у него было в магазине, в тот момент, когда вырезанный лист вывалился внутрь и первый штурмовик перешагнул через него. Плазма шла шквалом. Она бьёт короткими белыми плевками, каждый оставляет на стене оспину и слепит на полсекунды, и в эти полсекунды ты не видишь ничего, кроме того, что было перед вспышкой.

Клема развернуло и бросило на станину.

Я видел, как он попытался встать на локте и не встал, и как его правая нога осталась лежать не так, как лежат ноги. Двое его подхватили под мышки и потащили. Он ругался. Он ругался всё время, пока его тащили, длинно и однообразно, и это было хорошо, потому что человек, который ругается, дышит.

Над нами шла кран-балка.

Она висела вдоль всего яруса на подвесном рельсе — рабочая, тонная, с крюком и с оборванной цепью, и от неё до пролома было шагов двадцать. Я поднял голову и посмотрел на крепление. Скоба, два болта, рельс, приваренный к потолочным балкам. Обычная сталь, глухая, не отвечающая ни на что.

Но тянуть можно и глухое.

Я развернулся правым плечом, вытянул руку вперёд и вниз и отдал Персту всё, что у меня было.

Хомут раскалился. Он всегда раскаляется, и я всегда чувствую это не кожей запястья, а зубами, — и балка пошла. Она сдвинулась на рельсе с воем, набрала ход, дошла до конца пути, и упор не выдержал. Рельс отогнуло, потом сорвало со сварки, и четырнадцать метров рельса вместе с балкой обрушились поперёк коридора между нами и прорезом.

Грохот был такой, что дым в коридоре подпрыгнул.

Пыль встала стеной. Из этой стены кто-то ещё стрелял вслепую, наугад, и плазма уходила в потолок.

— Пошли, пошли, пошли! — Аглая уже стояла в проломе и толкала в спину каждого, кто пробегал мимо.

Носилки прошли боком. Ящики с архивом Тарас перекинул через кромку по одному, как перекидывают мешки. Клема протащили через щель на спине, ногами вперёд, и он замолчал только тогда.

Я шёл предпоследним.

Пульс у меня в горле бил в жилу, в ту самую, чёрную, и я успел подумать, что док сейчас скажет цифру. Он сказал.

— Сто тридцать пять.

— Потом, — сказал я.

— Я и говорю потом, — сказал он. — Сейчас — сто тридцать пять.

Аглая вышла последней. Я не видел, чтобы она хоть раз оглянулась на пролом, но у самого рукава она приостановилась и поправила рукой брезент, которым Клема накрыли на носилках. Потом убрала руку за спину и пошла.

Шлюз задраили в десять двадцать восемь.

⁂

Ручку шлюзового привода заклинило намертво.

Тарас налёг на неё вдвоём с одним из людей Клема, потом один, потом стал ругаться так же длинно, как Клем, и лёг щекой на настил, чтобы посмотреть снизу.

— Это что, — сказал он.

Он вытер лицо мазутной ветошью, размазав по лбу чёрное, и полез рукой в приямок под приводом.

— Это мой ключ, — сказал он. — На двадцать четыре. Я его вчера искал.

— Тарас, — сказала из интеркома Аглая. — Захваты.

— Секунду.

Он ударил сапогом снизу вверх, и ключ вылетел из приямка, звякнул о переборку и упал в решётку пайол. Ручка пошла. Он довернул её до упора, и по всему корпусу от носа к корме прошёл лязг: четыре причальных захвата отпустили нас разом.

Я был уже в рубке.

Слепой конус Вивария — девяносто метров в поперечнике. Не укрытие и не тень: просто место, куда узел не смотрит, потому что четыреста лет назад под этим боком повесили технический пилон и решили, что оттуда никто не придёт. Девяносто метров. Молчун по миделю — двадцать восемь.

— Тяга, — сказала Аглая.

— Восемьдесят процентов, — сказал Тарас по интеркому. — Заслонка правого маневрового встала на восьмидесяти и дальше не идёт. Я её выбью.

— Сколько?

— Столько, сколько выбью.

Беркут висел над первым доком.

Восемь тысяч тонн, карантинный вымпел, и на таком расстоянии он не смотрится кораблём: он смотрится куском станции, который отчего-то оказался в стороне. Башни у него разворачивались медленно. Так поворачивают голову, когда уже знают, куда смотреть, и просто доводят.

— Захват, — сказала Рина. — По нам ведут. Два ствола, потом три.

— Дорн, — сказала Аглая в микрофон.

Коршун стоял ниже нас на восемьсот метров и без огней. Дорн ответила сразу, будто держала палец на клавише.

— Даю засвет. Отсчёт от меня. Три.

На Коршуне зажглось всё.

Ходовые, габаритные, посадочные, весь аварийный комплект разом, и вдобавок она врубила на передачу пустой канал на полной мощности — сплошную несущую, от которой у Рины в наушнике встало шипение. Восемь тысяч тонн повернули башни на этот свет, потому что свет был громче нас.