Наследники меча власти

Крафт семенил за Зиверсом, стараясь держаться в его тени, и весь его облик кричал о том, что он чувствует себя здесь чужим. Он выглядел как человек, попавший в клетку к хищнику, затравленный, нервный, но вынужденный повиноваться. Его бегающий взгляд перескакивал с предмета на предмет: на глобус, на камин, на карты, на затылок Зиверса, но избегал встречаться с глазами Гитлера. Он уже знал по опыту: его предсказания не всегда угодны фюреру. А то, что он должен был доложить сегодня, могло как вознести его на вершину, так и отправить в подвалы гестапо.

Когда Зиверс остановился и выбросил руку в салюте, Крафт едва не налетел на него сзади. Он торопливо отступил на шаг, поправил очки, перехватил папку поудобнее и тоже вскинул руку, но жест вышел скомканным, неуверенным — локоть согнут не под тем углом, ладонь дрожит. В его исполнении нацистский салют выглядел почти пародией, но никто в зале не улыбнулся.

— Хайль Гитлер, — выдавил Крафт, и голос его, в отличие от Зиверсовского, дал петуха, сорвавшись на конце в какой-то жалобный писк.

Гитлер, всё ещё стоявший у окна спиной к вошедшим, медленно обернулся. Его взгляд скользнул по Зиверсу одобрительно, оценивающе, как скользит взгляд оружейника по отлично сработанному клинку. Затем перешёл на Крафти задержался на нём на несколько секунд дольше, чем тому хотелось бы. Фюрер разглядывал астролога с тем же брезгливым любопытством, с каким разглядывал в феврале медиума. Инструмент. Полезный, но грязный. Терпимый, но не более того.

Фюрер медленно повернулся. Он стоял спиной к камину, и пламя за его спиной очерчивало его фигуру зловещим ореолом, превращая в тёмный силуэт, увенчанный багровым сиянием. Лица его не было видно — лишь глаза, отражающие огонь, горели двумя углями.

— Господа, — произнёс он тихо, но в тишине зала каждое слово прозвучало отчётливо, как удар колокола. — Два месяца назад в Берлине мне было дано пророчество. Сегодня ваши аналитики подтвердили: клинок существует. Он ждёт нас. — Он сделал паузу, обвёл обоих тяжёлым взглядом. — С этого момента операция «Клинок судьбы» вступает в активную фазу. Зиверс, вы лично возглавите экспедицию. Крафт, ваши астрологические расчёты определят точную дату изъятия. Времени на подготовку — минимум. Через несколько недель мои армии перейдут границу, и к тому моменту меч должен быть у меня. Любой ценой. Вам ясно?

— Так точно, мой фюрер! — отчеканил Зиверс, и в его глазах вспыхнул тот же фанатичный огонь, что горел в глазах Гитлера.

Крафт лишь судорожно кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Папка в его руках дрожала. Гитлер перевёл взгляд на окно. Там, за стеклом, сгущались сумерки, и голубое сияние — то ли закат, то ли отблеск далёкого артефакта разгоралось всё ярче, указывая путь на восток.

Гитлер не стал тратить время на приветствия. Едва Крафт опустил дрожащую руку, неловко завершив салют, фюрер шагнул к нему резко, стремительно, так что швейцарец невольно отшатнулся назад и едва не выронил свою папку.

— Вы обещали мне нечто важное, Крафт, — произнёс Гитлер, и голос его, лишённый каких-либо любезностей, хлестнул, как удар бича. — Сроки. Меня не интересует движение звёзд. Меня не интересуют туманные аллегории и средневековые басни. Меня интересует, благоприятны ли эти ваши звёзды для удара, который перевернёт мир. Говорите по существу. И говорите сейчас.

Крафт судорожно сглотнул. Кадык его дёрнулся, на лбу выступила испарина. Он торопливо, путаясь в тесёмках, раскрыл свою папку — ту самую, потрёпанную, разбухшую от бумаг, и на свет божий показались астрологические карты, исчерченные кругами, секторами, зодиакальными знаками, руническими символами и стрелками, указывающими на какие-то загадочные пересечения орбит. Несколько листов выскользнуло и спланировало на ковёр, но Крафт даже не заметил этого. Его пальцы дрожали, перебирая бумаги, пока наконец он не извлёк нужный лист — большой, сложенный вдвое, с нанесённой на него сложной астрономической диаграммой.

— Мой фюрер, — начал он, запинаясь на каждом слове, — я провёл расчёты... глубочайшие расчёты, какие только возможны при нынешнем уровне астрологической науки. То, что я обнаружил, не имеет аналогов в обозримой истории. Речь идёт о великом соединении планет в знаке Рыб — конфигурации настолько редкой, что она повторяется лишь раз в несколько столетий. Подобное расположение небесных тел наблюдалось во времена падения Рима... во времена крестовых походов... и, согласно моим вычислениям, — он набрал в грудь воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду, — оно повторится в ближайшие месяцы. В мае, июне, июле этого года. Точнее, окно силы открывается пятнадцатого мая и достигает пика к двадцать второму июня.

Гитлер молчал. Его лицо оставалось неподвижным, как гранитная маска, но пальцы правой руки, постукивающие по бедру, выдавали нетерпение. Крафт, ободрённый тем, что его не прервали, продолжил:

— Самое поразительное — не само соединение. Самое поразительное — его земная проекция. Каждое великое астральное событие имеет свою географическую точку, точку максимальной концентрации космической энергии. Я вычислил её. Я перепроверил расчёты десятки раз, используя не только современные методы, но и пророчества Нострадамуса, и старинные германские рукописи, которые удалось извлечь из архивов «Аненербе». Всё сходится, мой фюрер. Всё указывает на одну точку.

Он сделал паузу, и в зале повисла звенящая тишина. Даже пламя в камине, казалось, притихло.

— Эта точка находится на Востоке. — Выдавил Крафт, и голос его сорвался до шёпота. — В междуречье Оки и Волги и там, мой фюрер, — центр силы. Там земля хранит нечто, способное дать абсолютную власть.

Последние слова упали в тишину, как камни в чёрную воду. Гитлер не шевелился. Его глаза, прищуренные, холодные, буравили Крафта насквозь. Швейцарец замер, прижимая к груди астрологическую карту, словно распятие, и в этот момент напоминал не учёного, а нашкодившего школьника, ожидающего наказания.

Тишина затягивалась и тогда в игру вступил Зиверс. Он сделал шаг вперёд — плавный, но властный, шаг человека, привыкшего перехватывать инициативу в самый нужный момент. Его чёрная форма контрастировала с мешковатым костюмом Крафта, как клинок контрастирует с куском хозяйственного мыла.

— Мой фюрер, — голос Зиверса прозвучал чётко, размеренно, с той особой интонацией, какая бывает у людей, привыкших докладывать о конкретных результатах, а не о туманных предчувствиях, — позвольте мне перевести астрологические выкладки гауптштурмфюрера Крафта на оперативный язык. То, что он обнаружил в движении небесных сфер, нашло полное и безусловное подтверждение в работе моего института.

Зиверс положил на край стола свою чёрную кожаную папку, раскрыл её и извлёк несколько листов — машинописные отчёты, фотокопии древних рукописей, карты с пометками.

— В ходе подготовки к операции «Барбаросса», — продолжил он, — «Аненербе» проводило планомерный анализ всех доступных архивных материалов, касающихся восточных территорий. Мы прочесали библиотеки, изъятые в Польше и Чехословакии. Мы изучили масонские архивы, конфискованные в Вене и Праге. Мы подключили агентурную сеть, работающую на территории СССР. И повсюду — понимаете, мой фюрер? — повсюду мы натыкались на один и тот же странный пласт легенд. Легенд, совершенно не свойственных славянским варварам.

Он сделал короткую паузу, проверяя реакцию Гитлера. Фюрер слушал. Его взгляд, до этого направленный на Крафта, переместился на Зиверса и стал острее, сосредоточеннее.

— Эти легенды говорят о «голубом клинке», — чеканил Зиверс. — О мече, не ржавеющем, светящимся во тьме, который не может взять в руки никто, кроме избранного. Мы сопоставили тексты. Меч Агрика — он же Агриков меч, он же меч царя-исполина — фигурирует в летописях, датируемых задолго до возникновения Киевской Руси. Он упоминается в «Повести о Петре и Февронии Муромских», где представлен как чудесное оружие, дарованное свыше. Он описан в фольклоре вятичей и муромы — племён, населявших междуречье Оки и Волги. В описаниях сказано чётко и однозначно: клинок, сияющий в темноте мертвенным голубым светом. Клинок, рассекающий любую броню. Клинок, дарующий владельцу непостижимую, нечеловеческую силу.

Зиверс выдержал паузу, давая словам осесть в сознании фюрера, и затем произнёс медленно, веско, как зачитывают приговор:

— Это не славянский артефакт, мой фюрер. Это гиперборейское наследие. Индоевропейское, протоарийское оружие, утерянное на Востоке в эпоху Великого переселения народов. Оно принадлежало нашим предкам. И теперь, согласно расчётам Крафта, окно силы для его пробуждения открывается именно сейчас — в те самые дни, когда мы планируем крестовый поход против большевизма. Совпадений такого масштаба не бывает, мой фюрер. Это судьба.

Гитлер слушал, и с каждым словом Зиверса его лицо менялось. Угрюмая сосредоточенность уступала место чему-то иному — тому самому, что Крафт видел в «Камере зеркал» два месяца назад. Священный трепет, смешанный с хищным, всё пожирающим восторгом.

— Геопривязка? — Коротко бросил фюрер. — Где конкретно?

Зиверс, не теряя ни секунды, шагнул к столу с картами. Он отодвинул в сторону оперативные планы и разложил свою этнографическую, археологическую карту, испещрённую отметками, красными кружками и пунктирными линиями.

— Вот, мой фюрер. Река Ока. Она берёт начало южнее и течёт на северо-восток, здесь, — его палец скользнул по карте, оставляя невидимый след на бумаге, — огибая Мещерскую низменность. Участок от Рязани до Мурома. Крафт, как вы слышали, указал на междуречье Оки. Наши же этнографические данные сужают круг поисков до треугольника, образованного древними городищами, муромскими лесами и монастырями, расположенными под Рязанью. Меч сокрыт где-то там. Вероятнее всего в подземных ходах под одним из старых монастырей. Эти ходы были заложены ещё в домонгольский период, когда христианство только насаждалось на языческих капищах. Язычники прятали свои святыни от крестоносцев. Потом тайна была утрачена.

Зиверс выпрямился и посмотрел Гитлеру прямо в глаза. В его взгляде горел тот же огонь, что и у фюрера.

— Мы знаем квадрат, мой фюрер. Мы знаем, что искать. Мы знаем, когда искать. Осталось лишь отдать приказ.

В зале снова наступила тишина, та особая, плотная, наполненная невысказанным смыслом тишина, предшествующая великим решениям. Крафт застыл, прижимая к груди свою папку. Зиверс стоял навытяжку, прямой, как клинок. Гитлер молчал, глядя на карту.

Его глаза загорелись. Не просто зажглись интересом — именно загорелись, вспыхнули тем самым лихорадочным, инфернальным пламенем, которое видели все, кто присутствовал при его величайших триумфах. Это именно то, чего он ждал. Знак. Мистическое подтверждение правильности его планов.

План «Барбаросса» был утверждён. Подготовка к вторжению входила в финальную стадию. Но до этой минуты не хватало одного — того самого звена, соединяющего материальное с иррациональным, военную стратегию с оккультным откровением. И теперь это звено было найдено. Клинок. Агриков меч. Гиперборейское наследие, спрятанное в муромских лесах и ждущее своего часа. И час этот настал. Гитлер медленно положил ладонь на карту. Пальцы его сомкнулись над междуречьем Оки. Точь-в-точь как когти хищной птицы, хватающей добычу.

— Москва — это только скорлупа. — Произнёс фюрер тихо, почти шёпотом, но в тишине зала каждое слово прозвучало отчётливо и грозно. — Фельдмаршал фон Бок со своими танками разобьёт её. Но внутри, под этой скорлупой, скрыто истинное яйцо судьбы. — Его голос начал набирать силу, вибрируя той особой, гипнотической энергией, что завораживала миллионы. — Мы разобьём скорлупу. Мы достанем то, что скрыто внутри. И тогда... тогда никто и ничто не остановит нас. Ни Англия, ни Америка, ни сам чёрт в аду.

— Штурмбаннфюрер! — Гитлер выпрямился и посмотрел на Диверсантов. — Операция «Клинок судьбы» вступает в силу немедленно. Вы лично возглавите экспедицию. Свяжитесь с командованием группы армий «Центр». Передайте фельдмаршалу фон Боку: наступление на участке Рязань — Муром должно быть приостановлено ровно настолько, чтобы ваши люди могли провести поиски. Это не просьба. Это приказ фюрера.

— Так точно! — Отчеканил Зиверс, щёлкнув каблуками.

Гитлер перевёл взгляд на Крафта. Швейцарец всё ещё стоял, вцепившись в свою папку, и мелко дрожал.

— А вы, Крафт, — голос фюрера смягчился на полтона, но от этого стал только опаснее, — продолжите расчёты. Мне нужна точная дата, когда клинок будет наиболее... восприимчив. Никаких ошибок. Никаких туманностей. Вы поняли?

— Да, мой фюрер... конечно, мой фюрер... — залепетал Крафт, и его очки снова съехали набок.

Гитлер отвернулся к окну. За стеклом туман наконец начал рассеиваться, и в прорехах, далеко-далеко, блеснули первые лучи заходящего солнца — холодные, бледно-голубые. Точь-в-точь такие, каким ему представлялось сияние меча. Он смотрел на восток, туда, где за тысячи километров, в муромских лесах, под замшелыми сводами древнего монастыря, ждал своего часа клинок, старше богов.

— Идите, — бросил он через плечо. — И помните, рейх не прощает ошибок.

Зиверс и Крафт, пятясь, покинули зал. Дверь затворилась. Гитлер остался один — один на один с картами, с пророчеством, с голубым сиянием, разгорающимся в его воображении всё ярче и ярче. Он знал, это не безумие, а судьба. И судьба с именем Агриков меч, какое скоро узнает весь мир.

Когда тяжёлая дубовая дверь затворилась за Зиверсом и Крафтом и в Большом зале вновь воцарилась тишина, Гитлер ещё несколько мгновений оставался на месте. Отзвуки его собственных слов всё ещё висели в воздухе, смешиваясь с запахом горячего воска и тлеющих углей. Он провёл ладонью по лицу, стирая испарину, выступившую на лбу во время разговора, и глубоко, всей грудью, вздохнул. Представление окончилось. Начиналась работа.

Он покинул Большой зал не через главный вход, а через боковую дверь, скрытую в деревянной панели стены, — узкий, интимный переход, который вёл из парадного пространства в личные покои. Этот коридор был тесным, почти келейным: стены, обшитые тёмным кедром, приглушённый свет бра в форме факелов, мягкая ковровая дорожка под ногами. Пройдя мимо нескольких дверей, Гитлер толкнул последнюю, обитую стёганой кожей, и вошёл в свой малый кабинет.

Это было помещение, разительно отличавшееся от монументального Главного зала. Никакой подавляющей роскоши, никакого имперского пафоса. Скорее — кабинет состоятельного бюргера, ценящего уют превыше показного блеска. Стены здесь тоже были деревянными, но не из светлого кедра, а из тёплого, золотисто-коричневого ореха, и панели их были украшены не военной символикой, а изящной резьбой в тирольском стиле — эдельвейсы, горные козлы, альпийские пейзажи. У одной стены, напротив двери, высился внушительных размеров камин, сложенный из тёмно-зелёного мрамора, добытого где-то в каменоломнях под Зальцбургом. Огонь в нём горел, но не ревел, как в Большом зале, а уютно потрескивал, разбрасывая по комнате мягкие золотистые блики.

Перед камином стояли два глубоких кожаных кресла с высокими спинками и маленький круглый столик между ними, на котором покоилась стопка книг. Над каминной полкой висел портрет Фридриха Великого — единственная уступка официальности, — выполненный маслом, в строгой чёрной раме. Старый Фриц смотрел со стены холодно и оценивающе, словно спрашивая: «Ну, и что ты задумал на этот раз?»

В углу, у зашторенного окна, стоял массивный письменный стол, покрытый тёмно-бордовым сукном. На нём царил идеальный порядок: чернильный прибор, серебряный колокольчик, лампа под зелёным абажуром, несколько папок, сложенных аккуратной стопкой. Но Гитлер направился не к столу.

Вся стена напротив окон была занята картой. Не маленькой, не оперативной, не настольной — с гигантской, от пола до потолка, картой Восточной Европы, закреплённой на специальных рейках. Она была расчерчена с той скрупулёзной, почти художественной тщательностью, какая отличала лучших картографов Генерального штаба. Реки — голубые извилистые ленты. Леса — тёмно-зелёные массивы. Дороги — красно-коричневые пунктиры. Города — аккуратные кружки с подписями готическим шрифтом. Здесь, в этом уютном кабинете, далеко от посторонних глаз, он имел обыкновение обдумывать свои истинные планы — те, о которых не знали даже генералы.

Гитлер подошёл к столу, но садиться не стал. Он нажал кнопку, скрытую под столешницей, — крошечный рычажок из слоновой кости, вмонтированный в дерево. Где-то в глубине дома раздался приглушённый звонок. Через минуту дверь бесшумно отворилась, и на пороге возник адъютант. На этот раз не тот высокий, рослый Гюнше, а другой, пониже и поплотнее, с незапоминающимся лицом идеального служаки.

— Мой фюрер? — произнёс он, вытягиваясь в струнку.

Гитлер повернулся к нему, и лицо его, только что хранившее следы усталости и напряжения, смягчилось. Голос, которым он заговорил, был непривычно тихим, почти мягким, тем редким голосом, который слышали лишь самые близкие, да и то нечасто.

— Будьте добры, распорядитесь насчёт горячего чаю, — произнёс он, и в интонации его не было ни следа недавнего лающего фальцета. — Травяного. Ромашка, мята. И, пожалуй... пусть принесут печенье. То, сухое, с тмином.

Адъютант кивнул и исчез за дверью, притворив её с той же бесшумной почтительностью. Гитлер остался стоять посреди кабинета. Он снял френч, оставшись в простой белой рубашке с закатанными до локтей рукавами, и повесил его на спинку кресла. Железный крест звякнул о дерево. Затем он расстегнул верхнюю пуговицу воротничка, ослабил галстук. Только здесь, в этом кабинете, он позволял себе такую вольность.

Через несколько минут дверь снова отворилась, и вошёл слуга. Тот самый пожилой, лысоватый, которого фюрер недавно выгнал из Большого зала, но сейчас он держался увереннее, зная, что гроза миновала. На серебряном подносе он нёс стакан в массивном серебряном подстаканнике, от него поднимался ароматный пар, и такую же серебряную вазочку, доверху наполненную сухим печеньем — тем самым, с тмином, которое Гитлер любил с детства, ещё с тех времён, когда мать пекла его на маленькой кухне в Леондинге.

Слуга поставил поднос на край стола, поклонился и попятился к двери, стараясь не поворачиваться к фюреру спиной. Когда дверь закрылась, Гитлер взял стакан обеими ладонями. Тепло просочилось сквозь серебро подстаканника, согревая пальцы. Он поднёс стакан к лицу, вдохнул пар — ромашка, мята, что-то ещё, чуть сладковатое, и сделал маленький, осторожный глоток. Чай обжёг губы, но тут же разлился по телу приятным, успокаивающим теплом. Он взял печенье, откусил кусочек — сухое, рассыпчатое, с характерным пряным привкусом тмина. Вкус детства. Вкус времени, когда мир был прост, а враги — лишь мальчишки из соседнего квартала.

Несколько минут он стоял так, у стола, маленькими глотками отпивая чай и рассеянно глядя на карту, занимавшую всю противоположную стену. Затем поставил стакан на поднос, отряхнул крошки с пальцев и медленно, заложив руки за спину, шагнул к карте.

Она была великолепна, огромная, детальная, залитая мягким светом настенных бра. От пола до потолка — Советский Союз, расчерченный на квадраты, сектора, зоны ответственности групп армий. Синие стрелы танковых клиньев, красные линии предполагаемых линий обороны противника, чёрные флажки с номерами дивизий. Но сейчас Гитлера интересовал лишь один участок.

Он остановился прямо перед ним. Рязань. Муром. Извилистая лента Оки, голубая нить, связывающая два города. Вокруг — зелёные пятна Мещерской низменности, Муромских лесов. Он поднял руку и коснулся пальцем того самого квадрата, сегодня уже накрываемого ладонью на другой карте, в Большом зале. Но здесь, в тишине, в одиночестве, этот жест был иным — не приказом, а почти лаской. Так касаются не карты, а лица возлюбленной.

— Здесь, — прошептал он. — Где Ока встречает лес. Где клинок, старше богов, лежит под замшелыми сводами.

Палец его медленно скользнул вниз, по течению реки, затем остановился на точке, где, согласно донесениям разведки, находился старый монастырь — один из тех, что мог скрывать подземные ходы.

— Фон Бок получит приказ, — продолжал он, и в голосе его звучала та особая, завораживающая ритмичность, с какой он обычно разговаривал сам с собой. — Танки остановятся. Авиация не тронет этот квадрат. Зиверс войдёт в эти леса, найдёт монастырь, спустится в подземелье. И меч будет моим.

Он отступил на шаг, окинул карту взглядом, словно полководец, обозревающий поле боя перед решающей атакой. Затем вернулся к столу, взял стакан с остывающим чаем и снова сделал глоток.

— А ты, Крафт... — Усмехнулся он уголком губ, общение с медиумом и Завесой завершились четверть часа назад. — Молись своим звёздам. Молись, чтобы они не ошиблись. Потому что я не прощаю ошибок.

Он поставил стакан на поднос, подошёл к креслу у камина и опустился в него. Впереди была ночь, полная раздумий и планов. Но сейчас, на несколько минут, он позволил себе просто сидеть, глядя на огонь и сжимая в руке последнее печенье с тмином. Где-то в глубине дома пробили часы. За окном, невидимое за шторами, сгущалось апрельское небо. А на востоке, в муромских лесах, где Ока встречает лес, голубое сияние разгоралось всё ярче — или это лишь отблеск камина в его глазах?

Глава 4. Видение наследника

Кабинет профессора Акимова, МГУ.

Профессор Акимов перевернул страницу в своей папке, и звук этот — сухой, шуршащий вернул Дмитрия из далёкого Иерусалима обратно в прокуренную каморку над университетской аудиторией.

— А теперь, — произнёс Александр Иванович, и его голос изменился, стал жёстче, суше, деловитее, — слушайте самое важное. То, что я расскажу сейчас, касается уже не легенд и хроник, а непосредственных событий, предшествовавших нашему с вами делу.

Он вынул из папки мутную, плохо пропечатанную фотографию. Снимок был сделан, судя по всему, для служебного удостоверения. Молодой мужчина, лет двадцати семи, в форме с петлицами лейтенанта госбезопасности. Лицо узкое, с острыми, словно заточенными скулами, тонкие губы плотно сжаты, подбородок упрямый, волевой. Тёмные глаза смотрят прямо в объектив, и в их выражении ни тепла, ни сочувствия, лишь холодная, расчётливая сосредоточенность человека, привыкшего выполнять приказы, не задавая вопросов.

— Матвей Фёдорович Остинский, — представил его Акимов. — Двадцать семь лет. Лейтенант госбезопасности. Внук расстрелянного в девятнадцатом году белогвардейского офицера, сын репрессированного в тридцать седьмом инженера. Человек, для которого служба в НКВД была не выбором, а единственным способом выжить и доказать лояльность новой власти. Холодный, исполнительный, умный. Идеальный кандидат для секретной миссии.

Профессор вынул из папки машинописный лист с грифом «Совершенно секретно» в правом верхнем углу. Бумага пожелтела, но текст ещё можно было разобрать.

— Вот посмотри. — Сказал он. — Приказ, спущенный из Москвы в октябре сорок первого года, когда передовые части группы армий «Центр» уже вышли на подступы к Рязани. «Для выполнения специального задания государственной важности прикомандировать к оперативно-поисковой группе Хранителей лейтенанта госбезопасности Остинского М. Ф. Ответственному за операцию Остинскому М. Ф. в случае обнаружения объекта „Меч“ немедленно изъять его у членов группы и доставить лично наркому». Подпись, дата, исходящий номер.

— То есть Остинский был не просто сопровождающим, — Дмитрий прочитал документ дважды, потом медленно проговорил. — Он был цербером. Наблюдателем. Его задача заключалась в том, чтобы дать Хранителям — краеведам, монахам, музейщикам — сделать всю работу: найти меч, определить местонахождение, возможно, извлечь. А в последнюю минуту он должен был отобрать артефакт и доставить его в Москву. Не Хранителям, не науке, не церкви — а наркому.

— Совершенно, верно, — кивнул Акимов, и в его голосе прозвучала горькая ирония. — Хранители, которых ещё вчера сажали и расстреливали за «хищение социалистической собственности», теперь понадобились государству. Их знания, их навыки, их тайные описи — всё это было мобилизовано для того, чтобы опередить немцев. Но ни у кого не было иллюзий: как только меч окажется в руках Хранителей, Остинский выполнит приказ. Меч должен был стать собственностью советского государства. А если точнее — лично товарища Сталина, по слухам, проявлявшего живейший интерес к эзотерическим артефактам и их возможному применению в военных целях.