Мастерская возвращённых вещей

— А потом?

— Потом решит тот, кому она принадлежит. То есть вы.

Он кивнул. Лида вернула ему часы только после того, как Соня ещё раз подтвердила добровольную передачу на вечер. Макс ушёл с коробкой, которую нёс осторожнее, чем вчера.

В девять сорок Лида дозвонилась до Ирины Борисовны. Директор подтвердила: акт №73 существовал, три футляра передали в городской центр, чёрный числился пустым. Когда Лида назвала признаки, женщина замолчала, потом призналась, что карточку временной выдачи скрипки номер четырнадцать действительно положила под отставшую подкладку, чтобы она не потерялась.

— Это плохой способ хранения документа, — сказала Лида.

— Знаю. Вчера всё делалось одновременно.

— Именно поэтому нужен хороший способ.

Директор пообещала отправить копию акта и запросить на складе фотографию футляра. Через двадцать минут пришли оба файла. На снимке со склада чёрный футляр лежал на стеллаже с биркой `Акт 73, позиция 19, пустой`. Светлый овал от снятой наклейки совпадал. Оба замка были опечатаны бумажной лентой центра.

Лида распечатала подтверждение и подшила к карточке ошибочной выдачи. В журнале написала: `Футляр установлен. Собственник — музыкальная школа. Передан на временное хранение по акту №73. Возврат в мастерскую не требуется; претензий по состоянию школа не заявила`. Ни слова о том, что Кира оказалась права бояться. Ни слова о том, что Артём оказался прав насчёт скрипки. Только действия и подтверждения.

Соня всё это время сидела у окна и проверяла ученические тетради. Когда Лида закончила, она закрыла красную ручку.

— Ты вернула сапожок, нашла футляр и никого не спасла против воли, — сказала она. — Неплохое утро.

— Кира вынесла чужую вещь. Артём говорил ей половинами фраз. Директор спрятала документ под подкладку. Я отдала футляр не тому человеку. Это называется «неплохое»?

— Иногда неплохое — это когда после четырёх ошибок не делают пятую.

Лида посмотрела на пустое место, где стоял пакет с сапожком. На верстаке осталась карточка `К. С. — только лично`. Право Киры на объяснение было ясным, но объяснения пока не существовало.

Она перевернула карточку. Внизу, под строкой, которую вчера приняли за черту, проступали продавленные буквы. Лида подложила лист сбоку и направила лампу почти параллельно бумаге. Читать чужую запись по вмятинам было бы тем же нарушением, против которого она только что выступала. Она остановилась на первом различимом слове и накрыла карточку чистым конвертом.

— Что там? — спросила Соня.

— Не знаю.

— Уже лучше, чем вчера.

Лида подписала конверт: `Кире Серовой. Передать лично после подтверждения содержания и права адресата`. Потом убрала его в металлический шкаф.

Латунный ключ всё ещё лежал рядом. Серый войлок у кольца был такого же цвета, как обивка внутри шкафа, но замок не подошёл. Лида провела пальцем по кромке и заметила в нижней стенке круглое отверстие, слишком маленькое для обычного ключа. Рядом темнела царапина — свежая, как на бородке ключа.

Она опустилась на колени. Отверстие оказалось не замком, а винтом с полой головкой. Латунный ключ входил в неё обратным концом, кольцом вперёд. Лида повернула. Внутри шкафа щёлкнула пружина, и задняя стенка отступила на толщину пальца.

Соня встала.

— Открывать будем?

Лида вспомнила пустой футляр, в котором всё-таки лежал документ; красный сапожок, который принадлежал одному ребёнку, а обещание — другому; часы, ушедшие к Максу и вернувшиеся по его воле.

— Сначала запишем, как нашли, — сказала она.

Она поставила время, описала ключ, отверстие и положение скрытой панели. Соня расписалась свидетелем. Только после этого Лида потянула стенку на себя.

За ней лежала узкая стопка карточек, перевязанная серой лентой, и конверт с её собственным именем.

Глава 5. Срок выселения

Конверт был заклеен не клеем, а узкой полоской синей бумаги. Вера пользовалась такими полосками для пробных выкрасок: ставила дату, номер состава и прикрепляла к банке, чтобы через неделю проверить, не ушёл ли цвет. На этой полоске не было ни даты, ни номера. Только матовый ультрамарин, потемневший по краям от пальцев.

Лида положила конверт на верстак и не притронулась к нему.

Соня стояла у открытого шкафа. За снятой задней стенкой виднелась неглубокая ниша, выкрашенная той же серой эмалью, что и металл. Семнадцать карточек лежали ровной стопкой под лентой. На верхней проступал дробный номер, но имя закрывал узел.

— Ты ведь откроешь? — спросила Соня.

— Сначала опишу находку.

— Ты уже описала.

— Тогда сначала закрою шкаф.

Лида вернула панель на место, не защёлкивая, и заперла внешнюю дверцу обычным ключом. Латунный ключ завернула в чистую тряпку и убрала в ящик стола. Конверт остался снаружи. Прятать письмо с собственным именем от самой себя было бы слишком похоже на Веру.

Она провела ногтем по синей полоске.

В дверь постучали три раза — не посетительски, а так, будто заранее знали, что заперто.

На пороге стоял Артём Серов. Сапожка при нём уже не было. Вместо пакета он держал прозрачную папку с бумагами, и оттого казался не отцом, которого только что вынудили объясняться с дочерью, а человеком, вернувшимся выполнить пункт рабочего списка.

— Кира дома, — сказал он прежде, чем Лида успела спросить. — С Машей. Сапог отдал лично.

— Хорошо.

— Можно войти?

Лида отступила. Соня не собрала тетради и не сделала вид, что торопится. Артём заметил её, коротко поздоровался и положил папку на свободный край верстака.

— Я принёс уведомление. Хотел вручить вчера, но решил не смешивать это с похоронами.

— А сегодня с чужим сапогом смешивать можно?

— Сегодня я пришёл за сапогом как отец, а вернулся как представитель покупателя. Эти роли вам не нравятся одинаково, но документы от этого не исчезнут.

Он говорил без нажима, и именно это раздражало сильнее заготовленной угрозы. Лида вытерла ладони о фартук, хотя они были чистыми, вынула лист из папки и прочитала заголовок.

`Уведомление о прекращении допуска в помещение в связи с подготовкой аварийного здания к расселению и передаче строительной площадки`.

Ниже стояли кадастровый номер, адрес, дата заключения межведомственной комиссии и ссылка на соглашение, которое Вера подписала пять месяцев назад. Лида нашла материнскую фамилию дважды: в строке собственника доли и в приложении о добровольном освобождении помещения. Срок — шесть недель. Последний день приходился на девятое октября.

— Слишком быстро, — сказала она.

— Соглашение подписано весной. Шесть недель отсчитываются не с решения об аварийности, а с уведомления о закрытии сделки. Этот срок там указан.

— Я не видела соглашения.

— Вы не были стороной.

— Я наследница.

— Поэтому получаете уведомление и копию. До оформления наследства деньги останутся на защищённом счёте. Нотариус подтвердит порядок. Если захотите оспаривать — это ваше право.

Лида перелистнула приложение. Копия была хорошей: подпись Веры видна до мелкой петли в букве `р`. Свою фамилию мать писала широко, будто ей заранее не хватало строки. Рядом стояла дата, когда Вера по телефону сказала, что просто ходила в поликлинику.

— Кто признал дом аварийным?

Артём назвал комиссию и протянул ещё один лист.

— Заключение обследования. Полная версия на сто восемьдесят страниц, могу прислать. Здесь выводы: просадка угловой стены, коррозия связей, замачивание фундамента. Вчерашняя протечка не причина, а один из симптомов.

— И вы случайно оказались покупателем всего квартала.

— Не случайно. Мы вошли в проект после первых обследований. Людям нужны деньги на переезд, городу — тот, кто возьмёт на себя демонтаж. Я на этом заработаю. Это не делает трещины нарисованными.

Соня поднялась из-за стола.

— В школе тоже аварийное крыло. Вы всё в городе успеваете купить?

— Школу я не покупаю. Подрядчик по обследованию тот же, потому что у города рамочный договор.

— Удобно.

— Удобство не доказательство сговора.

— А неудобство людей почему-то всегда доказательство необходимости.

Лида положила листы на стол.

— Соня, подожди.

Та сжала губы, но села. Артём не выглядел победителем. Он придвинул папку ближе к Лиде и раскрыл на последней странице соглашения.

— Здесь перечень того, что входит в выплату. Доля в здании, право пользования двором, компенсация за досрочное освобождение. Оборудование и вещи не входят. Их нужно вывезти.

— За шесть недель.

— Да.

— Здесь работы на полгода.

— Если разбирать каждую банку и каждую доску — возможно. Если нанять перевозчиков и склад — три дня.

Лида посмотрела на стеллажи. В верхнем ряду лежали заготовки, которые Вера называла короткими именами: ясень, груша, красное. В нижнем — коробки с петлями, замками и ручками, рассортированными не по материалу, а по тому, что они должны были пережить: сундук, окно, детская, улица. Ни один перевозчик не поймёт этой системы. Лида и сама понимала её лишь наполовину.

— Я предлагаю отдельную выплату, — продолжил Артём. — За освобождение мастерской в течение десяти дней. Сумма здесь.

Он вынул страницу с цифрой. Лида сначала решила, что ошиблась разрядом, и перечитала. Денег хватило бы оплатить переезд, снять жильё в Казани на год и не соглашаться на первую попавшуюся работу. Внизу мелко было напечатано, что получатель отказывается от требований, связанных с сохранением хозяйственных построек, внутренней отделки и неотделимых улучшений.

— Вы покупаете не скорость, — сказала она. — Вы покупаете моё молчание о том, что здесь останется.

— Я покупаю определённость. Если вы оставите печь, вытяжку и встроенные шкафы, потом не сможете заявить, что мы уничтожили ценное имущество. Всё, что можете унести, уносите. Всё, что нельзя унести без повреждения здания, перечисляем сейчас.

— А скрытая ниша считается улучшением?

Соня посмотрела на Лиду. Артём — на металлический шкаф.

— Если шкаф движимый, забирайте целиком.

— Даже если он был частью мастерской до оформления документов?

— Тем более. Мне не нужен ваш шкаф.

Ответ оказался настолько будничным, что подозрение не успело найти опору. Артём не знал о карточках — или умел не показывать. Лида подвинула предложение обратно.

— Мне нужно проверить документы.

— Проверьте. У нотариуса, у юриста, в городской базе. Не у соседей во дворе.

— А срок предложения?

— До вечера пятницы. Потом подрядчик начнёт формировать график доступа, и десятидневное освобождение перестанет иметь для нас прежнюю ценность.

— Сегодня среда.

— Да.

— Очень щедро.

— Лида, я не рассчитываю, что вы мне поверите. Я рассчитываю, что вы проверите.

Он впервые назвал её по имени без отчества. Вера тоже переходила на имя, когда хотела выдать приказ за заботу.

— Вы вчера сказали Кире, что школа может потерять оркестр, — произнесла Лида. — Сегодня говорите мне, что мастерскую можно перевезти за три дня. У вас всё обратимо, пока это чужая жизнь.

Артём снял очки, протёр их краем рубашки и снова надел.

— Нет. Именно поэтому я пришёл сам. Дом не обратим. Его нельзя сделать безопасным красивой вывеской и хорошими воспоминаниями. Школу можно отремонтировать, занятия можно перенести. Оркестр может не пережить год в разных помещениях — я сказал дочери правду, хотя сказал плохо. Мастерскую можно открыть в другом месте, если вам нужна мастерская. Но вы собирались её закрыть ещё до того, как узнали о сроке.

Соня перестала листать тетрадь.

Лида почувствовала, как внутри поднимается готовый ответ, и не дала ему выйти. Артём не мог знать о вакансии в Казани от городских документов. Значит, Вера сказала. Или Кира услышала. Или сама Лида говорила об этом Нике во дворе, а в старом квартале любое намерение успевало стать общей собственностью прежде, чем человек принимал решение.

— Откуда вы знаете?

— Вера просила включить в расчёт ускоренную выплату. Сказала, что дочь не останется и ей нельзя оставлять хвосты.

На конверте синяя полоска казалась теперь не печатью, а насмешкой.

— Когда?

— В мае. При подписании.

— Она уже знала, что больна?

— Я не спрашивал о диагнозе. Она выглядела уставшей.

— И вы дали ей подписать сто восемьдесят страниц обследования?

— Ей дали соглашение на двенадцати. Был нотариус. Вера привела Нину Андреевну из соседнего дома как свидетеля. Запись встречи сохранилась. Если вы предполагаете давление, я предоставлю её вашему юристу.

Каждая его фраза закрывала удобный выход. Нельзя было объявить подпись поддельной, сделку тайной, дом крепким, а Серова — человеком, который явился за мастерской с пустыми руками. Он принёс слишком много бумаги и не потребовал поверить ни одному слову без проверки.

Лида взяла уведомление.

— Я подпишу только получение копии, не согласие.

— Именно так и написано в строке.

Она прочла строку полностью. Потом ещё раз. Поставила дату и время, рядом приписала: `Копию получила, содержание и расчёт выплаты требуют проверки`. Артём не возразил и отдал ей второй экземпляр.

— До девятого октября доступ сохраняется? — спросила она.

— Пока помещение не будет признано требующим немедленного закрытия. Не ходите в заднюю кладовую после дождя. Там усилилась трещина.

— Вы уже были в кладовой?

— Инженер был. Вера его впустила.

— Она и это скрыла.

— Возможно, она выбирала момент сказать.

— Мёртвым очень удобно выбирать момент бесконечно.

Артём помолчал.

— Моя жена тоже так делала, — сказал он. — Оставляла разговор на день, когда будет достаточно сил у всех. Такого дня не случилось.

Он закрыл папку. Сочувствие в его голосе не просило ответа, и от этого Лиде стало не легче.

— В пятницу я позвоню, — сказал он. — Если откажетесь от отдельной выплаты, основной порядок не изменится. Если найдёте нарушение — присылайте письменно.

— А если я найду вещь, которая принадлежит вашей семье?

Он посмотрел на карточку Киры, запечатанную Лидой в чистый конверт.

— Сначала сообщите мне.

— Если владелец несовершеннолетний, я сообщу законному представителю о самой вещи. Личное объяснение передам с учётом её безопасности и права знать, что оно существует.

— Вы за одно утро придумали собственный кодекс?

— Нет. За одно утро я поняла, зачем обычные правила нужны людям, которые уверены в своих добрых намерениях.

Артём принял удар без усмешки.

— Тогда применяйте их и к Вере.

Он ушёл. Колокольчик над дверью звякнул один раз, хотя обычно дребезжал до тех пор, пока створка не встанет на место. Соня подошла к окну и дождалась, когда тёмное пальто исчезнет за калиткой.

— Я могу позвонить знакомой в юридическую консультацию, — сказала она.

— Позвони. Спроси, сможет ли она сегодня посмотреть соглашение и уведомление. Только копии, без пересылки паспортных данных.

— А ты?

Лида взяла конверт Веры.

— А я перестану выбирать удобный момент.

Синяя полоска оторвалась ровно до середины, потом повела за собой верхний слой бумаги. Лида поддела её ножом для конвертов, которым Вера разрезала старые лекала. Внутри лежал один лист, сложенный вчетверо, и маленькая фотография.

На снимке Лида стояла перед мастерской лет в девять. Она держала табурет вверх ножками, будто собиралась надеть его на голову. Вера сидела на ступеньке, смеялась и закрывала лицо ладонью. За их спинами ещё не было металлической вывески, только написанное мелом слово `РЕМОНТ`, у которого дождь смыл половину буквы `М`.

Письмо начиналось без обращения.

`Если ты это читаешь, значит, нашла не там, где я велела искать.`

Лида отложила лист.

— Даже сейчас командует? — спросила Соня.

— Даже сейчас уверена, что я всё сделаю неправильно.

— Или знает, что ты не станешь искать там, где велели.

Лида снова подняла письмо.

Почерк к концу строк становился мельче.

`В шкафу карточки не на вещи. На обещания. Не все мои и не все хорошие. Я записывала, кому должна была сказать, отдать, признать или вернуть возможность решить. Сначала думала, что так не забуду. Потом стала думать, что, если правильно расставлю людей, они скажут друг другу нужное. Это была гордыня, хотя я называла её заботой.`

Ниже шёл перечёркнутый абзац. Вера провела по нему чёрной ручкой столько раз, что бумага истончилась, но несколько слов всё равно читались: `твой отец`, `подпись`, `Серов`.

Лида перестала дышать на середине вдоха.

— Что там?

Она передала Соне лист, не объясняя. Та прочла видимые строки и вернула.

— Не пытайся угадывать зачёркнутое.

— Она оставила его достаточно видимым.

— Это не делает догадку фактом.

Лида вспомнила собственные слова Кире и разозлилась на Соню за точность.

Письмо продолжалось:

`Я согласилась на продажу. Дом плох, Лида. Не воюй за стены ради меня. Я хотела оставить тебе деньги и чистый выход, но снова решила за тебя. Поэтому карточки не поручение. Ты никому ничего не должна. Если будешь закрывать мастерскую, верни вещи владельцам по журналу. Вторые имена можешь сжечь. Но четыре записи я испортила сама в последние дни. Там люди уже получили не своё или не получили ничего. Исправь только порядок выдачи, если успеешь. Не исправляй людей.`

Под этим Вера написала четыре основных номера: `43`, `88`, `116`, `214`. Часы, чашка, сапожки, футляр.

`Соглашение у Нины Андреевны, копия в зелёной папке под тканями. Я не сказала про него, потому что боялась, что ты останешься из упрямства. Это не оправдание.`

Последняя строка стояла отдельно.

`Тебе можно уехать не потому, что всё закончено, а потому, что это твоя жизнь.`

Подписи не было.

Соня дочитала через её плечо.

— Она не просит тебя оставаться.

— Она просит исправить четыре заказа.

— Пишет: если успеешь.

— Это Верино «если». Оно всегда означало «ты же не бросишь».

— А последнее предложение?

— Разрешение, которого я не просила.

Лида сложила письмо по прежним сгибам, но не убрала в конверт. В зачёркнутом абзаце чернила блестели иначе, чем в основном тексте. Возможно, Вера перечеркнула его позже. Возможно, в тот же день. Возможно, имя Серова относилось к Артёму, его отцу или вовсе к документу о сапожках. Любая версия обещала удобного виноватого, и ни одна пока не выдерживала записи в журнале.

Она открыла шкаф, вынула скрытую стопку и развязала серую ленту.

Карточки были тоньше заказных. На каждой стояли основной номер, дробный номер с буквой, имя и одна фраза. Некоторые фразы выглядели поручениями: `спросить, хочет ли забрать`; `признать, что склейка была до падения`; `не отдавать без разговора`. Другие — чужими обрывками: `обещал прийти после ледохода`; `не знала про больницу`; `подпись видел только один человек`.

Даты шли не по порядку. Самая ранняя была семилетней давности, самая поздняя — за день до смерти Веры.

— Она работала с этим до конца, — сказала Соня.

— Или перекладывала карточки, чтобы я так подумала.

— Зачем?

— Чтобы я осталась и расследовала её жизнь вместо своей.

Соня взяла верхнюю карточку двумя пальцами, не переворачивая.

— Ты можешь не расследовать. Но четыре вещи уже у людей.

Лида разложила карточки по номерам. Для четырёх ошибочных заказов нашлись вторые записи.

`43/с — Максим Лавров. Не подтверждать отца часами. Сначала спросить Соню о ремонте.`

`88/з — Софья Белова. Зоя должна решить сама. Не заменять разговор подарком.`

`116/д — Кира Серова. Сапоги не доказательство. Сказать про подпись только лично.`

`214/м — Соня Белова. Футляр пуст не после школы. Спросить, готова ли назвать того, кто вынес скрипку.`

Соня побледнела.

— Дай мне эту карточку.

— Она относится к твоему футляру, но это запись Веры. Я покажу полностью, не отдам единственный экземпляр до копирования.

— Я имею право знать.

— Да.

Лида развернула карточку к ней. Соня прочла дважды.

— Я не выносила скрипку.

— Тут не написано, что ты вынесла.

— Вера знала, что она исчезла не в школе.

— Похоже на то.

— И молчала семь лет.

— Дата карточки — прошлый четверг.

— Значит, молчала семь лет и записала в четверг.

Соня встала. Стул ударился о стену.

— Я заберу футляр со склада сегодня.

— Он принадлежит школе по их учёту.

— Нет. Такой футляр принадлежал моей матери. Она отнесла его Вере после того, как пропала скрипка.

— Тогда нужно доказать, что это тот же футляр, и решить вопрос со школой. Немедленный возврат не означает, что я могу отнять вещь у третьего лица по твоему слову.

— Ты только что обещала не исправлять людей. Поздравляю, продержалась минуту.

Соня схватила сумку и тетради. У двери остановилась, будто ждала, что Лида окликнет её другим голосом — не Вериным, не голосом журнала и правил. Лида не нашла такого голоса вовремя.

— Пришли контакт юриста, — сказала она.

— Конечно. Бумаги прежде людей.

— Бумаги нужны, когда люди помнят одно и то же по-разному.

— А иногда человек просто хочет, чтобы ему поверили до справки.

Дверь закрылась. Колокольчик задребезжал долго и неровно.

Лида осталась среди двух систем учёта. В основном журнале были владельцы, состояние вещей, стоимость работы. На тонких карточках — люди, которых Вера назначила адресатами объяснений. Один порядок можно было проверить квитанцией. Второй существовал потому, что мать решила: чужая боль даёт ей право выбрать время и место разговора.

На стене висел календарь. До пятницы оставалось два дня. До освобождения мастерской — шесть недель. До поезда в Казань, билет на который Лида так и не вернула, — четыре дня.

Она перевернула уведомление и на чистой стороне написала:

`Три дня.`

Ниже — четыре номера и действия.

`43 — подтвердить право Сони на часы; дать Максу выбор после разговора.`

`88 — встреча Зои и Сони; чашка возвращается по решению Зои.`

`116 — найти правый сапожок; сообщить Кире о записи без догадок о подписи.`

`214 — установить происхождение футляра и судьбу скрипки; не спорить со школьным актом без доказательств.`

Она позвонила Соне. Та сбросила. Лида не стала звонить второй раз и отправила фотографию карточки `214/м` целиком, рядом положив линейку и лист с датой съёмки. Под снимком написала: `Ты имеешь право на копию. Я не стану обращаться в школу без тебя. Когда будешь готова, начнём с того, что ты помнишь.`

Потом позвонила Максу. Он ответил на фоне ветра.

— Часы у вас?

— У меня. Я ничего не открывал.

— Сегодня в шесть принесите их. Соня должна решить, забирает ли их немедленно. Если разрешит оставить ещё на срок, это будет её решение, не моё.

— Что-то случилось?

— Нашлась запись Веры. Она предупреждает не принимать часы за доказательство связи с вашим отцом.

Долгая пауза поглотила шум улицы.

— А я и не принимаю, — сказал Макс.

— Вчера принимали.

— Вчера я хотел принять.

— Сегодня в шесть.

— Буду.

Зое Петровне Лида дозвонилась с третьего раза. Та выслушала приглашение и спросила только, будет ли Соня.

— Я не могу обещать за неё.

— Тогда не назначай за меня разговор, девочка.

— Вы можете забрать чашку без разговора.

— Могу. А хочу — ещё не знаю. Позвони после обеда.

Третьим звонком должна была стать Кира, но Лида остановилась на имени в журнале. Несовершеннолетней нельзя было устраивать тайную встречу в обход отца лишь потому, что Вера написала `только лично`. Она набрала Артёма.

— Я нашла запись, связанную с Кирой и сапожками, — сказала Лида. — Там упоминается подпись, но нет объяснения, чья и на чём. Я хочу сообщить Кире о существовании записи при вас, не передавая ей непроверенную догадку.

— Вы открыли тайник?

Значит, он заметил шкаф внимательнее, чем показал.

— Да.

— Что ещё там о моей семье?

— Пока только эта карточка. Другие записи я не буду пересказывать без основания.

— Сегодня в семь.

— В мастерской.

— У нас дома.

— В нейтральном месте. Здесь или во дворе школы, если Кира выберет школу.

Артём шумно выдохнул.

— Я спрошу её.

— И ещё. Я не принимаю решение по вашей выплате до проверки. Но мастерскую закрою.

— В десятидневный срок?

— Четыре ошибочных возврата исправлю за три дня. После этого прекращу приём заказов и начну вывоз. Точную дату освобождения сообщу письменно.

— Три дня — ваше решение или последнее поручение Веры?

Лида посмотрела на письмо.

— Моё ограничение. Вера оставила мне достаточно дел на всю жизнь. Я выбираю четыре, потому что они уже задели живых людей.

— Тогда зафиксируйте это письмом.

— Зафиксирую.

Она положила трубку и написала уведомление о прекращении приёма заказов. Без объяснений про аварийность, тайник и семейную продажу. `Мастерская принимает заявления по ранее сданным вещам до субботы, 18:00. Новые работы не принимаются. О дате окончательного освобождения помещения будет сообщено отдельно.`