Замурованная

За оградой кто-то окликнул Мэйбл по имени. Она вздрогнула.

— Хамо?

— Мальчишка с верхнего двора. Но скоро будет и Хамо.

— Иди через огороды.

— Я пришла не только за землёй, сестра.

Алис ждала.

— Если клерки спросят, почему я молчала шесть лет, что отвечать?

Вопрос ударил сильнее, чем рассказ о Хамо. Молчание Мэйбл, как и молчание Хоба, было частью преступления и частью выживания. У тех, кто судит с дороги, такие вещи получаются простыми: видел — скажи, боишься — всё равно свидетельствуй. Линдвелл жил иначе. Здесь одна зима могла съесть у человека право говорить на годы.

— Ответишь: хотела дождаться суда и боялась не дожить до него.

— Это звучит трусливо.

— Это звучит живо.

Мэйбл ушла. Шаги её ушли вдоль кладбищенской ограды, в обход дороги, через старые могилы и крапиву у стены. Через малое время в деревне поднялся мужской голос — Хамо, вероятно, звал жену от верхнего поля. Мэйбл не ответила. Голос покатался по деревне и стих.

Эдита появилась у хозяйственной створки после полудня. Она принесла воду и хлеб, но сразу было видно, что пришла не из-за еды: корзину сунула слишком быстро, наружную щель прикрыла без стука, а руку держала внутри дольше нужного.

— Мэйбл была?

— Ты видела её?

— Я видела Хамо у верхнего поля. Он искал жену и ругался так, что даже гуси уходили с дороги. Мэйбл вернулась с дёрном под передником. Значит, была.

— Ты слишком хорошо видишь.

— Это мой главный грех.

— Главный у тебя впереди, если будешь так продолжать.

Эдита хотела ответить, но передумала. После Хоба она иногда вспоминала осторожность.

— Уот спрашивал Матильду, подходила ли Мэйбл к вашему окну. Матильда сказала, что у окна были только я и мальчик с солью. Мальчика она выдумала. Я спросила, зачем. Она ответила, чтобы Уоту было кого презирать без труда.

— Матильда сказала это?

— Нет, это уже я поняла. Она сказала: мальчиков с солью никто не считает.

Алис взяла хлеб. Руки у Эдиты были в муке и саже; зелёная нитка потемнела, но узел держался.

— Не ходи к Мэйбл.

— Я и не собиралась.

— Эдита.

— Правда. Сегодня не собиралась. Завтра я ещё не знаю.

— С сегодняшнего дня думай и за завтра.

Девушка вздохнула так, как вздыхают молодые перед чужой мудростью.

— Вы все хотите, чтобы я думала за старуху, а бегала за девку.

— Если выживешь, в Шрусбери будешь сама решать, как тебе бегать.

Эдита замерла.

— Кто вам сказал про Шрусбери?

— Ты говоришь о нём, когда молчишь.

Неправды тут было немного. Алис замечала: всякую весть с дороги к городу девушка слушала стоя; монеты, какие заводились, перещупывала подолгу; у погонщиков выспрашивала про пивоварни и кухни. Эдита хотела мира шире, чем Линдвелл, и прятала это желание так плохо, что оно торчало из каждого её узла на запястье.

— Тётка возьмёт меня после открытия церкви, — прошептала Эдита. — Если Уот отдаст жалованье.

— Он держит твоё серебро?

— Говорит, служанка без хозяина серебро теряет быстрее девичьей чести. Я коплю в другом месте.

— Где?

— Если скажу святой, Господь начнёт считать вместе с Матильдой.

Алис не стала давить. У человека должно оставаться место, о котором не знает даже святое окно.

— Доживи до открытия.

— Вы сегодня второй раз велите мне дожить. Это плохой день для таких слов.

Она ушла, оставив воду и хлеб. Алис слышала, как у кухни Матильда спросила, отчего Эдита задержалась. Девушка ответила, что сестра молилась длинно. Матильда буркнула: значит, хоть кто-то в Линдвелле делает свою работу.

К вечеру пришёл Уот.

Он не стучал. Дневной рив имел привычку появляться у окна так, словно всякая стена была частью его двора.

— Мэйбл была у вас.

Алис поднялась от ларя. Дёрна в келье уже не было, но на доске оставались несколько крупинок. Она закрыла их ладонью; крупинки кололи кожу, мелкие, как просо.

— Многие приходят.

— Мэйбл принесла землю.

— Если вы знаете, зачем спрашиваете?

— Хочу услышать, что вы сделаете с её словами.

— Помолюсь.

— Слова о земле редко остаются молитвой. Они ищут уши клерка.

Уот стоял ближе обычного. За его спиной не было Осмы; это делало разговор тише и опаснее.

— У Роба был сын, — произнесла Алис.

— У Роба был мальчик, ушедший за границу приходской памяти.

— Его видели осенью.

— Погонщики видят всё, за что платят.

— Шрам над бровью трудно купить заранее.

Уот провёл посохом по земле у плиты. Звук был негромким, но в нём появилась досада.

— Если Уилл жив, пусть явится и ответит за скот лорда. Невиновному дорога открыта.

— Дорога к обвинению редко выглядит открытой для того, кого ждут с верёвкой.

— Вы уже говорите словами Мэйбл.

— Или Мэйбл наконец говорит своими.

Пауза стала слишком длинной для приличия. Где-то у нижней дороги ребёнок засмеялся, собака ответила лаем, и этот обычный деревенский шум спас разговор от полной оголённости.

— Сестра Алис, — Уот снова вернул голос к сухой вежливости, — вы сидите у стены ради молитвы. Когда люди несут к вам землю, палочки, старые супружеские обиды, они превращают келью в двор тяжб. Для вашей души это вредно.

— Для чьей земли полезно?

— Для прихода полезно, чтобы каждый не тащил старую борозду к церковным людям в день возвращения службы.

— Возвращение службы не стирает того, что сделано до неё.

— Иногда стирает. Люди зовут это милостью.

Он говорил спокойно. И в этой спокойной речи Алис услышала будущую защиту Уота перед клерками: милость, порядок, хлеб; вдовы, которых надо было пристроить; сыновья, пропавшие за границей; бумаги, которые после долгой смуты лучше не тревожить.

— Если Гервасий спросит о Мэйбл, — произнесла она, — я не буду пересказывать её слова.

— Разумно.

— Она сама скажет.

Уот наклонил голову. За занавесью она не видела его лица, но знала жест по движению воздуха и короткому звуку ремня.

— Сама? При Хамо? При людях лорда? При старших, которые подтвердят долг Роба?

— Вы боитесь её голоса.

— Я знаю цену её голосу.

— Какую цену?

— Один двор, одна полоса, один муж, один наследник, если он жив. И десяток соседей, которые завтра вспомнят, что у них тоже что-то отняли. Клерки уедут. Спор останется. Поле весной не ждёт, пока женщина докажет, какой муж настоящий.

Алис молчала.

— Вы говорите как человек, который уже решил, что прошлое мешает.

— Прошлое кормят живые. В Линдвелле живых мало. Передайте Мэйбл: захочет говорить с Гервасием, пусть сперва явится ко мне. Я помогу ей привести слова в порядок.

— Она уже много лет живёт в вашем порядке.

Он этого будто не услышал. За оградой кто-то тащил волокушу, окликнули Хоба и осеклись; Уот повернул голову на звук, постоял и пошёл к южной двери. Зацеп прозвучал на плите дважды, потом дерево, потом ничего.

Земля осталась на ладони. Алис посидела с ней, разглядывая, как это делают, когда мысли ушли в сторону. Вспомнила, что не доела с утра. Потом ссыпала землю в льняной обрывок, завязала и положила в ларец, где та стала неотличима от сора. Этот узел лёг в ларец рядом с тёмным лоскутом и волокнами Хоба. Не доказательство. Память о том, что земля тоже пришла к окну.Уже темнело, когда Алис заметила красную нить в свёртке Перкинова крестика. Мельничиха обвязала оловянный знак куском выцветшей ленты, чтобы не потерять его по дороге. Крестик она забрала, а обрывок ленты остался в келье, зацепившись за трещину на доске. Алис взяла его, провела ногтем, вытянула одну тонкую красноватую нитку и положила поверх тёмного лоскута. Нитка была тоньше той, что носила на запястье Эдита, и цвет держала хуже.

Ночной Ансельм наверняка спросит о Хобе. Уот уже спрашивал. Священнику цвет ткани безразличен: услышит ошибку — поправит, и только. А тот, кто знает, какая ткань была во рту мёртвого, на красном споткнётся.

Алис сидела с красной ниткой в руке, пока в деревне закрывали ставни. Мэйбл, наверное, уже вернулась к Хамо, а дёрн спрятала у старого пня. Агнес сидела у тела Хоба — пока не отогнали. Эдита где-то между золой и сном считала свои тайные монеты. У Уота, возможно, в руке был ключ от южной двери. Кошка перебралась к Алис на колени и легла тяжёлым тёплым боком на её запястье.