Мастерская возвращённых вещей

— Сначала ты мне скажешь, откуда он взялся, — произнесла Зоя Петровна. — Потом уже будешь раскладывать нас по коробкам.

Соня сидела у окна, держа сумку на коленях. Макс ушёл несколько минут назад, но тиканье его часов как будто осталось в комнате. Лида всякий раз прислушивалась к дождю и ждала, что дверь откроется: Макс вернулся, передумал, принёс коробку. Дверь не открывалась.

— Я скажу, когда найду карточку, — ответила она.

— Карточку ты уже нашла. На ней мой номер.

— Именно поэтому я не хочу делать ещё один вывод по номеру.

Зоя Петровна поправила сапожок так, чтобы носок смотрел на Лиду.

— У него была пара.

— У большинства сапог она бывает.

— Не остри голосом своей матери. У тебя не получается.

Лида прикусила ответ. Вера умела произнести самую обычную фразу так, что собеседник ещё долго не понимал, его утешили или назначили виноватым. Лида говорила прямее и всё равно слышала в собственном голосе материнские интонации, как слышат за стеной чужой радиоприёмник.

Она разложила уцелевшие карточки на сухом краю верстака. На каждой Вера ставила порядковый номер, фамилию, телефон, краткое описание вещи и работы. В день протечки вода размыла нижнюю треть картотеки. Чернила потекли вертикальными синими дорожками, углы слиплись. Лида уже отделила карточку Сони от двух соседних, но дальше лежал плотный комок бумаги.

— Соня, вам не обязательно ждать, — сказала она. — К восьми тридцати я буду здесь. Если Макс не придёт, сразу звоните в полицию. Я подтвержу всё письменно.

— Я знаю, что мне не обязательно, — ответила Соня. — Но чашка пока у вас.

Зоя Петровна накрыла чашку ладонью.

— У меня.

— Тогда у вас.

— И я могу её забрать.

— Можете.

Зоя Петровна снова не взяла чашку. Она повернулась к окну, где по стеклу ползли последние капли.

— Вот это меня в тебе и сердит, — сказала она. — Ты со всем соглашаешься, а уходить не торопишься.

— Я ждала объяснения.

— Чужое объяснение тоже не твоя собственность.

Соня опустила взгляд. Лида поняла, что эта фраза предназначалась не только ей, и на секунду захотела отправить обеих домой. Утром нужно было встретить Макса, проверить журналы, успеть на другой поезд или окончательно отказаться от места в Нижнем. Чемодан стоял у стены, напоминая о решении, которое ещё утром казалось выполненным.

Она принесла из подсобки две плоские доски, чистую хлопчатую ткань и настольный вентилятор. Мокрые карточки нельзя было сушить горячим воздухом. От резкой просушки бумагу повело бы сильнее, а чернила могли расплыться. Лида проложила тканью первые листки и прижала их доской.

— Это надолго? — спросила Зоя Петровна.

— Да.

— Хорошо. Тогда начнём без бумажек.

Она подняла сапожок двумя пальцами за голенище. Изнутри выскользнула бирка на суровой нитке. Лида протянула руку, но Зоя Петровна не отдала её.

— Здесь сто шестнадцать, — сказала она. — Мой номер был сто шестнадцать. Я его помню, потому что в сто шестнадцатой квартире жила до замужества.

— Покажите.

— Смотри отсюда.

На лицевой стороне действительно было написано `116`. Цифры не расплылись. Ниже стояла короткая косая черта и ещё что-то, похожее на букву «д».

— Это бирка от вашей чашки, — сказала Лида. — Она могла попасть на сапожок после протечки.

— А сапожок мог попасть в мастерскую до протечки.

— Мог.

— Вот и первый ответ.

— Это не ответ. Это границы того, что мы пока знаем.

Зоя Петровна поставила сапожок обратно.

— Вера тоже любила границы. Особенно чужие. Своих не замечала.

Соня подняла голову.

— Вы знали её давно?

— С тех пор, когда здесь ещё жили люди, а не отвёртки.

Лида перестала поправлять ткань.

Мастерская занимала первый этаж старого кирпичного дома. В детстве Лида знала, что прежде здесь были две комнаты и кухня, но представляла жильцов смутно: тёмный платяной шкаф вместо витрины, кровать там, где теперь верстак. Вера рассказывала только, как выкупила помещение у города после расселения. До этого она принимала заказы на дому.

— Какая семья? — спросила Лида.

Зоя Петровна провела пальцем по верхнему краю сапожка, не касаясь кожи.

— Громовы. Марина с двумя девочками и её отец, Степан Ильич. Старшую звали Алёна. Младшую…

Она нахмурилась.

— Не Кира? — спросила Соня.

— Какая ещё Кира? Младшую звали Даша. Маленькая была, всё бежала впереди сестры, а сапоги ей покупали на вырост. Красные, с круглыми носами. Один шнурок вечно волочился.

Лида посмотрела на тёмную полосу над подошвой. В комнате стало слышно, как вентилятор перебирает краями ткани.

— Когда они здесь жили?

— До большого паводка. Потом стену признали сырой, Громовым дали квартиру на окраине. Степан Ильич не хотел ехать. Говорил, что дом простоял при царе и его переживёт. Не пережил — ни дом его, ни он дом.

— Это было больше двадцати лет назад. Сапожок выглядит старым, но не настолько.

— Ты по складкам возраст определила?

— По материалу, швам и подошве. И кожа почти не пересохла. Если его хранили здесь двадцать лет без ухода, состояние было бы хуже.

— Значит, ухаживали.

Зоя Петровна сказала это тихо, и обвинение прозвучало весомее.

Лида взяла фонарь и осветила внутреннюю сторону голенища. Подкладка была чистой, на ней проступали штамп размера и выцветшая надпись шариковой ручкой. Не имя — две буквы: `К. С.`

— У Громовых фамилия на «Г», — сказала Лида.

— А у детей бывают отцы.

— Вы помните фамилию отца?

— Помню, что он не жил здесь.

— То есть не помните.

— Я помню достаточно, чтобы не называть догадку знанием.

Лида услышала собственную недавнюю фразу и невольно посмотрела на Зою Петровну. Та усмехнулась одним уголком рта.

— Иногда и от тебя польза есть.

Соня встала и подошла к верстаку.

— К. С. может означать Кира Серова.

Лида уже думала об этом. Фамилия Серова стояла на уведомлениях о выкупе, в письмах, на визитке, оставленной Артёмом после похорон. Его дочь Кира однажды приходила с ним, молча фотографировала старые дверные ручки и выглядела лет на пятнадцать. Но сапожок был рассчитан на ребёнка лет пяти.

— У Серова две дочери? — спросила Зоя Петровна.

— Я не знаю.

— А мать твоя знала?

— Вероятно.

— Мать твоя всё про всех знала. Даже то, чего ей не говорили.

Лида поднесла свет ближе. Ручка на подкладке была синей, гораздо свежее выцветшего фабричного штампа. Рядом ткань чуть поблёскивала, словно буквы пытались вывести пятновыводителем.

— Если это вещь Серовых, она должна быть в основной картотеке, — сказала Лида.

— Если Вера записывала всё в основную.

— Другой нет.

Зоя Петровна посмотрела на мокрую стопку.

— Тогда почему ты сказала «основная»?

Лида замерла. Слово выскочило само — так Вера называла высокий шкаф у окна: «поставь в основную», «проверь в основной». Лида всегда считала, что речь идёт об основной картотеке в отличие от бухгалтерской папки с копиями квитанций. Но квитанции Вера называла квитанциями.

— Привычка, — сказала она.

— Не твоя.

Зоя Петровна знала Веру достаточно давно, чтобы различать их привычки, и именно это сейчас было невыносимо.

Лида сняла верхний ящик картотеки. За ним была пыльная стенка шкафа. Никакого тайника. Она проверила нижний, потом средние. Карточки занимали не всю глубину: за ними стояли деревянные ограничители, чтобы листки не падали. Один ограничитель оказался заметно толще остальных.

— Не ломай, — сказала Соня.

— Я реставратор.

— Это не ответ.

— Для меня — ответ.

Лида провела ногтем по соединению. Толстая планка состояла из двух частей. Клей на стыке был старым, но одна сторона двигалась. Она принесла тонкий шпатель, подложила ткань и осторожно нажала. Планка раскрылась, как узкая крышка. Внутри лежали не карточки, а сложенный вчетверо лист и маленький латунный ключ.

Зоя Петровна шумно выдохнула.

— Ну конечно.

— Вы знали?

— Я знала Веру.

На листе был перечень номеров от руки. Два столбца, между ними стрелки. `116 — 116/д`, `204 — 204/о`, `319 — 319/д`. Несколько строк зачёркнуты, напротив других стояли даты. Внизу Вера написала: «Не выдавать по второму номеру. Сверять владельца».

Лида прочитала дважды.

— Что означает «д»? — спросила Соня.

— Не знаю.

— А «о»?

— Не знаю.

— Зато теперь у тебя два незнания вместо одного, — сказала Зоя Петровна. — Богатство.

Лида положила лист под прозрачную папку, чтобы не испачкать мокрыми пальцами. Номер Зоиной чашки был в перечне. После косой черты на бирке сапожка действительно могла стоять буква «д».

— Второй номер не принадлежит заказу, — сказала она. — Здесь прямо написано не выдавать по нему.

— Но выдали.

— После протечки бирки смешались.

— Бирка не могла смешаться с вещью, если вещи не было здесь.

— Да.

Лиде пришлось произнести это вслух. Сапожок принесли в мастерскую до протечки, Вера включила его во второй учёт и связала с номером чашки. Ошибка Лиды не создала связь — только превратила внутреннюю пометку в выдачу.

Соня коснулась пальцем прозрачной папки.

— На часах тоже должен быть двойной номер?

— Возможно.

— И на моём футляре?

— Возможно.

— Тогда Макс получил часы не случайно?

— Получил случайно. Мы не знаем, зачем мать связала номера. И не знаем, с кем она их связывала.

— Но дата на часах совпала с исчезновением его отца.

— Совпала. Это не доказывает намерения матери.

Соня убрала руку.

— Вы всё время защищаете её или обвиняете?

Вопрос попал точнее, чем Лиде хотелось.

— Я защищаю то, что можно доказать.

— Нет, — сказала Зоя Петровна. — Ты оставляешь ей право молчать, потому что мёртвым удобно не отвечать.

Лида закрыла планку и положила ключ рядом с листом.

— А вы хотите назначить её виноватой, потому что тогда вам не придётся объяснять, почему вы узнали сапожок.

Зоя Петровна отступила от верстака.

— Я уже объяснила.

— Вы рассказали про семью, жившую здесь двадцать лет назад. На сапожке другие инициалы. Вы не знаете, принадлежал ли он тем детям. Но с первой минуты говорите так, будто мать украла его у них.

— Я не говорила «украла».

— Вы сказали, что она хранила чужие утраты.

— А разве нет?

Зоя Петровна обвела рукой комнату. На верхних полках стояли невыданные вещи: радиоприёмник без ручки, три стула, коробка с ёлочными игрушками, швейная машинка под серым чехлом. Большинство владельцев Лида обзвонила после похорон. Кто-то обещал прийти, кто-то просил выбросить заказ, двое умерли. Вера не умела выбрасывать то, за чем могли вернуться.

— Утратой вещь делает человек, — сказала Лида. — Не полка.

— А если человеку её не вернули?

— Тогда это удержание чужого имущества. И я верну.

— Кому?

Лида посмотрела на сапожок.

— Владельцу.

— Которого ты не знаешь.

— Найду.

— Как нашла владельца часов?

Соня резко выпрямилась. Зоя Петровна сразу подняла ладонь.

— Это не вам, милая. Это ей.

— Но часы мои, — сказала Соня. — Значит, и мне.

Зоя Петровна кивнула, принимая замечание.

— Верно. Простите.

Она умела извиняться без уменьшительных оговорок, и от этого Лида разозлилась ещё сильнее. С матерью Зоя спорила годами, но их ссоры явно подчинялись правилам, которых Лида не знала.

— Почему вы не забрали чашку раньше? — спросила Лида.

Зоя Петровна провела ладонью по трещине. Склейка была старой, клей пожелтел, по краю не хватало крошечного осколка.

— Потому что Вера обещала переделать.

— Когда?

— Весной.

— Вы принесли её весной этого года?

— Нет. Семь лет назад.

Соня тихо сказала:

— Семь?

— Я не торопила. Чашка стояла у меня в шкафу тридцать лет, могла постоять у Веры.

— Семь лет — не ремонт, — сказала Лида.

— Я знаю.

— Тогда зачем оставили?

— Она попросила.

— Для чего?

— Сказала, что сначала должна найти одну женщину.

Соня побледнела.

— Мою мать?

Зоя Петровна посмотрела на неё долго и без прежней колкости.

— Наверное. Имени она не сказала.

— Вы знали, что чашка была у нас?

— Знала, что когда-то отдала её Галине. Не знала, осталась ли она у неё.

— Вы отдали её моей матери?

— Да.

— Почему?

Зоя Петровна взялась за ручку чашки и на этот раз притянула её к себе.

— Потому что она ухаживала за моей матерью, когда я не могла. А потом мы обе решили, что каждая сделала больше другой. Плохой был разговор. Очень подробный, чтобы ни у кого не осталось шанса простить по недоразумению.

— Мама говорила, что чашка досталась ей после смерти пациентки.

— Так и было. Я сама отдала.

— Но потом захотели назад?

— Через много лет. Когда Галины уже не стало. Вера сказала, что вещь принадлежит тебе, пока ты сама не решишь иначе. Поэтому чашка стояла здесь семь лет.

Лида посмотрела на второй номер в перечне. `116/д`. Если буква означала «другой», «долг» или «договор», Вера не записала расшифровку рядом. Но теперь становилось ясно: мать не просто откладывала ремонт. Она удерживала чашку между двумя женщинами, ни одной не дав окончательного ответа.

— Вы обвиняете её в том, на что сами согласились, — сказала Лида.

— Да.

Прямота ответа остановила её.

— Я оставила чашку, — продолжила Зоя Петровна. — Вера оставила её на полке. Мы обе называли это ожиданием подходящего времени. Галина умерла, потом Вера. Подходящее время оказалось очень терпеливым: пережило всех, кроме нас с Соней.

Соня стояла неподвижно.

— Вы могли найти меня.

— Могла.

— Почему не нашли?

— Боялась, что ты скажешь: мама была права, а я нет. Ещё сильнее боялась, что скажешь обратное и отдашь чашку из жалости.

— А теперь чего хотите?

Зоя Петровна разжала пальцы на ручке.

— Теперь хочу не отвечать за тебя.

Она подвинула чашку к середине стола. Не к себе и не к Соне.

Лида отвернулась к картотеке. Влажная ткань потемнела. Она сменила прокладки, осторожно отделила ещё две карточки. На первой сохранился номер `116`, фамилия Зои Петровны и запись о чашке. В нижнем углу, почти смытом водой, проступала косая черта. Лида направила фонарь сбоку. После черты стояла буква `д`, написанная поверх более бледного номера.

Вторая карточка была меньше обычной и из другой бумаги. На ней не было фамилии владельца, только: `116/д`, «красный, левый, р. 28», дата приёмки и одна строка: «К. С. — только лично». Дата была поставлена восемь месяцев назад.

— Вот, — сказала Лида.

Соня и Зоя Петровна наклонились одновременно.

— Левый, — прочитала Соня. — Значит, второй существует.

— Или существовал, — сказала Зоя Петровна.

— К. С. — человек, которому мать собиралась выдать сапожок лично, — сказала Лида. — Не обязательно владелец. Но карточки образуют пару.

— И это второй учёт, — сказала Соня.

Лида не ответила. Слова звучали слишком большими для двух размокших листков, но отрицать было нечего. Основной номер принадлежал вещи и заказчику. Дробный — другой вещи и человеку, которому Вера по какой-то причине хотела её показать или вернуть. Таких строк на найденном перечне было семнадцать.

— Семнадцать чужих утрат, — произнесла Зоя Петровна.

— Семнадцать записей.

— Ты будешь исправлять меня до самой правды?

— Если понадобится.

Зоя Петровна неожиданно улыбнулась.

— Вот теперь голос твой.

Лида взяла телефон. Было уже больше десяти вечера, но на визитке Артёма Серова значился личный номер. Она набрала сообщение, не раскрывая чужих имён: «В мастерской найдена детская вещь с инициалами К. С. и отдельной карточкой Веры Воронцовой. Возможно, она связана с вашей семьёй. Прошу подтвердить, есть ли у вас дочь или родственница с такими инициалами и теряла ли она левый красный сапожок 28 размера. Вещь никому не передаётся до установления владельца».

Перечитала и показала Соне.

— Почему мне? — спросила та.

— Чтобы потом никто не сказал, что я написала другое.

— Это не делает меня свидетелем истины.

— Только свидетелем текста.

Соня кивнула. Лида отправила сообщение.

Ответ появился, когда экран ещё светился.

«У меня две дочери. Кира и Маша. Сапожки Маши сдавали Вере на замену крючков прошлой зимой. Пару не забрали после больницы. Завтра в 9:00 приеду сам. Ничего Кире не выдавайте».

В комнате никто не заговорил сразу.

— Кира Серова, — сказала Соня. — Значит, буквы её.

— Он написал, что сапожки Маши, — ответила Лида.

— А выдать велено Кире, — сказала Зоя Петровна.

Лида увеличила сообщение. «После больницы» могло означать что угодно — от простого обследования до события, о котором нельзя спрашивать у посторонних. И последняя фраза была требованием отца, но не доказательством права решать за обеих дочерей.

— В девять будет поздно, — сказала Соня. — Макс должен прийти в восемь тридцать.

— Поэтому я буду здесь раньше.

Лида написала Серову: «В 8:30 уже назначена встреча по другой ошибочной выдаче. В 9:00 возможно. Привезите, пожалуйста, квитанцию или фотографию пары и документ, подтверждающий получение заказа. До выяснения вещь останется в мастерской».

На этот раз ответа не было.

Зоя Петровна завернула сапожок в сухую ткань.

— Не в тот свёрток, — сказала Лида.

— Я не уношу. Укрываю. Он всю ночь под лампой простоял.

— Коже всё равно.

— А мне нет.

Лида позволила ей закончить. Потом подписала чистый пакет: `116/д. Красный левый сапожок. До установления владельца не выдавать`. Рядом положила карточку в прозрачной папке и записала время обнаружения.

Соня надела плащ.

— Чашку оставим здесь?

Зоя Петровна посмотрела на неё.

— Если хочешь.

— Я спрашиваю, чего хотите вы.

— Забрать домой и поставить в шкаф. А потом каждый день думать, что она должна была остаться у тебя. Поэтому пусть пока здесь.

— Я хочу услышать остальное. Про маму и вашу ссору.

— Услышишь.

— Не через семь лет.

— Завтра после часов.

Соня повернулась к Лиде.

— Я приду в восемь двадцать.

— Хорошо.

— Если Макс не появится, ждём пять минут и звоним. Не час, не до обеда.

— Согласна.

— И сапожок не показывайте Серову без Киры.

— Я не могу обещать этого. Возможно, вещь принадлежит его младшей дочери, а Кира несовершеннолетняя.

— Тогда хотя бы не отдавайте только потому, что он велел.

— Этого я и так не сделаю.

Соня задержалась у двери.

— Сегодня вы тоже говорили, что часы нельзя удерживать. Но они у Макса.

— Поэтому завтра я буду точнее.

Соня вышла.

Зоя Петровна не двинулась с места. Она ждала, пока шаги стихнут на лестнице, потом достала из кармана старую фотографию. На снимке у входа в этот дом стояли две девочки. Старшая щурилась от солнца, младшая держалась за косяк. На ней были красные сапоги, слишком большие и потому смятые у щиколоток.

— Вы всё-таки знали, — сказала Лида.

— Я знала, что похожи.

— Почему не показали сразу?

— Потому что девочка на фотографии умерла двадцать лет назад. А сапожок твоей матери принесли восемь месяцев назад. Я хотела понять, что именно обвиняю её в хранении: старую вещь или старую боль в новой паре.

Лида взяла фотографию за края. На обороте Вера написала: «Громовы. Перед расселением». Никаких иных пометок не было.

— Даша умерла после переезда?

— Через год. Болела давно. Марина поэтому и согласилась на окраину: там квартира была сухая. Не помогло.

— Сапожки Маши Серовой не могут принадлежать Даше.

— Я вижу.

— Тогда зачем фотография?

— Спроси у Веры.

— Она умерла.

— Вот за это я на неё и сердита больше всего.

Зоя Петровна забрала снимок, но Лида удержала край.

— Оставьте до утра. Я сделаю копию и верну.

— Зачем?

— На обороте почерк матери. Фотография могла быть частью второго учёта.

Зоя Петровна отпустила.

— Запиши, что взяла.

Лида записала. Два экземпляра, время, описание, подписи. После истории с часами бумага уже не казалась избыточной.

Когда Зоя Петровна ушла, мастерская стала тесной от молчания. На верстаке лежали две карточки с одним основным номером, список семнадцати соответствий, латунный ключ и фотография девочек у двери. В пакете стоял левый сапожок Маши Серовой, помеченный инициалами её старшей сестры. Голубая чашка ждала разговора двух живых женщин. Где-то у Макса тикали часы Сони.

Лида достала чемодан из-под вешалки. Утренний поезд она уже не успевала: встреча в восемь тридцать, Серов в девять, а следующий уходил после полудня. Можно было уехать на нём. Можно было передать ключи агенту и разбираться по телефону. Ещё утром это называлось бы разумным планом.

Она вынула из чемодана рабочие брюки, свитер и зарядное устройство. Остальные вещи оставила внутри.

Потом открыла журнал и выписала все семнадцать двойных номеров на отдельный лист. Напротив `116/д` написала: «красный левый сапожок, Маша Серова; К. С. — только лично; связь с фото Громовых не установлена». Ни слова «утрата». Ни слова «обещание». Пока только то, что можно доказать.

Внизу списка она добавила время следующей проверки: семь утра. Латунный ключ не подходил ни к одному ящику картотеки. На его бородке была свежая царапина, а к кольцу прилип крошечный клочок серой бумаги.

Лида подняла глаза на шкаф с квитанциями.

В мастерской существовал второй учёт. Значит, где-то должно было существовать и место, для которого Вера оставила ключ.

Глава 4. Пустой футляр

В семь двадцать утра мастерская пахла мокрым кирпичом, кофе и сапожным кремом, которого здесь никогда не держали. Лида открыла дверь со двора, поставила чайник и сразу увидела пакет с красным сапожком. Ночью он не изменился, но записка на нём словно стала строже: «До установления владельца не выдавать».

За окном дворник сгребал листья в тёмные кучи. Каждый взмах метлы открывал мокрый асфальт и тут же оставлял на нём новую россыпь. Лида включила настольную лампу, сняла со стены календарь заказов и перечитала утренний порядок: в восемь двадцать Соня, в восемь тридцать Макс, в девять Артём Серов. В семь часов она собиралась проверить шкаф с квитанциями. Вместо этого уже десять минут смотрела на латунный ключ.

Ключ не подходил к ящикам картотеки. Ночью Лида проверила их дважды. Теперь она попробовала шкаф под лестницей, старый кассовый ящик и плоский ларец, где Вера держала образцы шпона. Ничего. Серый клочок у кольца размок от её пальцев и оказался не бумагой, а войлоком.

В половине восьмого за дверью коротко поскреблись.

— Закрыто, — сказала Лида, не поднимая головы.

— Я вижу. Поэтому и не стучу громко.

На пороге стояла девочка лет шестнадцати в зелёной куртке. Тёмные волосы были убраны под капюшон, на шнурке у шеи висел один беспроводной наушник. Второй она держала в ладони вместе с квитанцией.

— Кира Серова?

— Если папа звонил, меня здесь нет.

Лида открыла дверь шире, но с прохода не отошла.

— Он написал. Придёт в девять.

— Тогда у нас час двадцать.

— На что?

Кира посмотрела мимо неё, на полки, будто мастерская могла ответить безопаснее.

— Забрать Машин сапог. И сказать вам, что вы вчера отдали мне не его.

Она протянула квитанцию. Номер `116/д` совпадал с карточкой, подпись внизу была Артёма Серова. В графе заказа значилось: «Замена двух крючков, укрепление задника, детские сапоги красные, пара». Лида не взяла бумагу сразу.

— Где вещь, которую вы получили?

— Дома.

— Почему не принесли?

— Потому что папа проверяет мой рюкзак, когда думает, что я что-то скрываю.

— А вы скрываете?

— Да.

Ответ прозвучал без вызова. Кира просто сообщила обстоятельство, как температуру на улице.

Лида впустила её и закрыла дверь. На верстаке лежал пакет. Кира узнала сапожок ещё до того, как Лида развернула ткань.

— Левый, — сказала она. — У Маши потерялся левый.

— Он не потерялся. Его не забрали после ремонта.

— Для Маши это одно и то же.

Кира провела пальцем над новым крючком, не касаясь кожи.

— Можно?

— Смотреть можно. Выдавать буду владельцу или законному представителю после проверки.

— Я сестра.

— Несовершеннолетняя сестра.

— А папа — совершеннолетний человек, который велел вам ничего мне не отдавать. Очень удобно устроено.

Лида убрала сапожок обратно в ткань.

— Удобство здесь ни при чём. Я уже ошиблась четыре раза за один день. Пятой ошибки не будет.

— Значит, футляр останется у меня?

— Какой футляр?

Кира поняла, что сказала лишнее. Она отвернулась к окну. По стеклу тянулась тонкая трещина, заклеенная прозрачной полосой. Девочка ногтем подцепила край старой наклейки на подоконнике, но Лида сказала: