Наследники меча власти

«Dort, wo die Oka den Wald umarmt, ist die Klinge verborgen, die älter ist als die Götter...»

Его губы беззвучно зашевелились, повторяя: «Там, где Ока встречает лес...» Он видел эту реку. Видел во снах, в видениях, посещавших его всё чаще. Извилистая голубая змея, медленно текущая сквозь бескрайние, тёмные, полные опасностей леса. Леса, в которых прячутся партизаны, комиссары, недочеловеки — и одновременно с этим древняя, до-арийская сила, ожидающая своего часа.

«...Der Enkel wird finden, was der Großvater verlor... und der Kreis schließt sich mit Blut.»

«Внук найдёт то, что потерял дед...» — эту фразу эксперты «Аненербе» обвели красным карандашом и снабдили вопросительным знаком на полях. Они не смогли дать ей однозначного толкования. Но Гитлера это не беспокоило. Он уже для себя всё решил. «Внук» — это метафора. Новая германская раса, которую унаследует мир после окончательной победы. Он, Адольф Гитлер, — её дед, её прародитель, её создатель. А кровь... Что ж, кровь — это то, чего будет много. Очень много. «Час кровавой жатвы» — это и есть «Барбаросса». Великий восточный поход, стирающий с лица земли большевистскую гидру и открывающий путь к Lebensraum, жизненному пространству. И где-то там, в междуречье Оки и Волги, среди дыма пожарищ и лязга гусениц, его ждёт клинок. Награда. Венец.

Он аккуратно отложил стенограмму и взял в руки второй документ. Он был толще, основательнее — аналитическая записка, подготовленная картографическим и историческим отделами «Аненербе» под личным руководством штурмбаннфюрера Зиверса. Папка из чёрной свиной кожи, уголки окованы серебром. На обложке — руна «Одал» и заголовок: «Betreff: Objekt "Schicksalsklinge". Analytischer Bericht Nr. 7» (Касательно: Объект «Клинок судьбы». Аналитический доклад № 7).

Гитлер раскрыл папку. Первая страница — карта. Не та, к которой он привык на военных совещаниях, — с позициями дивизий, направлениями ударов и линиями снабжения. Это была этнографическая, археологическая карта, восстановленная по летописям и данным агентурной разведки. Река Ока выделялась на ней жирной синей линией, протянувшейся от Рязани на юго-востоке до Мурома на северо-востоке. Вокруг — обширные зелёные пятна: Мещерская низменность, Муромские леса. Древние, заповедные, почти не тронутые цивилизацией чащи, где ещё сохранились языческие капища и курганы. Именно там, в треугольнике между Рязанью, Муромом и впадением Оки в Волгу, был очерчен красным карандашом квадрат 37-Б.

Он перевернул страницу. Историческая справка, составленная каким-то эрудитом из отдела древней истории. Строчки прыгали перед глазами, но ключевые фразы он выхватил мгновенно:

«...легендарный Агриков меч, упоминаемый в славянской мифологии и агиографии, в частности — в "Повести о Петре и Февронии Муромских", где фигурирует как чудесное оружие, дарованное свыше...»

Гитлер хмыкнул. «Чудесное оружие, дарованное свыше». Христианский бред. На самом деле, клинок гораздо древнее. Эксперты «Аненербе» это подтверждали.

«...анализ корневых основ позволяет возвести слово "Агриков" не к славянским, а к индоевропейским, возможно — протоарийским корням. С вероятностью 98% объект является артефактом гиперборейской цивилизации, утерянным в ходе Великого переселения народов и ассимилированным местными финно-угорскими и славянскими племенами...»

Гиперборейское наследие. Вот что было ключом. Их наследие. Наследие арийской расы, затерянное на востоке, среди варваров. Меч, который старше богов — старше германских, старше скандинавских, старше римских. Оружие, которым, возможно, владели предки, жившие в те времена, когда мир был юн, а кровь — чиста.

Следующая страница — предполагаемые свойства артефакта. Здесь эксперты опирались на расшифровки Крафта, на фольклорные данные, на оккультные трактаты, изъятые из библиотек масонских лож. Перечень выглядел как список чудес из средневекового гримуара, но Гитлер не усомнился ни в одном пункте:

«1. Свечение: клинок испускает голубое сияние в темноте, природа его не установлена (предположительно — холодная плазма или неизвестная форма энергии).

2. Неуязвимость: владелец клинка, согласно всем источникам, не может быть поражён обычным оружием.

3. Сила: меч наделяет владельца "нечеловеческой", то есть превышающей обычные физические возможности, мощью.

4. Избирательность: артефакт подчиняется не всякому, а лишь тому, чья "вера — пламя, а воля — сталь" (см. стенограмму пророчества). Дополнительные критерии избранности уточняются.»

Гитлер оторвался от чтения. Подошёл к панорамному окну. Туман за стеклом колыхался, как живой, и в его молочной глубине фюреру снова почудилось голубое сияние — то самое, из пророчества, из снов, из самой бездны его подсознания. «Вера — пламя, а воля — сталь». Кто ещё в этом мире обладал такой верой, как он? Кто ещё сумел в одиночку, без армии, без денег, без титулов, подняться из безвестности и поставить на колени всю Европу? Кто ещё вёл за собой миллионы, обещая им тысячелетний Рейх, и миллионы верили? Только он. Значит, клинок ждёт именно его.

Он вернулся к столу. Последняя страница записки — резюме и рекомендации. Штурмбаннфюрер Зиверс, педантичный, как всегда, разложил всё по пунктам:

«Вывод: Объект "Schicksalsklinge" с вероятностью 98% находится в квадрате 37-Б (район Рязань — Муром). Точное местоположение — предположительно, под одним из старых монастырей или в системе подземных ходов, связанных с языческими капищами.

*Рекомендация: Немедленная организация специальной экспедиции "Аненербе" в квадрат 37-Б. Ввиду запланированного начала фазы активных боевых действий (операция "Барбаросса") экспедиция должна быть замаскирована под этнографическую миссию и обеспечена военным прикрытием. Целесообразно задействовать части группы армий "Центр" для блокирования района поисков и предотвращения возможного уничтожения или эвакуации артефакта противником.»

«Сроки: Окно благоприятной астральной конфигурации, рассчитанное гауптштурмфюрером Крафтом, открывается в период с 15 мая по 15 июля 1941 года. Изъятие артефакта вне этого периода сопряжено с риском неактивации его свойств.»

Гитлер закрыл папку. Положил на неё ладонь — маленькую, почти женскую, но с необычайно длинным, цепким большим пальцем. Затем перевёл взгляд на главную карту — ту, что занимала весь соседний стол. Оперативная карта Восточного фронта, пока ещё воображаемого, но уже расчерченного жирными стрелами танковых клиньев. Группа армий «Центр». Направление главного удара — Минск, Смоленск, Москва. А южнее Москвы, в междуречье Оки, — та самая точка, которую он сейчас накрыл своей ладонью.

Пальцы сомкнулись над Рязанью и Муромом, словно когти хищной птицы, хватающей добычу.

— Час кровавой жатвы, — произнёс он вслух, и голос его, хриплый после долгого молчания, разнёсся по пустому залу. — Моя жатва. Мой час.

Он рывком выпрямился. Нетерпение, дремавшее где-то в глубине, вырвалось наружу. Фюрер подошёл к камину, бросил в огонь новое полено — резко, почти яростно — и наблюдал, как пламя жадно пожирает смолистую древесину. Затем вернулся к столу, нажал кнопку вызова, вмонтированную в столешницу.

В дверях, бесшумно отворившихся, возник адъютант — штурмбаннфюрер СС Отто Гюнше, молодой, рослый, вышколенный до автоматизма.

— Соедините меня с рейхсфюрером Гиммлером, — приказал Гитлер, не оборачиваясь. Голос его звенел металлом. — И приготовьте линию связи с группой армий «Центр». Фельдмаршал фон Бок получит особый приказ. Выполняйте.

Адъютант выбросил руку в салюте и исчез, притворив дверь с той безупречной, почтительной бесшумностью, на какую способны лишь люди, привыкшие ходить по краю пропасти.

Гитлер снова повернулся к окну. Туман за стеклом, казалось, начал рассеиваться — или это лишь игра воображения? Ему чудилось, что он видит там, далеко на востоке, за тысячи километров, как колышутся муромские леса, как несёт свои тёмные воды Ока, как в глубине подземелья, под замшелыми сводами древнего монастыря, медленно разгорается голубое сияние. Клинок просыпался. Клинок стремится обрести своего хозяина, а он, Адольф Гитлер, не заставит ждать долго.

Гитлер рывком выпрямился, хребет его, до этого ссутуленный в напряжённом ожидании, распрямился, плечи развернулись. Вся нерешительность последних недель — та липкая, изматывающая неопределённость, что заставляла его просыпаться среди ночи в холодном поту и вглядываться в оперативные карты до рези в глазах, — исчезла без следа, словно туман, сожжённый утренним солнцем. Её место заняла холодная, кристально чистая, звенящая уверенность. Это было не безумие. Это была судьба. Мистическое откровение, полученное в подземной камере на Тирпицуфер, нашло полное, исчерпывающее подтверждение в аналитических выкладках «Аненербе». Легенда обрела плоть, пророчество — координаты. Оставалось лишь протянуть руку и взять то, что принадлежало ему по праву избранного.

Он схватил телефонную трубку. Не ту, что стояла на столе с картами, — обычный аппарат правительственной связи, — а массивную, из чёрного бакелита, с серебряным имперским орлом на диске, трубку аппарата прямой связи с СС. Соединение установилось мгновенно — на том конце провода дежурил один из адъютантов рейхсфюрера, обязанный отвечать на звонки фюрера быстрее, чем срабатывает взрыватель гранаты.

— Говорит фюрер, — произнёс Гитлер, и голос его, сорвавшийся на фальцет, эхом отразился от каменных стен зала. — Соедините меня с Зиверсом из «Аненербе». Немедленно. И разыщите Крафта, где бы он ни находился. Оба должны быть в Большом зале Бергхофа через пять минут. — Он сделал короткую паузу, переводя дыхание, и добавил, чеканя каждое слово: — И приготовьте канал связи с группой армий «Центр». Лично для фельдмаршала фон Бока. Выполняйте.

Он бросил трубку на рычаг, не дожидаясь ответа. Ответ ему не требовался. Приказы фюрера не обсуждались — они исполнялись с той неумолимой, механической неотвратимостью, с какой горный поток срывается в пропасть.

Теперь нужно было ждать. Считать минуты, оставшиеся до прибытия Зиверса и Крафта, и Гитлер знал, чем занять эти минуты. Он подошёл к окну.

Главный зал Бергхофа, сердце резиденции, раскрывался перед ним во всей своей давящей, монументальной красоте. Это было помещение, спроектированное не для уюта, а для величия — величия настолько абсолютного, что оно граничило с холодом склепа. Массивные каменные стены, сложенные из серого альпийского гранита, были обшиты панелями светлого кедра. Высокий сводчатый потолок уходил в сумрак, теряясь где-то на высоте шести метров, и оттуда, из полумрака, свисала чугунная люстра на тяжёлых цепях — подобие железной короны, увенчанной не свечами, а тусклыми электрическими лампами, сейчас приглушёнными до минимума. Света они давали ровно столько, чтобы выхватить из тьмы основные объёмы, оставив углы и ниши во власти теней.

В центре зала, словно языческий алтарь, возвышался колоссальный камин, сложенный из неотёсанных глыб красного мрамора, добытого где-то в каменоломнях Зальцбурга. В его чреве пылал огонь — жаркий, почти яростный, пожирающий целые поленья смолистой сосны. Но даже это пламя, способное, казалось, растопить лёд на горных вершинах, не могло прогреть «храм ледяного величия». Тепло уходило куда-то вверх, под своды, оставляя внизу лишь ощущение зябкости, пробирающей до костей, и запах горячего камня, смешанный с ароматом воска и горького одеколона.

Пол был устлан тяжёлым персидским ковром — творением иранских мастеров, купленным за баснословные деньги. Его густой бордовый ворс с вплетёнными золотыми нитями, изображавшими сцены древней охоты, поглощал шаги, делая передвижения по залу бесшумными, призрачными.

Рядом с окном, на гранитном постаменте, высился массивный глобус — не просто географический прибор, а символ. Символ мира, который скоро ляжет к ногам фюрера. Глобус этот, изготовленный по специальному заказу в мастерских Нюрнберга, был величиной с добрую винную бочку. Гитлер часто подходил к нему, клал ладонь на выпуклый бок, заставлял вращать медленно, задумчиво, словно гипнотизируя. Сегодня он лишь скользнул по нему взглядом. Все его мысли были прикованы к тому участку суши, что находился восточнее Москвы.

В глубине зала, у противоположной от окна стены, располагался массивный стол, накрытый зелёным сукном. Он был завален картами — оперативными, топографическими, этнографическими. Карты Восточной Европы, на них Гитлер в последние недели смотрел чаще, чем на лица своих генералов. Там же, аккуратной стопкой, лежали папки с документами, среди которых выделялась чёрная кожаная — аналитическая записка «Аненербе».

Всё это было лишь антуражем. Истинным властелином этого зала, его душой и его проклятием было окно. Огромное, почти во всю стену, панорамное окно из цельного листа стекла. Шедевр инженерной мысли, оно было способно опускаться в подвал при помощи электромотора, стирая грань между интерьером и альпийской стихией. Сейчас оно было поднято, и за ним простиралась бездна.

Зубцы альпийских вершин в ясную погоду ослепительно белые, увенчанные вечными снегами, сегодня были скрыты плотным, как сбитые сливки, туманом. Он клубился за стеклом, закручивался воронками, разбивался о невидимые скалы, и в этом медленном, беззвучном танце чудилось что-то гипнотическое, колдовское. Мир за окном исчез. Не было ни гор, ни неба, ни долины Берхтесгадена, усеянной игрушечными домиками. Была лишь белесая пелена, создающая ощущение, что Бергхоф последний остров реальности в хаосе, ковчег, плывущий по волнам первозданного эфира.

Гитлер стоял у окна, почти касаясь лбом холодного стекла, и сжимал в руке машинописную распечатку пророчества. Пальцы его, всё ещё хранившие лёгкую дрожь, комкали бумагу с такой силой, что костяшки побелели. Он смотрел в туман, но видел не Альпы, а далёкие русские леса.

Муромские чащи вставали перед его внутренним взором дремучие, непроходимые, полные древних тайн. Он видел замшелые стволы сосен, чёрные зеркала болот, петляющие тропы, известные лишь лесным отшельникам да партизанам. Видел извилистую ленту Оки, несущую свои тёмные, холодные воды сквозь бескрайние просторы. Видел полуразрушенные купола старых монастырей, притаившихся среди буреломов, — свидетелей веков, хранителей тайны.

И где-то там, в глубине, под землёй, под каменными сводами, под толщей времени, покоился он. Клинок. Агриков меч. Артефакт, старше богов. И он не просто лежал — он светился. Голубое сияние, бледное, как пламя болотного газа, пульсировало во тьме подземелья, словно сердце спящего дракона. Ждало. Звало. Обещало.

«Старше богов, — прошептал Гитлер, и дыхание его затуманило стекло, на мгновение скрыв призрачное видение. — Моя вера — пламя. Моя воля — сталь. И ты будешь моим».

Он провёл ладонью по стеклу, стирая влажный след, словно открывая завесу. Туман за окном на мгновение разорвался, порыв горного ветра ударил в стекло, заставив его едва заметно дрогнуть, и в прорехе, далеко-далеко, блеснул луч заходящего солнца. Холодный, бледно-голубой. Точь-в-точь такой, каким ему представлялось знамение в виде сияющего меча.

Однако, когда массивная дубовая дверь затворилась за адъютантом и в зале снова воцарилась тишина, Гитлер не остался стоять у окна. Прошло не больше минуты, а он уже снова был на ногах, гонимый тем внутренним огнём, что не давал ему покоя ни днём, ни ночью. Он ходил по залу — не прогуливался, а именно метался, заложив руки за спину и ссутулив плечи. Его шаги тонули в густом ворсе персидского ковра, но ритм их был резким, рваным, словно биение аритмичного сердца. От камина к окну. От окна к камину. Развернуться. Снова к окну.

Пальцы нервно теребили лацкан серо-зелёного френча, то поправляя Железный крест, то сжимая грубую ткань в кулак. Мысли, только что выстроившиеся в стройную цепь — пророчество, аналитическая записка, приказ, теперь снова рассыпались, как рассыпается карточный домик от сквозняка. Он ждал. Ждал уже не два месяца, не две недели — он ждал всю свою жизнь. Только раньше он не знал, чего именно ждёт, а теперь знал и от этого ожидание стало невыносимым.

План «Барбаросса» был утверждён ещё в декабре. С тех пор гигантская военная машина Рейха пришла в движение, и остановить её было уже невозможно. Эшелоны с танками и пехотой, замаскированные под учения, ползли к границам Советского Союза. Склады ломились от боеприпасов и горючего. Генералы, ещё недавно осмеливавшиеся робко возражать, теперь молчали, покорённые неумолимой логикой его стратегического гения. Всё было готово. Почти всё, не хватало одного. Даты.

Он не мог её назвать. Не мог просто ткнуть пальцем в календарь, сказать: «Вот в этот день мы начинаем» — и отдать приказ. В нём, в человеке, всегда гордившимся своей интуицией, своим звериным чутьём, жил глубинный, иррациональный страх. Страх не перед Красной Армией, не перед английским флотом, не перед американскими промышленниками. Страх перед историей. Он слишком хорошо помнил судьбу Наполеона. Корсиканец тоже стоял на берегу Немана, тоже вёл за собой величайшую армию Европы, тоже грезил о покорении Востока. И чем всё кончилось? Берёзовыми крестами в снегах, отступлением, бесславным финалом на острове Святой Елены.

Гитлер не хотел повторить его судьбу. Ему нужен был знак. Мистическое подтверждение того, что его поход — не авантюра, не повторение ошибок прошлого, а предначертанный свыше, предначертанный самой судьбой путь к абсолютному триумфу. Он ждал этого знака с февраля. Ждал с того самого момента, как голос, говоривший устами цыганской ведьмы, произнёс слова о клинке, старше богов, и о часе кровавой жатвы.

Аналитическая записка «Аненербе» была хороша. Чертовски хороша. Но это была наука, пусть и оккультная. А ему требовалось нечто большее. Ему требовалось, чтобы сам клинок подал голос. Чтобы голубое сияние, которое он видел во снах, пробилось сквозь толщу реальности и указало путь. Но туман за окном молчал. Горы молчали. И Зиверс с Крафтом всё ещё не прибыли.

Эта мысль — что они задерживаются, что они смеют заставлять его ждать — кольнула в висок острой иглой. Гитлер резко остановился посреди зала и бросил взгляд на дверь. Никого.

В этот момент боковая дверь — та, что вела из кухонных помещений, тихо приоткрылась, и в зал скользнул слуга. Пожилой, лысоватый, в безупречно отглаженном белом кителе, он нёс на серебряном подносе чашку травяного чая — ромашка, мята, капелька мёда. Ровно то, что предписывал фюреру доктор Морелль для успокоения нервов. Слуга двигался осторожно, почти неслышно, но именно эта осторожность и выдала его, он замешкался, обходя массивный глобус, и чашка на подносе едва слышно звякнула о блюдце.

— Бездари! — выкрикнул он резким, лающим фальцетом, развернувшись к слуге всем корпусом. Лицо его побелело, на скулах выступили красные пятна. — Сколько можно ждать?! Мне нужна ясность, а не этот... этот горный кисель за окном! И не твой поганый чай!

Слуга замер, втянув голову в плечи. Поднос в его руках дрожал, чашка звенела всё громче, расплёскивая содержимое. Он попытался что-то пролепетать, но из горла вырвался лишь невнятный хрип.

— Пошёл вон! — рявкнул Гитлер, взмахнув рукой. — Вон!

Слуга исчез, буквально испарился, будто его и не было. Дверь затворилась. В зале снова наступила тишина, нарушаемая лишь треском дров в камине и тяжёлым, свистящим дыханием фюрера.

Он постоял несколько секунд, закрыв глаза и сжав кулаки. Вспышка ярости отхлынула так же внезапно, как и накатила, оставив после себя лёгкую, почти приятную опустошённость. Он знал эту свою особенность: иногда требовалось выплеснуть гнев на первого попавшегося, чтобы привести нервы в порядок, чтобы мысли снова выстроились в ровную шеренгу. Сейчас требовалось именно это.

Он глубоко вздохнул, поправил френч, провёл ладонью по волосам, приглаживая выбившуюся прядь. Затем подошёл к камину и протянул руки к огню. Пламя лизнуло его ладони теплом. В висках всё ещё пульсировало, но это была уже другая пульсация — не гневная, а сосредоточенная.

«Они придут, — сказал он себе. — Придут, и всё встанет на свои места. Я получу свой знак. Я получу свой клинок. И тогда — тогда я назову дату. И эта дата станет началом новой эры».

Он поднял голову и снова посмотрел в окно. Туман за стеклом, казалось, начал редеть. Или это лишь игра света? В любом случае, горизонт ещё был скрыт, но где-то там, на востоке, за тысячи километров отсюда, его армии уже выстраивались в боевые порядки. Его танковые дивизии. Его люфтваффе. Его солдаты. И скоро они двинутся вперёд, сметая всё на своём пути, прокладывая дорогу к клинку. К его клинку.

Тишину разорвал долгожданный стук в дверь. Три коротких удара — условный сигнал адъютанта. Гитлер выпрямился. На лицо его вернулась привычная маска ледяного спокойствия. Он не обернулся, а лишь бросил короткое, как выстрел:

— Войдите. — Бросил Гитлер, не оборачиваясь.

Массивная дубовая дверь бесшумно отворилась, на пороге возникли двое и первым в зал вошёл Вольфрам Зиверс.

Он переступил порог с той особой, отработанной до автоматизма чёткостью, какая выгодно отличает кадрового офицера от штатского. Высокий, сухощавый, с фигурой, словно вычерченной по линейке, он казался олицетворением самого духа СС — аскетичного, беспощадного, подчинённого высшему порядку. Чёрная эсэсовская форма сидела на нём как влитая: ни единой лишней складки, ни единой морщинки. Портупея пересекала грудь безупречной диагональю, серебряная пряжка ремня сияла, а петлицы с рунами «Зиг» выделялись на чёрном сукне, словно два оскаленных волчьих клыка.

Лицо Зиверса было под стать фигуре — узкое, с резкими, рублеными чертами, словно высеченное из серого альпийского камня. Высокие скулы, впалые щёки, тонкий, крепко сжатый рот, производивший впечатление человека, никогда не улыбающегося без приказа. Нос с лёгкой горбинкой, выдававшей вестфальские корни. Но самое поразительное, самое запоминающееся в этом лице были глаза. Глубоко посаженные, светло-серые, почти бесцветные, они горели тем особенным, лихорадочным огнём, отличающим не просто солдата, но фанатика. Это был взгляд учёного-мистика, человека, заглянувшего в такие бездны, куда обычный смертный не рискнул бы и заглянуть, и нашёл там не ужас, а источник силы. Взгляд человека, готового препарировать саму реальность, чтобы извлечь из неё тайное знание.

Зиверс чеканил шаг, и звук его сапог, хоть и приглушённый ковром, сохранял чёткий, размеренный ритм словно метроном, отсчитывающий последние секунды перед началом великих событий. Он был собран, подтянут, напряжён, как взведённый курок. В левой руке он держал чёрную кожаную папку с серебряной руной «Одал» на обложке, очевидно, дополнительные материалы, не вошедшие в основной доклад. Он приблизился к центру зала, остановился на почтительном расстоянии от фюрера и выбросил правую руку в безупречном салюте.

— Хайль Гитлер! — голос его прозвучал ровно, твёрдо, без тени подобострастия, но с той абсолютной, железной почтительностью, какая и ожидалась от офицера его ранга.

За ним, чуть отстав на полшага, в зал проскользнул Карл Эрнст Крафт и являл он собой полную, почти гротескную противоположность Зиверсу. Если штурмбаннфюрер был лезвием, то Крафт был мешком с мукой. Низкорослый, полноватый, с округлыми плечами и сутулой спиной, он выглядел человеком, который всю жизнь провёл, склонившись над книгами и гороскопами, позабыв о существовании физических упражнений и строевой подготовки.

Его гражданский костюм, тёмно-коричневый, из дешёвой шерсти, сидел на нём мешковато, топорщась на животе и собираясь складками на локтях. Галстук, повязанный кое-как, съехал набок, узел ослаб. Воротничок сорочки, явно несвежей, был тесноват и врезался в шею, отчего Крафт время от времени нервно дёргал головой, словно пытаясь освободиться от удавки. На носу, среди оспин и капель пота, сидели круглые очки в тонкой стальной оправе, которые он поминутно поправлял указательным пальцем. Лысина, обрамлённая венчиком жидких каштановых волос, блестела в свете камина.

Но самой примечательной деталью была папка. Крафт прижимал её к груди обеими руками — не просто нёс, а именно прижимал, как утопающий прижимает спасательный круг, как солдат прижимает щит перед боем. Это была потрёпанная, засаленная папка из коричневого картона, разбухшая от бесчисленных бумаг, перетянутая бечёвкой. Из неё торчали края астрологических карт, испещрённых кругами, символами и непонятными пометками. В этой папке заключалась вся его жизнь, вся его работа, все его страхи и надежды, и он держался за неё так, словно она могла защитить его от чего угодно. Даже от гнева фюрера.