Замурованная

Она вернулась к постели, достала из-под подушки тёмный лоскут и положила рядом с молитвенным листом. Две вещи лежали отдельно. Между ними оставалось место для вопроса, который уже нельзя было вернуть в прежнюю тьму: кто открывает южную дверь, когда вся деревня спит и церковь, по словам рива, закрыта?

Глава 4. Доброе сукно

Хоба принесли к северной стене на дверной створке, снятой с его собственного сарая. Мужчины шли медленно: тропа между кладбищенской оградой и кельей была узкой, створка цепляла траву, один носильщик всё время оступался, другой бранился себе под нос, и тело под серым полотном съезжало к краю. Агнес шла сбоку. Она держалась за доску обеими руками, хотя мужчины велели ей отойти, и всякий раз, когда створка наклонялась, из её горла выходил короткий сухой звук, похожий не на плач, а на удар.

Алис стояла за занавесью окна к людям. Через нижнюю щель она видела мало: край полотна, босую пятку Хоба, руку, выпавшую вниз, пока носильщики поворачивали у стены. Пальцы у мертвеца согнулись, под ногтями темнела земля. Один мужчина попытался уложить руку на грудь, но створка качнулась, и рука снова опустилась. Агнес рванулась к ней, Осма перехватил женщину за плечо.

— Не трогай, — приказал он. — Рив велел ждать осмотра.

— Он мой муж.

— Был.

От этого слова Агнес перестала вырываться. Она окаменела на месте, и Осме самому пришлось отпустить её, потому что держать такую неподвижность оказалось труднее, чем крик.

Уот стоял у прохода к церковному двору. Сегодня он не подошёл к окну, не поздоровался с Алис, не обратился к женщинам у ограды. Распоряжался оттуда, где тропа расходилась к сараям и к северной канаве, и вся деревня слышала его без лишнего голоса.

— В сарай. Дверь закрыть. До вечера никто, кроме Агнес и Осмы, внутрь не входит.

— Я сама его обмою, — выговорила Агнес.

— При Осме.

— У мёртвого и так мало стыда оставили.

Уот повернул голову. Даже за занавесью Алис почувствовала, как люди возле стены приготовились к его ответу.

— Стыд живых опаснее, Агнес. Твой муж поднял всю деревню к старой яме.

— Он туда не сам пошёл.

— Это скажешь клеркам, когда они приедут. Сегодня тело надо сохранить от рук и языка.

Носильщики понесли створку дальше. Агнес пошла за ними, и только у самой ограды обернулась к келье. Алис не видела её глаз, но услышала, как женщина втянула воздух, собираясь позвать. Осма подтолкнул её к сараю. Полотно над телом качнулось, рука Хоба исчезла за поворотом.

На тропе осталась грязная шапка. Осма вернулся, поднял её двумя пальцами, вытряхнул землю и сунул за пояс. Движение вышло слишком деловым для вещи, которую жена, может быть, хотела бы положить к телу. Уот заметил это и ничего не произнёс.

Когда люди разошлись, у окна воцарилась пустота. В деревне после найденного тела часто становилось шумно: соседи выспрашивали, женщины бежали к дому, дети повторяли взрослые слова, пока их не били по губам. Сегодня шум держали на поводке. Уот уже привязал к смерти Хоба готовую версию, и Линдвелл, привыкший за годы запрета к чужим версиям, осторожно примерял её на себя.

Миску пропихнули в щель боком, и отвар плеснул через край раньше, чем Алис подставила ладони. На пальцах у Эдиты темнели свежие ссадины.

— Я помогала Агнес у сарая, — выдохнула она. — Осма хотел вытолкнуть её за дверь, а она вцепилась в створку. Меня тоже оттолкнул.

Она сунула руку дальше в отверстие, чтобы стало видно. Ладонь была содрана у основания большого пальца, тем самым краем, которым цепляются за дерево.

Алис взяла миску и есть не стала.

— Тело где нашли?

— У старой ямы. Не в глубине, на краю, где земля осыпалась. Уот говорит: полез после эля, поскользнулся, ударился и задохнулся в глине.

— Кто нашёл?

— Тома с младшим братом. Мать их теперь клянётся, что дети шли по дороге и ничего не видели. На кухне Тома говорил другое. Хоб лежал грудью к яме, головой вниз. В кулаке была глина, светлая, какая лежит глубоко.

Алис поставила миску на доску. Накануне, по словам мельничихи, Хоб сидел у той же ямы и держал палку, как крест. Палку потом забрал Осма.

— Рана?

Эдита замялась. Страшные подробности она любила, пока они оставались рассказом; сейчас голос у неё сделался младше.

— За ухом кровь. Уот показал всем на корень в откосе. Может, и правда ударился. Только Осма про падение говорил ещё до того, как тело подняли. И на корень показал раньше Уота.

— Что с одеждой?

— Рубаха порвана у ворота, штаны в глине. А во рту...

На тропе стукнуло ведро. Эдита придвинула створку, оставив палец в щели. Прошла Матильда, браня кого-то за грязь на дне вёдер, и голос её ушёл к кухне.

— Во рту у него были тёмные волокна. Агнес увидела первой. Осма полез ножом, хотел выскрести, а она вцепилась ему в руку зубами и не разжимала, пока он не заорал. Успела снять с губ мужа нитку. Спрятала в кулаке. Я видела.

Отвар в миске остыл, поверху затянуло плёнкой.

— Уот знает?

— Осма знает, что она что-то взяла. Уот велел искать. Агнес держит руки под покрывалом и никому не показывает. Мэйбл собирается провести её к вам через огород перед вечерней подачей воды.

— Эдита.

— Я не говорила, что сама поведу.

— Ты уже знаешь путь.

Девушка отвернулась от щели.

— Если Агнес не придёт, нитку отберут. Хоба засыплют. Завтра все будут повторять про эль и корень.

— А если ты попадёшься у огорода, Уот узнает, зачем она шла.

— Он и так узнает.

— Позже — иногда значит живой.

Эдита хотела бросить резкое слово, но сдержалась. Это было на неё не похоже и потому испугало сильнее спора.

— Хорошо, — буркнула она. — Я скажу Мэйбл, пусть идёт сама. А я буду на кухне и громко ронять котлы, чтобы Матильда знала, где я.

— Это уже лучше.

— Лучше для вас. Мне ещё чистить всё, что уроню.

Она закрыла ставню. Через несколько мгновений Алис услышала, как Эдита на самом деле задела что-то во дворе; раздался звон посуды, Матильда закричала, и девушка ответила ей с такой обидой, что ложь получилась убедительной.

Алис достала из ларца тёмный лоскут. Положила его на колени, рядом с хлебом, к которому так и не притронулась. Вещь, много лет лежавшая внизу среди чужих просьб, теперь требовала иного взгляда. Она больше не была бедной заменой имени. Она становилась причиной смерти Хоба или тем, к чему смерть пыталась вернуться.

Хоб принёс её в первую зиму. Хоб молчал шесть лет. Хоб пошёл к яме перед приездом клерков. Во рту у него нашли волокна. Между этими событиями ещё оставались пустоты, но пустоты уже не были случайными. Алис провела пальцем по починке. Сукно держалось крепко, шов не распустился, хотя тело, от которого оторвали этот кусок, давно должно было потерять форму в общей земле.

Окно к людям зашуршало ближе к вечеру. На тропе было людно: после найденного Хоба никто не хотел проходить возле северной стены в одиночку, но всякий хотел знать, кто туда прошёл. Алис услышала несколько нарочно громких голосов у дороги, затем тихое покашливание у занавеси.

— Сестра.

Агнес говорила низко. Крик у носилок сорвал верхние ноты её голоса, оставив сухую сердцевину.

— Я здесь.

— Мне дали время до заката. Осма стоит у сарая, считает, что я с Мэйбл у колодца. Мэйбл сейчас спорит с Хамо так громко, что вся улица слушает её, а не меня.

Алис села ближе к решётке.

— Ты принесла?

В нижнюю щель вошёл свёрнутый край полотна. Внутри лежало несколько тёмных волокон, слипшихся от слюны и крови. Агнес держала свёрток пальцами, не выпуская, пока Алис не накрыла его ладонью.

— Он держал это во рту, — произнесла вдова. — Может, сам вцепился, когда отнимали. Может, затолкали, чтобы молчал. Не знаю. Только от его рубахи такого не оторвёшь.

Алис развернула лоскут на коленях и подвела нитку к обрезанному краю. Свету из хозяйственной щели хватало на то, чтобы увидеть тёмное на тёмном. Тон вроде тот же. Нить такая же плотная. Тут пальцы у неё пошли быстрее, чем следовало, и она положила обе вещи на колени и убрала руки.

— Что Хоб говорил перед уходом?

Агнес втянула воздух. Ткань занавеси прижалась к дереву: женщина склонила голову.

— Сидел у очага, — начала она, и голос ушёл ниже. — Фляга рядом стояла полная. Тёр ладони. Я спросила, что у него с руками. Он ответил: земля всё равно помнит кожу. Я решила, лихорадка. К ночи заговорил про клерков: приедут, и мёртвые начнут звать тех, кто их носил. Я осерчала. Хлеба на два дня, дочь кашляет, а он про мёртвых. Тогда он выдохнул: «Бродягам церковное сукно не дают». Я запомнила. Дурные слова.

— Он называл Ансельма?

— Начал с «отец». Дальше замолчал. Может, хотел сказать о своём отце. Может, о священнике. Я не успела узнать. Утром его не было.

— Ты помнишь, как он принёс лоскут в первую зиму?

— Помню.

Ответ Агнес пришёл твёрдо.

— Он ударил меня в тот день. Первый раз за брак. Я хотела пустить сукно на детскую заплату, потому что в доме холодно и дети дрожат. Он вырвал из рук и твердил, что это не наше, это надо к святой. Тогда вы ещё были для нас новой, страшной. Я думала: мертвецу всё равно, а детям нет. Хоб плакал после. Не просил прощения, просто плакал, сидя у двери.

За стеной прошли двое. Один голос принадлежал Осме. Агнес умолкла, и Алис спрятала волокна в складку рукава. Мужчины остановились у поворота.

— Видел её? — спросил Осма.

— Мэйбл орёт у колодца, Агнес при ней.

— Если врёт, Уот с неё кожу снимет.

— С Мэйбл?

— С того, кто врёт.

Шаги удалились к дороге. Агнес долго молчала, даже после того как они ушли.

— Я не смогу сказать это при них, — выговорила она. — Уот поставит Осму передо мной, и язык уйдёт.

— Сегодня говоришь у окна.

— Этого мало.

— Да.

Простой ответ был честнее утешения. Агнес приняла его без обиды.

— Тогда храните. Если завтра я стану молчать, эта нитка пусть молчит вместо меня.

— Вещи не говорят без людей.

— У вас говорят.

Алис сжала волокна в рукаве.

— Они напоминают. Это другое.

— Для меня хватит и напоминания.

Агнес ушла так же тихо, как пришла. Через минуту у колодца крик Мэйбл достиг нового края: она обвиняла Хамо в том, что он считает чужие ведра своими только потому, что Уот однажды кивнул в его сторону. Голоса людей поднялись, кто-то засмеялся, Осма выругался. Под этим шумом Агнес вернулась к дому.

Алис закрыла внутреннюю створку и пошла к ларцу. На доске рядом лежал старый лоскут. Она развернула свёрток Агнес, положила волокна у края починки. Теперь сходство было заметнее. Нить изо рта Хоба могла принадлежать тому же сукну или близкой ткани; уверенности не было, зато появилась связь, которую уже невозможно отвести как стариковскую болтовню.

Снаружи Уот подошёл к окну без стука.

— Агнес здесь?

Алис не успела убрать лоскут, но он лежал ниже подоконника, невидимый за стеной.

— Она просила молитвы за мужа.

— Тело ещё не предано земле. Молитву получит вечером.

— Жена имеет право просить раньше.

— Жена имеет право плакать. Право обвинять она получит, когда сможет говорить без горячки.

Он стоял ближе обычного. Голос оставался дневным, сухим, приученным к свидетелям, но у тропы никого не было. Даже Осма задержался у колодца.

— Что она принесла?

— Имя Хоба.

— Имя я знаю.

— Тогда зачем спрашиваете?

Пауза была короткой.

— Потому что Хоб рылся в земле, где лежат многие. Если каждый начнёт вытаскивать из ямы тряпки и кости, клерки найдут приход в безумии.

— Вы боитесь безумия клерков?

— Я боюсь живых, которые после клерков останутся здесь.

— Хоб тоже остался бы.

— Хоб сам полез к месту, где ему велели не ходить.

— Кто велел?

— Я.

В этом признании не было слабости. Уот охотно признавал распоряжение, если распоряжение выглядело разумным.

— Почему?

— Старая яма осыпается. Дети лезут смотреть. Собаки роют. Перед приездом церковных людей надо убрать срам, который мы вынуждены были терпеть из-за чужой войны короля с папой.

— Срам или следы?

Уот ударил посохом по плите. Не сильно. Достаточно, чтобы звук вышел коротким.

— Следы чего, сестра?

Алис коснулась пальцами лоскута, лежавшего на доске.

— Того, что люди боятся назвать.

— Люди боятся многого. Дайте им святую у стены, и они принесут ей страх вместо истины.

— Иногда страх помнит дольше истины.

— Тогда молитесь за страх. А найденные вещи передайте мне, если Агнес оставила их у вас.

Теперь он произнёс прямую просьбу. Алис почувствовала, как маленькие волокна в рукаве стали тяжёлыми.

— Я передам церковным людям то, что касается мёртвых.

— До их приезда за порядок отвечаю я.

— За мёртвых тоже?

— Пока они смущают живых — да.

Он ушёл. На плите прозвучал железный зацеп; через несколько шагов к нему присоединился Осма. Они заговорили, но слов уже было не разобрать.

Вечером Хоба понесли к северной канаве. Уот добился своего: тело не оставили до клерков. Объяснение было разумным — жара, сарай, мухи, страх детей, порядок. Разумные объяснения часто приходили у него раньше человеческой жалости.

Носилки прошли вдоль стены. Агнес шла за ними, но ближе к телу её не подпускали. Тибб оказался у ограды и, забыв собственную недавнюю злость, снял шапку перед Хобом. Олдред попытался читать псалом, сбился на середине строки и продолжил шевелить губами без звука. Эдита стояла у кухонной тропы; Матильда держала её за плечо, но не грубо.

Алис сидела у окна к людям. Перед ней на доске лежали старый лоскут и волокна из свёртка Агнес. Она не показывала их наружу. Слова вдовы оставались тайной окна; вещь пока принадлежала молитве и памяти, не суду. Когда носилки остановились у края канавы, Алис произнесла имя Хоба вслух. Агнес услышала и закрыла лицо руками.

Земля падала глухо. Мужчины спешили, потому что Уот велел закончить до темноты. Алис читала молитву медленно, упрямо, не подстраиваясь под лопаты. После Хоба она назвала безымянного первой зимы. Голос у неё дрогнул. Она не знала, как произнести имя человека, если имени у неё ещё не было, поэтому положила палец на шов тёмного сукна и читала дальше.

Когда могилу закрыли, люди разошлись быстро. Агнес увели домой. Эдиту Матильда погнала к кухне. Осма остался у ямы и проверил, утоптана ли земля. Уот задержался у ограды, глядя не на свежую могилу Хоба, а на келью.

Алис не отступила от окна.

В темноте, когда у северной канавы уже никого не осталось, она свернула волокна в малую тряпицу и положила рядом с лоскутом на дно ларца. Сверху лег молитвенный лист Ансельма. Кошка подошла, понюхала закрытую крышку и тихо фыркнула.

Алис села на пол, чувствуя под досками приготовленную для неё яму. Вечерняя молитва за Хоба была прочитана. За безымянного — тоже. Но теперь между этими двумя молитвами лежала нить, и она тянулась туда, куда Уот велел никому не ходить.

Глава 5. Земля Мэйбл

К окну к людям принесли землю. Сначала Алис услышала, как кто-то остановился у стены и долго переводил дыхание. Посетитель не стучал и не звал — стоял за занавесью, слишком близко к решётке, и в этом молчании просьбы было больше, чем в обычном плаче. Затем в нижнюю щель осторожно просунули пласт дёрна, вырезанный вместе с корнями. Земля осыпалась на внутренний выступ; тонкий корешок зацепился за железо, и Алис увидела пальцы Мэйбл, сжавшие край так крепко, что ногти побелели.

— Возьмите, сестра, — выговорила Мэйбл. — Пока он ещё мой хоть здесь.

Алис наклонилась и приняла дёрн двумя руками. Почва была сухая, тёмная у корней, с мелкими жёлтыми травинками по краю; пахло полем после серпа. Кошка подошла, понюхала добычу, недовольно тряхнула ухом и отошла к ларцу. Земля из чужого поля в келье выглядела неподобающей вещью. За эти годы сюда приносили и постраннее.

— Откуда вырезала?

— У старого пня. Там, где ясень стоял, пока Хамо не велел выкорчевать остаток. Верхняя полоса, сестра. Робова. Моего первого мужа. Теперь Уот говорит, что она Хамова, потому что Хамо живёт в моём доме и держит мой плуг.

Мэйбл опустилась на колени. Через щель Алис видела подол её платья, запачканный у нижнего края, и босую ступню с треснувшей пяткой. Женщина пришла не дорогой: прошла огородами, по межам, чтобы у калиток её не заметили сразу. В голосе не было привычной вдовьей жалобы. Мэйбл принесла к окну землю, и отступать ей теперь было некуда.

— Хамо знает, что ты здесь?

— Он думает, я полю овёс. Если вернётся раньше меня, будет бить у двери, чтобы соседи слышали, за что. При людях он сильный. В доме сильнее.

Алис поставила дёрн на доску возле чаши.

— Ты пришла за молитвой?

— Сначала думала — да. Пока шла, поняла: молитвой я уже шесть лет держусь. Земля от молитвы обратно не ползёт.

За стеной послышался возчик, бранивший лошадь у нижней дороги. Колесо ударило о камень, телега заскрипела и потянулась дальше. Мэйбл дождалась, пока шум удалится, затем заговорила быстрее:

— Роб держал эту полосу от отца. У старого стюарда была его половина палочки, у Роба — своя. Зарубки сходились. Ансельм видел, когда Роб приносил клятву у дверей церкви. Потом Роб умер во второй год запрета. Сын мой, Уилл, был уже на валлийской стороне, у моего брата, гонял скот и копил на волов. Уот сказал: наследник пропал, земля пустовать не может, женщина одна не вытянет повинность. Через месяц Хамо вошёл в дом.

— Ты дала согласие?

Мэйбл коротко рассмеялась. Смех обломился у неё в горле.

— У дверей манориального зала стояли двое. Хамо держал меня за запястье. Уот спросил, беру ли я его мужем. В доме оставался мешок зерна, зима была в самом злом месте, Уилла рядом не было. Я ответила, что беру.

— Ансельм знал?

— Ансельм уже исчез.

Мэйбл произнесла это без колебания, но рука её прошла по занавеси, словно она искала в ткани старую дверь, за которой можно было бы поправить сказанное.

— До исчезновения я ходила к нему. Южную дверь ещё открывали для больных. Я сказала: Робова земля должна ждать Уилла. Ансельм велел сохранить палочку и не давать Хамо входить в дом как хозяину, пока церковный суд не вернётся. Уот стоял во дворе. Они спорили у двери, когда я уходила.

— О чём спорили?

— О праве лорда. О старых знаках. Ансельм сказал, что память прихода нельзя переписать из-за закрытой церкви. Уот ответил, что память не пашет и детей не кормит.

Алис удержала руки на коленях. Фраза была слишком похожа на самого Уота: сухая, хозяйственная. Так говорит человек, уже решивший, кому принадлежит чужая борозда.

— Кто ещё слышал?

— Люди проходили. Один держатель стоял у стены, я его не разглядела, плащ был поднят к лицу от ветра. Может, из верхних дворов. Может, из людей лорда. Я тогда о своём думала, сестра, не о чужих свидетелях.

Алис не стала расспрашивать дальше. Кто стоял тогда у церковной двери с поднятым плащом, гадать было рано. Перед окном сидела живая Мэйбл, и дёрн подсыхал у чаши.

— Палочка Роба у тебя?

— Была. Уот забрал в ту же зиму. Пришёл с Осмой, сказал, что все долговые и земельные знаки надо держать вместе до возвращения суда. Я держала палочку в руке. Он не вырывал. Просто ждал. Хамо стоял за спиной. Я отдала сама.

— Куда он её унёс?

— В церковь. Я пошла следом до кладбищенской стены. Видела, как он открыл южную дверь. Дальше Хамо догнал меня и повалил у канавы. На следующий день Уот объявил во дворе, что половина Роба потеряна, а без пары палочка ничего не стоит.

Алис повернула голову к сквинту. Сундук в хоре стоял за стеной, запертый и невидимый. Днём Уот открывал его при Осме; ночью кто-то входил туда со свечой. К лоскуту Хоба и к безымянному первой зимы теперь прибавилась Мэйблова палочка. Всё тянулось к одному месту, где дерево и пергамент — и сама людская память — были в воле той руки, что держит ключ.

На дне ларца лежал чей-то обломок счётной палочки, принесённый когда-то под видом молитвенной памяти. Алис не стала говорить о нём Мэйбл.

— Уилл жив? — спросила она.

Мэйбл подалась ближе к окну.

— Жив. Прошлой осенью погонщик видел его возле Освестри. Назвал шрам над бровью. Уилл получил его от быка, когда ему было двенадцать. Погонщик знал это от него самого. Передал мне тайком: сын не идёт домой, потому что ему сказали, в Линдвелле ждёт обвинение в краже господского скота.

— Кто сказал?

— Он не знал. Человек у дороги. Без имени. С господским знаком на плаще. Уилл, дурной мальчишка, поверил. Он быстрый на гнев, но тюрьмы боится сильнее, чем стыда.

— Ты сказала Уоту, что Уилл жив?

— Сказала. Он ответил: пусть явится и предстанет перед судом за кражу. Живой наследник удобен ему только с петлёй на шее.

Мэйбл вытерла нос краем покрывала. Жалости в этом не было — только усталость женщины, которая годами доказывает, что сын её жив, тем, кому живой сын мешает.

— Чего ты хочешь от меня сейчас?

Она задержала дыхание.

— Скажите, я жена Хамо перед Богом?

Вопрос был тише прежних слов. Землю и межи она несла к окну как тяжбу. Этот пришёл из постели — из ночей, где рядом дышит человек, занявший место умершего по чужому праву.

— Я не священник, Мэйбл.

— Вы ближе к алтарю, чем все мы.

— Сквинт ближе. Не я.

— Не уходите от ответа.

Алис провела пальцем по краю дёрна. Корешок держался за землю, хотя его уже вырезали из поля.

— Ансельм учил: согласие должно выйти из самой женщины и самого мужчины. Страх умеет произносить нужные слова чужим голосом. Церковный суд должен это слышать.

— Суд будет через три дня?

— Приедут люди архидьякона.

— Они уедут. Хамо останется.

— Тогда тебе надо говорить при них так, чтобы уехать с ними могла запись.

Мэйбл молчала. Алис услышала, как она сжала ткань занавеси.

— Запись не держит дверь, когда муж приходит ночью.

— Иногда запись открывает другую дверь.

— Вы верите в это?

Ларец стоял закрытый, у самой стены. Лоскут лежал в нём шесть лет, и за шесть лет о нём спросила одна Алис.

— Не знаю, — сказала она. — Знаю только, что без твоего слова тебя уже записали за Хамо. Со словом им придётся хотя бы врать громче.

— Громче они умеют.

Мэйбл выговорила это ровно, без злобы, и переставила колено, устраиваясь на земле поудобнее.

— Что мне говорить?

— Имя Роба. Землю у старого пня. Что Уилл жив.

— Про палочку?

— Про палочку в первую очередь. Что Уот унёс её в церковь при тебе.

— Спросят, кто видел.

— Скажешь: шла следом до кладбищенской стены. Дальше Хамо тебя догнал.

Мэйбл повторила про себя, шевеля губами. Вышло у неё в другом порядке.

— И про то, как тебя выдавали, — прибавила Алис. — Что Хамо держал тебя за руку, когда ты отвечала.

— Этого они не запишут.

— Пусть не запишут. Скажи вслух. Остальное придёт само, если хватит воздуха.

— А если не хватит?

— Тогда принеси дёрн. Пусть земля лежит при тебе.

Мэйбл опустила ладонь на доску снаружи. Пальцы у неё были в старых трещинах от мотыги. До дёрна оставалось с пядь. Земля подсыхала и сыпалась.

— Забери, — сказала Алис. — Спрячь у пня. Если дёрн найдут у меня, Уот поймёт, кто приходил.

— Пусть поймёт.

— Тебя ударят раньше, чем приедет Гервасий.

— Меня и так бьют.

— Тогда пусть хотя бы бьют за дело, которое ты сама выбрала при людях.

Мэйбл долго не двигалась. Затем приняла дёрн обратно через нижнюю щель. Земля крошилась; несколько крупинок остались на доске в келье. Алис собрала их пальцем и положила на край ларя. Не молитвенная вещь. Только след.