Порог. Собор. Том 3

Никто в зале не двинулся. Восемнадцать человек стояли на своих меловых штрихах и ждали.

Док шагнул вперёд.

— Не надо, — сказал Авдей.

— Я врач.

— Я знаю, кто ты. Не надо.

Док остановился на полушаге, и я увидел, как у него сжалась и разжалась ладонь — та, о которую он тушит сигареты.

Авдей подошёл ко мне вплотную. Говорил тихо и не по-писаному — простыми словами, какими считают убыток.

— Тридцать первый год, — сказал он. — До неё — Веста Малая, одиннадцать лет. До неё — Илий, девять. До Илия ещё двое. Все умерли здесь, на этих досках. Глаза сгорают первыми, чадо. Их выжигает светом со шва. Смотреть надо: вести можно только глядя. Она ведёт вслепую четвёртый год.

— Она их учит? — спросил я. — Кого-то из них?

— Она учит. Только смене нельзя выучиться со стороны. — Он посмотрел на неё. — Ей не сменщика надо. Ей оператора.

— А хор?

— А хор без оператора допоёт до конца месяца, — сказал Авдей. — Может, до середины следующего. У них уже сейчас одна восьмая службы уходит на то, чтобы допевать вчерашнюю грязь. Через месяц на это будет уходить всё, и станет некому петь новое. И тогда девять струн отпустит.

— И что будет?

— То, что бывает, когда отпускают натянутое, — сказал Авдей.

Аглая стояла у меня за плечом. Она не сказала ни слова, ни ему, ни мне, и я не обернулся, потому что знал, какое у неё сейчас лицо.

Я смотрел на регента и считал не то, что велел док.

Восемнадцать человек. Девять адресов. Одна согнутая женщина с выжженными глазами, которая тридцать один год встаёт на вытертую ступень и работает за пульт, которого не видит. Четверо до неё. Триста лет.

И где-то в этом всём — Приют, где на всю нашу ораву хлеба осталось на двадцать пять суток. Рада, которой мы обещали вернуться за тридцать шесть. Шов, где отец шестой год держит своё.

И вот это.

Мне двадцать два года, и я не хочу.

Я подумал это спокойно, как думают о погоде, и от того, насколько спокойно, стало совсем нехорошо. Потому что «не хочу» — это уже был ответ на вопрос, который мне ещё не задали.

Пятнадцать часов до третьего часа утра.

Рина за моей спиной тихо сказала:

— Дан, у неё чётки на запястье. Они вытерты насквозь. Там уже верёвка одна.

— Ага.

— Я к тому, что она их не перебирает, — сказала Рина. — У неё руки заняты. Она их просто носит.

Ждана перестала свистеть.

Она опустила голову от свода и повела ею — не на звук наших шагов, потому что мы стояли, и не на голос, потому что мы молчали. Просто повела, как поворачивают антенну, пока не поймают.

И остановилась на мне.

Белое, ровное, без зрачка. Расстояние между нами — три шага. Восемнадцать певчих стояли на своих штрихах и не дышали. Сквозняк тянул снизу и шевелил край её мантии.

Она нашла ртом воздух, набрала сколько смогла и захрипела в мёртвую тишину зала:

— Кто... сменит?

Глава 8. Именослов

Я не ответил ей.

Ждана постояла ещё, повернув ко мне белое лицо, потом воздух в ней кончился совсем, и она села на скамью. Кто-то из хора подал ей ковш. Она пила долго, обеими руками, и вода текла по подбородку на мантию, и никто не вытирал.

Авдей взял меня за локоть выше сустава. Хватка у него была как у мастера, который берёт заготовку: не больно, но не вывернешься.

— Пойдём, чадо.

— Куда?

— Показывать, — сказал он. — Ты спросил у меня в галерее, откуда я знаю твою фамилию. Я тебе на это не отвечал словами.

Аглая снова заступила дорогу.

— Мы идём в кельи, — сказала она. — Команда четвёртые сутки на ногах. Утром у нас разговор с вашим настоятелем, и я хочу, чтобы мой навигатор пришёл на него выспавшимся.

— Утром у вас Чин, — сказал Авдей.

— Утром у нас разговор.

Ключи у неё на поясе звякнули один раз. Она стояла спиной к клиросу и не смотрела туда, где отпаивали регента, и по тому, как ровно она держала спину, я понимал: она уже всё для себя посчитала и теперь торгуется за остаток.

— Капитан, — сказал Авдей. — Я не зову вас в святое место. Я зову вас в счётную. Там нет ни свечей, ни поклонов. Там книга, которую вёл не Орден.

— Кто её вёл?

— Станция.

Аглая помолчала. Потом отцепила от пояса связку и переложила её в карман, чтобы не звенела, и я понял, что она пойдёт.

Мы вышли с клироса не тем ходом, каким пришли. Авдей повёл нас низом, вдоль правой стены нефа, под самой ступенью, и двести метров пустоты остались у нас над головой. Внизу тянуло. Пение сюда доходило уже без слов, одним слитным давлением, и я держал его челюстью — той стороной, где жила.

За аркой давление кончилось.

Оборвалось разом, как отрезали. Три шага назад был неф, гул и холодная струя из шахты, а тут стоял сухой неподвижный воздух — такой тёплый, что кожа его не замечала, — и тишина без единого дна. Я сглотнул, чтобы продавить уши. Не помогло: давить было нечего.

— Служебный ход, — сказал Авдей.

Коридор был узкий, едва шире плеч Тараса, и шёл под уклон. Свет тут был такой же, как везде на Соборе: он выходил из самого камня, ровный, без источника, и от него у людей не было теней. Мы шли шестеро за рясой, и ни у кого под ногами не лежало ни пятна.

— Мне это не нравится, — сказала Рина вполголоса. — Тень должна быть. Я к тому, что я её всю жизнь вижу и никогда про неё не думала.

— Не думай и сейчас, — сказал Тарас. — Целее будешь.

На первой развилке стояли двое в сером. Стояли не как охрана, а как стоят люди, которых поставили и забыли: руки под накидками, лица спокойные. Авдей мотнул бородой, и они отступили к стене. Мы прошли, и я спиной чувствовал, что они смотрят нам вслед — и смотрят на Дорн.

Дорн шла последней. Куртку без знаков и погон она застегнула до горла, левую кисть спрятала в рукав, и протез оттуда не показывался. Оптический прибор на глазу подрагивал: она вела стены.

— Отец, — сказала она. — В коридоре есть закладки.

— Есть.

— Через одинаковый шаг. Восемь метров.

— Опоры, — сказал Авдей. — Собор стоит на девяти струнах. Всё, что вы тут видите ровного, стоит на них же.

У Аглаи в кармане глухо стукнула связка — придержала и отпустила. Тихо, через ткань, но я услышал.

Коридор кончился площадкой и глухой стеной. Стена была та же самая, чёрная, тёплая, полированная так, что рука по ней шла со скрипом, и никакого шва в ней я не увидел ни глазом, ни ощупью. Тарас пощупал тоже. Присел, провёл ногтем понизу, встал.

— Тут нет двери, — сказал он.

— Тут есть плита, — сказал Авдей.

Он вынул из рукава стержень. Обычный на вид пруток, тёмный, с локоть длиной, гладкий, без бородки, без зубцов, без единой насечки. Таким не отопрёшь и сундука: нечему цепляться. Я это видел с двух шагов и всё равно смотрел, как он вставляет его в камень.

Стержень вошёл в стену.

Не в отверстие, потому что отверстия не было. Камень принял его, как песок принимает воду, без звука и без сопротивления, и Авдей надавил на торец. Плита ушла внутрь на палец и отъехала вбок.

— Ключей у Ордена нет, — сказал Авдей, пока мы стояли. — Есть три стержня. Их не делали при мне и не делали при моём предшественнике.

Тарас сказал что-то очень тихо, себе в бороду. Я разобрал только слово «резьба».

Мы вошли.

Первое, что я понял в ротонде, я понял ногами: пол шёл вниз с еле заметным уклоном к середине, и от этого сразу хотелось идти вперёд. А потом я понял ушами. Здесь было тише, чем в коридоре. Тише, чем бывает.

Круглый зал без окон, без углов, без единого выступа. Купол сходился высоко, метрах в тридцати. И стена, вся стена по кругу, от пола и вверх насколько хватало глаз, была исписана.

Столбцы. Сверху вниз, ровными вертикальными жилами молочно-белого свечения, и каждая жила — знаки, знаки, знаки, мелкие, в ноготь, врезанные в чёрное. Столбцов было столько, что я бросил считать на третьем десятке и понял, что считать надо не столбцы, а обороты глазами по кругу.

Рина остановилась на пороге и не пошла дальше.

— Это склад, — сказала она.

— Что?

— Ну гляди. — Она подняла руку и повела ею по стене, слева направо, как ведут по описи. — У нас на верфи так писали бирки. Столбик, столбик, столбик, каждый на свою полку. Тут короче, тут длиннее, а вот это через каждые… — Она сбилась. Вытащила из хвоста заколку-антенку, покрутила и воткнула обратно. — Не через каждые. Ладно. Я не понимаю, я вру.

— Ты не врёшь, — сказал Авдей. — Ты просто читаешь спину книги.

Аглая обошла нас и встала посреди зала, где сходился уклон. Огляделась снизу вверх и обратно.

— Сколько тут имён?

— Никто не считал, — сказал Авдей. — Я пробовал. Дошёл до трёх тысяч на одном простенке из двадцати восьми и бросил, потому что понял: за то время, что я считаю, прибавляются новые.

Док достал пачку. Плоскую, сплющенную, пустую уже который день. Открыл, поднёс к лицу, понюхал фольгу изнутри, закрыл и убрал.

— Отец, — сказал он. — Вы сказали «книга». Кто пишет?

Авдей не ответил. Он повернулся ко мне и ждал.

Я шагнул к стене.

До неё было шагов пять, и я прошёл их медленно, потому что чем ближе, тем хуже было глазам. Свет от камня шёл ровный, со всех сторон сразу, ни одна буква не отбрасывала тени на дно своей же прорези, и от этого знаки плыли и рассыпались. Я закрыл глаза, подержал, открыл. Стало хуже.

— Не смотри так, — сказал Авдей у меня из-за спины. — Так это читали триста лет и ничего не прочли.

— А как?

— Ты знаешь, как.

Я знал.

Правой рукой я не работаю с той двери на Мёртвом меридиане. Она лежала в косынке, сухая и серая, как чужая деталь, которую возят с собой, и ей было всё равно, куда её несут. Я поднял левую и положил её на камень между двумя жилами.

Тёплый.

— Пульс, — сказал док.

— Потом.

— Сейчас.

Он поймал моё запястье, глядя на свой хронометр, и я стоял и ждал, пока он отсчитает шестнадцать ударов, и всё это время смотрел на стену в полушаге от лица.

— Сто четыре, — сказал док. — До Ключа. Дан, у тебя сто четыре, когда ты просто стоишь.

— Считай.

Я открыл Ключ.

Это уже не больно так, как было в первый раз. Это делается коротким усилием, каким прочищают ухо на глубине, и потом мир стоит на месте, а поверх него встаёт ещё один. Стена не изменилась. Изменилось то, чем я на неё смотрел.