Порог. Схема. Том 4

Роман Воробьев

Порог. Схема. Том 4

Глава 1. Служебная нить

Стрелка расходомера на левом маневровом дрогнула и поползла вниз, и я поймал её взглядом раньше, чем Тарас в машинном успел выругаться в интерком.

— Держи, — сказал я. Вышло с присвистом на первом звуке, как всегда теперь. — Держи, не трогай заслонку.

— Держу я, держу. Она сама дышит.

Она и правда дышала. Служебная нить, по которой мы шли девятые сутки, сужалась и разжималась под корпусом, будто кто-то за тканью подтягивал и отпускал шнуровку. Сорок четыре дня сеть стояла в нейтрали, и за эти сорок четыре дня она разучилась держать длину. Расписание, по которому пояс жил веками, теперь врало на минуты, потом на десятки минут, а к утру, если верить Дорн, врало на часы.

Аглая стояла у стойки, положив ладонь на тёплый кожух привода. Ключи на её поясе молчали: она перехватила связку резинкой ещё вчера, чтобы не звенела.

— Дан. Сколько до выхода.

Я закрыл глаза. Правой руки я не чувствовал уже давно, кисть лежала на косынке серая и сухая, и Третий Перст сидел на запястье хомутом, вросшим в кожу сорок шесть суток назад. Но кость слышала. Кость слышала лучше, чем уши.

Нить шла ровным низким гудением, и в этом гудении с носа наплывало другое: шорох, дробь, разноголосица, как будто впереди за стеной работал огромный цех.

— Минут двадцать, — сказал я. — Может, пятнадцать. Она укорачивается.

— Она не может укорачиваться.

— Она укорачивается.

Аглая не стала спорить. Она подвинула корешок судового журнала до ровного и щёлкнула тумблером связи.

— Коршун, Молчун. Ход прежний, дистанция триста, огни не жечь.

— Принято, — отозвалась Дорн. Голос у неё за переход сел и осип. — У меня протез ловит рассеянное свечение по курсу. Много. Это пояс.

Я и без протеза знал, что это пояс.

Рина сидела на связном посту вполоборота, вертела заколку в хвосте и не надевала наушник. Наушник висел на шее.

— Ты слышишь что-нибудь? — спросил я.

— Пока ничего. У меня тут вторую неделю стерильно, как в лазарете дока. — Она поймала себя. — Ладно, не как в лазарете дока. Чище.

— Я обиделся, — сказал док из угла. Он сидел на откидном сиденье, катал в пальцах незажжённую папиросу и смотрел на меня, а не на приборы.

Нить выпустила нас без предупреждения.

Ткань разошлась, корпус качнуло, и в рубку из динамиков хлынуло всё сразу. Помехи, чужие позывные, метроном чьего-то маяка, гудение диспетчерского канала, обрывок счёта на незнакомом языке. Рина дёрнулась и хлопнула ладонью по регулятору и всё равно опоздала на секунду. Шкалы вспыхнули ядовитой зелёной сеткой. Полтора месяца они держали ноль, а теперь горели все разом и лезли в глаза. Я зажмурился и открыл глаза заново.

— Ух, — сказала Рина. Она натягивала наушник обеими руками. — Ух ты. Он живой. Он весь живой. Тут четыреста источников. Четыреста двадцать. Я не успеваю считать.

Пахло горячей изоляцией. Где-то на верхнем щите повело обмотку от скачка нагрузки, и запах жжёной изоленты пополз по рубке ровно так же, как он полз в трюме верфи Тупика, когда я был мальчишкой и таскал мастеру пруток.

Аглая наклонилась к шкале обзора.

— Дистанция.

— Четыре километра, — сказала Рина. — Створ прямо. И он не пустой.

Створ был не пустой. На обзорной сетке, в самой горловине выхода служебной нити, стояли четыре метки, разнесённые по углам квадрата, и держали строй с той аккуратностью, по которой Гильдию узнаёшь раньше, чем читаешь вымпел.

— Заградительный пост, — сказала Дорн в динамике. Спокойно, как называют погоду. — Ордер из четырёх вымпелов. Головной по типу корпуса фрегат моей серии. Аглая, они стоят на выходе. Они стоят там, куда мы выходим.

Тарас в интеркоме перестал свистеть сквозь зубы. Это всегда было понятнее любого доклада.

— Регистр, — сказала Аглая.

— Наш номер на борту чужой, — отозвалась Рина. — Купленный. Если они запросят по описи, номер у них в базе есть, и он живой. Только он живой не за нами.

— Значит, не запросят с ходу. Дан.

Я уже слушал.

Здесь всё было иначе, чем в Глуши. За Кромкой сеть была тихой и голой, там одна дверь стояла в пустоте, как гвоздь в стене, и её было слышно за сутки хода. Тут гудели сотни нитей, они перекрещивались, вкладывались одна в другую, и слух вязнул в них, как рука вязнет в мешке с гайками. Отдельную нить в этом гуле я не различал. Я вообще ничего не различал.

Пришлось смотреть.

— Док, — сказал я.

Он поднялся и взял меня за левое запястье двумя пальцами, глядя мимо, на переборку.

— Восемьдесят четыре. Две минуты, не больше. При первой крови гашу.

Я открыл Ключ.

Зелёная сетка приборов ушла. Вместо неё легла другая картина, и в ней у пояса было тело. Нити шли снизу вверх и слева направо, толстые внизу, тонкие поверху, они провисали и подтягивались, и в местах пересечений светились узлы. По этой ткани ползло всё, чем живёт пояс: хлеб, вода, металл, люди.

А в горловине, где стоял ордер, ткань провисала.

Я видел, как это работает, и от того, как это работает, у меня заломило корни нижних зубов. Четыре корабля Гильдии стояли в строю по счислению. Они держали углы квадрата по гироскопам и по отметкам узла. Только узел под ними съезжал. Сеть в нейтрали, натяжение ноль, ориентиры в горловине медленно уходили вбок, а шкалы честно докладывали, что всё на месте.

Головной пошёл первым.

Он не отвернул. Он остался на курсе, а курс сам вывернулся у него из-под киля, и метка на нашей сетке косо поползла вниз и вправо, к третьему в ордере, и третий начал отваливать, чтобы не столкнуться, и четвёртый пошёл за третьим, потому что в ордере ходят за ведущим.

— У них строй сминается, — сказала Дорн. В её голосе появилось что-то живое. — Ты видишь? Они расходятся. Они не маневрируют. Их разносит.

— Их разносит, — подтвердил я.

Строй распускался, как распускается кладка, из которой вынули один камень. И там, где четыре корабля растягивали между собой квадрат, теперь оставалась дыра, и через эту дыру в провисающей ткани шла тонкая боковая нить, никем не занятая. Она была неудобная. Она шла под углом и вниз, и ни один навигатор с лицензией не повёл бы по ней борт, потому что по счислению её вообще не было.

— Есть коридор, — сказал я. — Слева вниз, под ними. Тридцать градусов и вниз. Дорн, идёшь в кильватер, дистанция триста, не отрывайся.

— Дан, — сказала Дорн. — Мы пройдём в четырёх километрах от головного.

— Пройдём. Он себя-то сейчас не найдёт.

Док положил мне ладонь на плечо и сжал.

— Гашу.

Я отпустил.

Рубка вернулась вместе с болью под ключицей и звоном в челюсти. Крови не было. Я вытер левой рукой под носом на всякий случай и посмотрел на пальцы: сухо.

Аглая уже стояла у переговорного.

— Тарас. Тридцать вниз, короткими. По его такту.

— По его такту, — отозвался Тарас. — Скажи ему, пусть считает нормально, а не как в прошлый раз.

Я считал нормально. Я отбивал костяшкой левой руки по стойке, и каждый удар был импульс, и Тарас дёргал рубильником в машинном, и Молчун валился влево и вниз, в дыру между чужими бортами.

Ткань в горловине была рыхлая, и корабль шёл через неё, как шило через войлок.

Мы прошли под головным на четырёх километрах. С такой дистанции он был точкой в оптике, огни на нём горели все до одного, и он разворачивался кормой к собственному сектору ответственности, медленно и уверенно, докладывая на узел, что держит створ.

Никто нас не окликнул.

В Глуши нас искали одним фрегатом на всю пустоту. Здесь работали четыреста источников сразу, и ни один не спросил, кто прошёл у них под килем.

Через два часа с небольшим я стоял в носовом блистере и смотрел на пояс живыми глазами.

Смотреть было тяжело. Стекло здесь Рина расчистила ещё за Кромкой, и теперь в нём стояла россыпь навигационных огней, ходовых маркеров, аварийных вспышек чьих-то сбившихся с курса грузовозов, и всё это мигало вразнобой. Оптический силуэт Коршуна висел по левому борту в трёхстах метрах, без огней, длинный и чёрный.

— Не дави лбом в стекло, — сказал док. — Оно холодное.

— Оно единственное холодное, что я чувствую.

Он не ответил на это. Он поймал моё левое запястье и стал считать, шевеля губами.

Авдей стоял чуть позади, держась за поручень обеими руками. Комбинезон Сходней сидел на нём мешком. Рясу он снял ещё на Приюте, но привычка осталась: он то и дело трогал грудь, где раньше была вышивка, и не находил её.

— Чадо, — сказал он. — Что это за огни справа, вон те, желтые, россыпью?

— Узел. Их там сотни две. Транспорт, буксиры, кто-то стоит на приколе.

— Двести кораблей в одном месте, — сказал Авдей. Он помолчал. — Я тридцать один год видел за окном один и тот же чёрный камень.

— Девяносто шесть, — сказал док мне. — Ты не в порядке.

— Я никогда не в порядке.

— Ты сегодня не в порядке отдельно.

Он был прав, и я знал, в чём дело.

Перст тянул.

Третий Перст сидел на мёртвом запястье и не должен был ничего делать. Он тяга. Он берёт и держит, открывает заслонки и срывает закисшие стопоры, и он мёртвое железо в мёртвой руке, пока я его не позову.

А сейчас он тянул сам. С той минуты, как мы вышли из нити, — вперёд и чуть вниз, в сторону узла, к скоплению огней. Как стрелка подаётся к магниту.

И жила на шее шла ему навстречу.

Чёрная полоса Раствора стояла у меня по краю челюсти уже месяц. Она не поднималась. Но в поясе она начала биться. Не в такт пульсу, отдельно, коротко и часто, как бьётся мышца под глазом от усталости.

Док смотрел на эту жилу и молчал.

— Считай, — сказал я.

— От ста назад по семь.

— Сто. Девяносто три. Восемьдесят шесть. Семьдесят девять.

Я дошёл до пятидесяти восьми и споткнулся не на счёте, а на слове: шипящие сорвались в свист, и вышло смазанно. Правая половина лица не работала полтора месяца.

— Достаточно, — сказал док.

Он достал клеёнчатую тетрадь, вторую по счёту, распухшую от вложенных бумажек, и положил её на колено. Потом посмотрел на мою шею. Потом на Перст.

Тетрадь он закрыл, не написав ни строчки.

— Впереди пост, — сказал я. — Дорн его уже видит.

Заградитель Гильдии стоял в стороне от створа, приткнувшись к техническому кольцу узла. Восемь тысяч тонн, тупой нос, батареи по борту. Такой корабль не гоняется. Такой корабль стоит и смотрит, а гоняются другие.

— Он нас видит? — спросил Авдей.

— Он видит наш номер.

— И номер у нас чужой.

— Номер у нас чужой, и в этом вся беда, отец. Чужой номер живой. Он в базе. По нему когда-нибудь придёт запрос, и придёт он к тем, у кого мы его купили.

Я взял Ключ на десять секунд. Только на десять, док считал вслух.

Мне нужна была не картина, мне нужен был один участок: как ткань ложится вокруг заградителя. И она ложилась так, как ложится простыня на угол ящика. Пост стоял в натянутом месте, а слева от него, в двух километрах, шла складка, где нити нахлёстывались друг на друга и давали слепую полосу. Такая полоса не прячет корабль от глаз. Она путает приборы, потому что в ней сеть считает расстояние дважды.

Отсюда я мог не убегать. Я мог просто сказать, где мы пройдём.

— Аглая, — сказал я в интерком. — Двадцать влево, потом держать. Мы пройдём у него под боком, в двух километрах. Не прячься, ход не гаси, иди как шли. У него на пульте мы окажемся вдвое дальше, чем на самом деле.

Пауза.

— Ты уверен.

— Да.

— Коршун, — сказала Аглая, — за нами, дистанция триста, ход ровный.

— Иду, — ответила Дорн.

Мы прошли под заградителем в двух километрах.

Это было близко. Так близко, что в оптику блистера я видел ряд иллюминаторов на его борту и жёлтые прямоугольники света в четырёх из них. Кто-то там не спал в шестом часу. Кто-то, может, смотрел в нашу сторону и видел старый грузовоз с чужим номером, который идёт себе по служебной ветке и никуда не торопится. И ни один прибор на восьми тысячах тонн не доложил, что грузовоз вдвое ближе, чем показано.

Перст тянул. Он тянул туда же, вперёд и вниз, и правая рука на косынке дёрнулась сама, и я прижал её локтем к боку.

— Пульс, — сказал док.

— Не сейчас.

— Пульс, — повторил он и взял запястье. — Сто десять. Дан, ты держишь железку зубами.

— Я держу её плечом. Зубы заняты.

Заградитель ушёл за корму, стал огоньком, стал ничем. Я довёл Молчун до развилки служебных веток, нашёл боковую, ту, что уходила вниз и вправо, к шести ярусам складов и барахолкам, где никакой власти дальше причального смотрителя, и положил корабль на неё.

— Есть ветка на Развилку, — сказал я. — Двое суток хода.

Развилка была не целью. Развилка была местом, где прячут пять Перстов, покупают бронелист и не отвечают на вопросы. Цель лежала дальше, на кальке, которую отдала мне Дорн: узел Виварий, два дока, четыре яруса, шесть палат. И одно имя, которое реестр держит действующим тридцать четыре года после похорон.

Авдей отпустил поручень, поднял левую руку и перекрестил переборку блистера. Медленно, как у себя в нефе.

— Отец, — сказал я. — Это переборка.

— Это борт, чадо. Борт прошёл.

Док убрал тетрадь в карман. Ни даты, ни времени, ни слова. Он так и не написал ничего за всю вахту, и это было хуже, чем если бы написал.

К связному посту я дошёл в седьмом часу, и в рубке уже пахло не изолентой, а взваром.

Рина грела жестянку на аварийном элементе. Взвар был вторичный, из яблочной кожуры, которую она сушила ещё на Приюте, и запах у него был слабый, кисловатый и совершенно домашний. Она держала жестянку тряпкой и дула сверху.

Тарас сидел на настиле спиной к стойке и правил пассатижами гайку на кожаном шнурке. Гайку он свинтил с чужого корабля пятнадцать лет назад, и с тех пор она у него на шее, и раз в полгода он подтягивает на ней резьбу, которую подтягивать незачем.

— Вот кто это рисовал, — сказал он, не поднимая головы. — Вот скажи мне. Трафарет кривой. Четвёрка косая, семёрка вообще без перекладины. Я такой номер на борт за бутылку не поставил бы.

— Нам его не для красоты продали, — сказала Рина.

— Мне обидно за железо. Железо ни в чём не виновато. — Он приложил гайку к уху и щёлкнул по ней ногтем.

Ключ на двадцать четыре лежал у него на колене, и когда он потянулся за тряпкой, ключ пошёл с колена и упал на настил.

Звон вышел короткий и злой.

Тарас замер. Он сидел неподвижно секунды три, глядя на переборку, будто пост в трёх тысячах километров позади мог услышать, как у нас на палубе падает железо.

— Тарас, — сказала Рина.

— Молчи.

— Тарас, до него три тысячи километров.

— Я сказал, молчи.

Он подобрал ключ и положил его на колено обратно, аккуратно, двумя руками.

Аглая вошла последней, встала у стойки и оглядела всех по очереди. Экипаж был в сборе: я, док, Рина, Тарас, Авдей у переборки. Дорн держали на интеркоме.

— Смена вахты, — сказала Аглая. — Двое суток до Развилки. Рина.

— Эфирный лог за сутки, — Рина уже разворачивалась к панели. — Всё, что мы отдавали, чистим. Мы за переход передавали в эфир шесть раз, все шесть на закрытом луче на Коршун, но лог пишет и закрытые. Если нас на Развилке попросят показать журнал связи, там будет то, что должно быть у грузовоза с чужим номером. То есть почти ничего.

— Делай. Частоты?

— Проверю все. Тут их теперь много, у меня руки чешутся.

— По приходу на Развилку, — сказала Аглая, — Персты идём сдавать на тупиковые склады. Все пять, в сукне, одним местом. Оружие на узлах под опись, Персты по описи не оружие, но лежать в моём сейфе они на торгу не будут. Авдей идёт со мной как хранитель, он вписан.

— Иду, — сказал Авдей.

— Третий не снимается, — сказала Аглая мне.

— Третий сросся.

— Знаю. Рукав распори шире.

Рина уже гоняла приёмник по диапазонам. Обрывки чужих голосов проходили через рубку и уходили: диспетчер дальнего узла зачитывал очередь на подход, кто-то торговался за партию труб, женский голос повторял номер причала, потом пошёл длинный ровный сигнал циркуляра.

— Служба маршрутов, — сказала Рина. — Открытый циркуляр, общий доступ. Это они каждый час гонят, там прогноз по узлам и ориентировки. Дед мой такое читал.

Она сказала про деда и осеклась. Ретранслятор сто девятнадцатого узла молчал третий месяц.

— Пусть идёт фоном, — сказала Аглая. — Тарас, что с левым трактом.

— Тракт держит вполсилы и будет держать вполсилы, пока я не куплю на Развилке нормальные сопла. Мне нужен бронелист шесть миллиметров и день у сварочного поста. И воды на охлаждение.

— Воду не проси.

— Я и не прошу. Я констатирую свою тяжёлую жизнь.

Рина подняла руку.

Она подняла её резко, ладонью вверх, и мы все замолчали, потому что этот жест у неё значил одно.

— Свежая ориентировка, — сказала она. — Общий доступ. Идёт с картинкой.

Экран на связном посту был маленький, серый, с рябью по краю. Изображение собиралось медленно, полосами сверху вниз.

Сначала пошёл лоб. Потом волосы, слишком длинные для устава любой работы. Потом глаза.

Я смотрел на себя.

Снимок был старый, с практикантского допуска, тот самый, который я подписывал в Тупике четыре года назад и подпись тогда вышла не своя. На нём у меня было целое лицо. Обе половины работали, и правая тоже, и я на снимке чуть щурился, потому что в верфяной фотобудке лампа била прямо.

Под снимком шли строки.

— Веко, — прочитала Рина. — Дан. Практикант службы навигации, лицензия отсутствует. — Она сглотнула. — Статус: особо опасный объект. Задержание живым в приоритете. Огонь на поражение по борту разрешён при уклонении.

В рубке стало очень тихо. Тарас перестал возить тряпкой по гайке.

— Дальше, — сказала Аглая.

— Дальше приметы. Правая рука нефункциональна, косынка, парез правой половины лица, речевой дефект. — Рина читала ровно, и голос у неё садился с каждой строкой. — Сопровождающие: грузовое судно среднего тоннажа, регистр под подозрением. Экипаж числом до десяти. Фрегат девятого... нет, третьей серии, без вымпела.

— Нас описали, — сказал Тарас. — Всех. С номером.

— Номера тут нет, — сказала Рина. — Тут написано «регистр под подозрением». Это хуже, чем номер. Номер можно перебить.

Авдей отошёл от переборки и встал за спиной Рины, глядя на экран поверх её головы. Он не крестился. Он просто смотрел на снимок, на котором у меня было целое лицо.

— И вознаграждение, — сказала Рина.

Она замолчала.

— Читай, — сказала Аглая.

Рина не сразу нашла голос.

— Вознаграждение за содействие в задержании живым. — Она подняла глаза от экрана. — Девять миллионов.

Число повисло в рубке, и никто его не повторил.

Я умею считать в уме быстро, это у навигатора первое ремесло. Долг Аглаи верфи Тупика был сорок две тысячи, и мы за него чуть не легли всей командой, и она вычёркивала этот столбец в старом журнале углём, и рука у неё тогда дрогнула. Названная сумма закрывала эти сорок две тысячи двести с лишним раз. Она закрывала долги всей верфи. Она закрывала долги всего сектора Тупик, со стапелями, приставами и мастером, который восемь лет давал моей матери хлеб по субботам и ни разу не спросил, когда она вернёт.

Тарас поднялся с настила. Он держал ключ на двадцать четыре в руке и, кажется, забыл, что держит.

— За живого, — сказал он. — Не за мёртвого.

— За живого, — сказала Рина.

Док достал папиросу и не закурил. Он стоял и катал её в пальцах, и смотрел не на экран, а на меня, как смотрел все эти месяцы.

Жестянка со взваром на аварийном элементе закипела и пошла через край, зашипела на спирали. Никто не потянулся её снять.

Аглая стояла у стойки, положив ладонь на тёплый кожух привода, и с экрана не отвела глаз ни разу.

Глава 2. Слепая накладная

Приказчик назвал цену второй раз, и она выросла.

— Восемьсот за сутки, — сказал он и потянул к себе журнал, как будто мы уже согласились. — Ячейка глухая, третий ряд, замок один, ключ у меня.

— Ты сказал пятьсот, — сказала Аглая.

— Я сказал пятьсот утром. Утром у меня было четыре свободных ячейки.

Он мотнул подбородком в сторону галереи. Там, между боксами, вдоль стены лежали люди. Не сидели, а именно лежали, подстелив тюки и куски пенопласта, и их было столько, что проход сузился до одного человека. С торца галереи тянуло сквозняком, и вместе со сквозняком тянуло застоявшейся технической водой, той, что стоит в баках без прогона по фильтру месяцами. Люди спали на этом сквозняке в комбинезонах с чужих узлов, с нашивками, которые я не знал.

— Беженцы, — сказал приказчик. — Со Второй ветки идут четвёртые сутки. Кто с деньгами, тот кладёт вещи ко мне. Так что восемьсот.

Тарас присвистнул сквозь зубы и переступил, и подошва с разболтанной магнитной пластиной проскребла по рифлёному настилу.

— Слышь, начальник. У тебя ржавчина в петлях с палец толщиной.

— Ржавчина не крадёт, — сказал приказчик.

Аглая перебрала ключи на поясе, остановила их и положила ладонь на стойку.

— Шестьсот. И расписка с описью, что принял место за пломбой, не вскрывая.

Приказчик посмотрел на неё, потом на Авдея, который стоял рядом со свёртком в руках, и цена его перестала интересовать.

Свёрток был обычный. Тёмное сукно, перетянутое втрое сложенной верёвкой, размером с хлебную буханку, чуть больше. Авдей нёс его двумя руками, прижав к груди, и всю дорогу от причала до складов держал так, будто ему на руки положили что-то живое и спящее. Внутри лежали пять Перстов. Первый, Второй, Четвёртый, Пятый, Шестой. Мёртвое железо без живой руки: Тарас на Соборе стучал по ним разводным и слушал — они не ответили ему ничем.

Третьего в свёртке не было. Он сидел на моём правом запястье сорок восьмые сутки, сросшийся с костью хомутом, и правая рука под курткой сама подавалась вперёд и вниз, к узлу, куда её тянуло с самого выхода в пояс. Я держал её левой за локоть. Со стороны это выглядит как человек, которому неудобно стоять.

— Что в свёртке, — сказал приказчик.

— Утварь, — сказал Авдей.

— Утварь, — повторил приказчик.

— Церковная.

Приказчик пожевал губами и потянулся щупать. Авдей не отдал. Он повернулся боком, положил свёрток на стойку и накрыл ладонью, и я в первый раз увидел, как он это делает: рука со старыми шрамами легла поверх сукна ровно, без спешки, и стало понятно, что руку эту он не уберёт, пока не решит сам.

— Пломба моя, — сказал Авдей. — Печать моя. Расписку пишете вы, подписываю я. Вскроете сами — ответите перед Синодом.

— Синод у нас на ярусе третью неделю сам себе отвечает, — сказал приказчик, но щупать перестал.

Он выдал ячейку в третьем ряду. Железный ящик в стене из железных ящиков, в проходе между боксами, где потолок так низко, что Тарас шёл пригнувшись. Авдей уложил сукно, повернул его дважды, будто выравнивал по каким-то своим сторонам, придавил сургучом и прижал ладонью, отсчитывая про себя. Потом отступил и перекрестил дверцу.

— Не поможет, — сказал приказчик.

— Это не для замка, — сказал Авдей.

Замок был хороший, я посмотрел. Четыре ригеля, старая гильдейская отливка, снята с чего-то большого и приварена сюда без совести. Такой вскрывается за час, если у тебя есть час и никто не ходит мимо. Мимо ходили постоянно.

Аглая забрала расписку, прочитала её всю, включая мелкое, и отдала Авдею.

— Хранитель ты. Значит, бумага твоя.

Авдей сложил её вчетверо и убрал за пазуху.

Приказчик всё это время смотрел на меня. Не в лицо, лица под капюшоном ему было не разглядеть, а чуть выше, на край капюшона, и я понимал ход его мыслей, потому что мысль там была одна: почему парень в тепле склада стоит с закрытой головой. Я повернулся к нему правым боком, тем, что не работает, и не сказал ничего. Мне вообще лучше молчать. Шипящие у меня выходят свистом с той стороны, где лицо не держит воздух, и человек, услышав это дважды, запоминает навсегда.

— Тарас, — сказала Аглая. — Что тебе надо и за сколько.

— Бронелист шесть миллиметров, четыре листа. Сопла, если найду готовые, но готовых не найду, значит буду гнуть. И день на стапеле с постом. — Он подтянул гайку на кожаном шнурке и посмотрел вверх, где над складами гудела вытяжка. — Начальник, у вас тут кто варит?

— Второй ярус, налево от подъёмника. Дерут втрое.

— Втрое от чего, — сказал Тарас с надеждой.

Он ушёл в сторону подъёмника, и скрип его подошвы был слышен ещё шагов двадцать.

Аглая застегнула комбинезон под горло.

— Я на борт. Рина держит вас на закрытом. — Она посмотрела на меня и подержала взгляд дольше, чем нужно. — Дан. Ты ходишь между доком и Авдеем. Не впереди и не сзади.

— Ходил уже так, — сказал я.