Наследники меча власти

— Можешь посмотреть, — сказала она, протягивая Дмитрию пару белых хлопчатобумажных перчаток. — Прошу соблюдать осторожность. Книга очень старая, очень хрупкая, и каждый наш неосторожный вздох может навсегда уничтожить то, что ещё можно прочитать.

Дмитрий с благоговением, почти с религиозным трепетом надел перчатки, чувствуя, как его пальцы погружаются в мягкую ворсистую ткань, и осторожно, как хирург перед сложнейшей операцией, раскрыл книгу. Он перелистнул несколько первых страниц, исписанных мелким убористым каллиграфическим почерком, с буквицами, с вязью, с полями, испещрёнными комментариями и пометками.

— Удивительно, — прошептал он, не скрывая своего восхищения, своего восторга, своей почти детской радости от соприкосновения с живой историей. — Просто удивительно. Как она сохранилась? Как вы её нашли? Каким чудом она не сгнила, не рассыпалась в прах в этой сырой земле за сотни и тысячи лет?

— Терпение, Дима, — усмехнулась Алла, садясь напротив и с какой-то грустной, даже печальной улыбкой глядя на книгу. — Это уже загадки не моей компетенции. Я палеограф, а не реставратор. Моя задача — прочитать, расшифровать, понять то, что написано на этих страницах. А они, как ты сам видишь, написаны далеко не идеально. Многие фрагменты утрачены, стёрты, выцвели, повреждены влагой, насекомыми, временем. И я иногда просто в отчаянии опускаю руки, понимая, что никогда не смогу восстановить этот текст до конца.

— Что именно тебя так беспокоит? — спросил Дмитрий, поднимая глаза от страниц и глядя на Аллу. — Какие-то конкретные места вызывают особые затруднения? Или вся книга сплошная головная боль?

— Вот посмотри сюда, — Алла встала, подошла к Дмитрию, и её палец в резиновой перчатке указал на один из разворотов книги. — Здесь очень важный фрагмент. Я почти уверена, что речь идёт о каких-то древних артефактах, о каких-то тайных сокровищах, но разобрать больше нескольких слов мне не удаётся. Текст слишком сильно повреждён. Я даже думала, что это какой-то шифр, но скорее — просто время.

Она вздохнула, и её лицо, озабоченное, уставшее, почти болезненное, вдруг просветлело, и она добавила с надеждой:

— Я передам тебе сегодня все свои наработки, все результаты дешифровки, все фотографии, все сканы. Может быть, у тебя получится то, что не получилось у меня. Вдруг твоя интуиция, твоя научная смелость, твоё нестандартное мышление подскажут что-то, чего не вижу я. Ты же смог оживить мёртвый металл, неужели не сможешь оживить мёртвые буквы?

— Хорошо, — кивнул Дмитрий, закрывая книгу и снимая перчатки. — Я попробую. Не обещаю чуда, но попробую.

— У меня есть ещё один артефакт, — сказала Алла, и её голос вдруг стал таинственным, почти заговорщицким, — который сейчас исследуют на томографе в подвале. Я должна спуститься к ним, помочь с интерпретацией. Ты не будешь возражать, если я оставлю тебя одного ненадолго?

— Конечно нет, — ответил Дмитрий, и Алла быстро, почти бегом, выбежала из лаборатории, оставив его одного с книгой и её тайнами.

Родинов, оставшись один, снова подошёл к столу, надел перчатки и открыл книгу на том самом месте, указанном Аллой. Он взял увеличительное стекло, лежавшее на столе, и стал рассматривать повреждённый фрагмент, пытаясь разобрать хотя бы одно слово, хотя бы одну букву, хотя бы один намёк на смысл.

Он водил лупой по странице, и вдруг его взгляд замер, остановился, прилип к одному месту, где сквозь грязь и потёртости проступило едва различимое буквосочетание. Он присмотрелся ещё раз, и его сердце ёкнуло, замерло, остановилось, а затем забилось с новой, небывалой силой.

«Монастырь... Рождества... Богородицы... что на Оке... близ града Рязани... хранятся списки с древних хартий...» — прочитал он по слогам, и его глаза расширились от удивления, от изумления, от почти мистического восторга. В голове пронеслась лихорадочная мысль: «Неужели след? Неужели тот самый монастырь, о котором я думал?»

Он отложил лупу, подошёл к компьютеру, стоявшему на столе, и быстро войдя в систему фонда, открыл базу данных по древним топонимам. Он ввёл в поисковую строку название монастыря, и система, подумав недолго, выдала результат: монастырь Рождества Богородицы что на Оке находился в пятнадцати километрах от современной Рязани, в селе Вышгородское, на высоком берегу реки.

Дмитрий сопоставил эти данные с современными топографическими картами и понял, что место это глухое, забытое, почти необитаемое, и добраться туда можно только на вездеходе или на лошадях. Он машинально отметил координаты в блокноте, чувствуя, как внутри него закипает знакомая охотничья жилка.

В этот момент в лабораторию вернулась Алла. Её лицо было озабоченным, встревоженным, даже несколько растерянным, и она сказала с извиняющимся тоном:

— Дима, мне очень жаль, но я вынуждена тебя покинуть. Меня срочно вызывают на другое исследование, там возникли какие-то проблемы. Я оставлю тебе все материалы на флешке и надеюсь, что ты сможешь что-то сделать.

Дмитрий не стал посвящать Аллу в свои догадки — не потому, что не доверял ей, а потому, что не был уверен в своей правоте и не хотел обнадёживать её напрасными надеждами. Он молча кивнул, взял протянутую флешку, переписал на неё электронную версию дешифровки летописи и, достав из кармана маленький блокнот, переписал на один из его листочков результат своей работы — координаты местонахождения монастыря и то, что он надеялся там найти.

— Спасибо, Алла, — сказал он, прощаясь, — ты мне очень помогла. Я думаю, что информация, полученная сегодня, может оказаться очень ценной. И не только для науки.

Он вышел из лаборатории, но вместо того, чтобы направиться к лифту и сразу покинуть здание, свернул в боковой пролёт лестницы, ведущей в его собственный кабинет двумя этажами ниже. Лифт он не любил — в этих старых стенах фонда царила своя особая акустика, и Дмитрию казалось, что в тишине лестничных маршей ему лучше думается. Шаги гулко отдавались в пустом бетонном колодце, и каждый звук будто подталкивал его мысли к новому витку.

В кабинете он не стал включать верхний свет, только настольная лампа, которую он по привычке включил, едва войдя, осветила лишь край стола. Дмитрий опустился в массивное кожаное кресло и несколько минут сидел неподвижно, глядя на тёмный, ещё не включённый экран компьютера. На чёрном глянцевом прямоугольнике, как на экране кинопроектора, перед его мысленным взором прокручивались картины последних часов.

Древняя летопись… Таинственный монастырь под Рязанью… Рязань — и снова, словно по чьей-то невидимой указке, всплывает Восток, только теперь не монгольский, а русский, лесной, былинный. Что-то неведомое, смутное, ускользающее маячило на границе сознания, какая-то деталь, которую он пока не мог ухватить. Внезапно из глубины памяти выплыла полузабытая история. Он вспомнил о столкновении в Египте с представителями тайной программы, зародившейся когда-то в недрах Аненербе.

Программа носила кодовое название «Вечность» и была направлена на поиск древней силы, дарующей бессмертие. В тот не забытый год безумцев удалось остановить. Дмитрий сам в прошлом году столкнулся с отголосками этой программы — группой энтузиастов, а вернее, фанатиков, пытавшихся возродить оккультные практики Третьего рейха. Тогда удалось их остановить, но следы «Вечности» нет-нет да и всплывали в самых неожиданных местах.

Теперь Родинов сидел и вспоминал лица тех бывших противников, их горящие безумием глаза, их уверенность в том, что древние артефакты способны даровать нечеловеческую власть. И отчего-то именно сейчас, после находки летописи, эти воспоминания нахлынули с новой силой. Он смотрел на потухший экран и почти физически ощущал, как сходятся нити прошлого способные ввергнуть его в новую пучину тайн прошлого. Историю про монгольского коня Угэдэй-хана, чудом восстановленного из обломков, безумного министра, охотившегося за его головами, можно назвать завершённой.

Теперь — летопись с упоминанием какого-то артефакта, спрятанного в рязанском монастыре. Неужели всё это звенья одной цепи? И не таится ли за этим снова призрак «Аненербе»? Вопросы множились, ответов не было. Но Дмитрий уже знал: эта монастырская загадка не отпустит его, пока он не докопается до истины. Он включил компьютер и принялся за расшифровку материалов, оставленных Аллой.

Решение созрело внезапно, словно кто-то невидимый прошептал его на ухо посреди бессонной ночи. Всю долгую апрельскую ночь Дмитрий проворочался без сна, прокручивая в голове обрывки летописи, монастырские координаты и смутные тени прошлого, что тянулись за ним ещё со времён столкновения с программой «Вечность». Он то забывался тревожной дрёмой, то вновь распахивал глаза, всматриваясь в потолок.

Уличный фонарь рисовал дрожащие узоры ветвей. Под утро, когда небо за окном начало наливаться серым предрассветным молоком, он поднялся с постели с твёрдой, как сталь, уверенностью: он должен увидеть это место своими глазами. Не завтра, не через неделю — сегодня.

Елена, его жена, завтракала на кухне, когда он вошёл с дорожной сумкой в руке. В кухне плавал густой аромат свежесваренного кофе, и в этом уютном, обжитом пространстве, среди глиняных горшочков с геранью на подоконнике и солнечных зайчиков, дрожащих на вышитой скатерти, его суетливые сборы выглядели почти вызывающе. Она подняла бровь, отставила чашку с кофе и, не говоря ни слова, посмотрела на него тем самым внимательным, всё понимающим взглядом, который Дмитрий одновременно любил и побаивался — взглядом, проникающим глубже любых слов.

— В Рязань, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал буднично, словно речь шла о рутинной командировке в соседний архив. — Точнее, в одно местечко под Рязанью. Там когда-то село Вышгородское было, а теперь, судя по картам, одни дачи да одичавшие сады. Я на день, от силы — на два.

— И что тебя туда гонит, Дима? — спросила Елена, и в её тоне не было упрёка, лишь тихая тревога, та самая, что поселилась в ней после Геленджика. — После всего, что случилось, ты ведь говорил, что хочешь взять паузу, отдохнуть, прийти в себя.

Дмитрий опустился на стул рядом с ней, взял её ладонь в свою, ощутил тепло и шероховатость её кожи, такую знакомую, родную. За окном запела какая-то ранняя птаха, и этот простой, чистый звук вдруг придал ему решимости.

— Ты знаешь, я не мистик, Лена. Я историк. Я привык доверять фактам, документам, артефактам. Но сейчас... — он запнулся, подбирая нужное выражение, и поймал себя на том, что гладит её пальцы, словно это могло передать то, что не умещалось в слова. — Сейчас меня словно что-то толкает. Какое-то чутьё, понимаешь? Предчувствие чего-то важного, полного исторических загадок. Вчера я держал в руках летопись, которую невозможно расшифровать до конца, но там, среди стёртых строк, я прочёл название монастыря. И оно совпало с тем, что я искал раньше, ещё до всех этих монгольских коней. Это как пазл, начавший складываться без моего участия. Я должен поехать, хотя бы на день, просто чтобы увидеть место, вдохнуть его воздух.

Елена долго смотрела на него, потом вздохнула, и её плечи чуть опустились, отпуская напряжение. Она улыбнулась — той самой улыбкой, означавшей, что она ему верит, даже если не до конца понимает, и что будет ждать, сколько бы ни потребовалось.

— Только обещай, что не полезешь один в какие-нибудь подземелья, — сказала она, и в голосе её проскользнула мягкая ирония, чтобы замаскировать настоящий страх. — И позвони, как доберёшься. И когда поедешь обратно — тоже позвони. Я хочу знать, что с тобой всё в порядке.

Дмитрий поцеловал её в висок, ощутив запах её волос — смесь шампуня и чего-то неуловимо домашнего, и вышел из дома, аккуратно притворив за собой дверь. Свою надёжную Тойоту он вёл сам, предпочитая одиночество дороги любой компании. Ему всегда лучше думалось в пути, когда мир за окном превращался в смазанную череду полей, перелесков и деревенек, а мысли, наконец, обретали стройность и ясность. Он вырулил с подземной парковки, вдохнул сырой утренний воздух, пахнущий бензином и мокрым асфальтом, и влился в поток машин, покидающих Москву.

Трасса М5 встретила его серым небом, низко нависшим над горизонтом, и мелкой, почти невесомой моросью, от которой дворники размазывали по стеклу мутные разводы. Но чем дальше он уезжал от столицы, тем светлее и прозрачнее становился воздух. Уже за Коломной тучи начали расступаться, и в разрывах облаков показалась робкая, словно ещё не до конца проснувшаяся после зимы, лазурь.

Дмитрий опустил боковое стекло на несколько сантиметров, и в салон ворвался густой, влажный запах пробуждающейся земли — запах прелых прошлогодних листьев, набухающих почек и далёкого речного тумана. Весна набирала силу, и это чувствовалось во всём.

Он въехал в Рязань около полудня, когда солнце, наконец, прорвало последние облака и залило город тёплым, золотистым светом. Дмитрий невольно сбавил скорость, разглядывая проплывающие за окном рязанские пейзажи. Кремлёвский холм с его соборами — Успенским, Архангельским, Христорождественским — на мгновение показался над крышами, и золотые купола вспыхнули под солнцем так ярко, что пришлось прищуриться. Он проезжал по узким улочкам, где ещё сохранились старые купеческие дома с резными наличниками, окрашенными в голубой и белый цвета; деревянные ставни кое-где были приоткрыты, выставляя на обозрение горшки с геранью. В воздухе плыл смешанный аромат свежей выпечки из булочной, машинного масла от автосервиса и едва уловимый, сладковатый запах цветущих где-то яблонь.

На перекрёстке старушка торговала вязаными носками и пучками первой зелени; Дмитрий притормозил, пропуская её, и заметил, как ветер колышет седые пряди, выбившиеся из-под платка. Всё здесь дышало той самой провинциальной, немного сонной, но подлинной Русью, которую он так ценил и любил находить в своих экспедициях.

За городом пейзаж быстро переменился. Дорога сузилась, асфальт сменился бетонными плитами, а затем и вовсе укатанной грунтовкой, по которой машина пошла мягко, чуть пружиня, оставляя за собой шлейф лёгкой пыли. Началась сельская местность. Дмитрий сверился с картой: он приближался к Оке. Справа и слева потянулись бескрайние поля, покрытые нежной, ещё невысокой зеленью озимых.

Ветер гнал по ним длинные серебристые волны и, казалось, что сама земля дышит, поднимаясь и опускаясь в этом ритме. Кое-где на обочинах желтели одуванчики, а в глубоких кюветах стояла талая вода, отражающая высокое, по-весеннему прозрачное небо с редкими перистыми облаками.

Из бардачка он достал планшет, включил геолокацию и выбрал направление вдоль реки, высматривая ориентиры, заранее намеченные по спутниковым снимкам. Дорога вилась мимо деревни с поэтичным названием Кораблино — наполовину заброшенной, наполовину возрождённой дачниками. Покосившиеся избы с заколоченными окнами и провалившимися крышами, увитые диким хмелем, соседствовали с яркими, словно игрушечными, домиками, обшитыми сайдингом, с аккуратными заборчиками и детскими качелями.

Контраст был настолько резким, что Дмитрий невольно усмехнулся: история здесь умирала и возрождалась одновременно, хотя возрождалась в каком-то новом, чужеродном обличье. За деревьями блеснула стальная гладь Оки, и сердце его забилось чаще.

По его оценкам, до цели оставалось ещё порядка десяти-двенадцати километров. Впереди открылись поля, сменявшиеся лугами, подступавшими почти к самой воде. На высоком берегу реки, там, где Ока делала плавный, величественный изгиб, показались какие-то развалины. Каменные остовы стен, полуобвалившаяся колокольня без купола.

Рядом заросли бузины и молодой берёзовой поросли, пробивающейся сквозь щели древней кладки. Дмитрий остановил машину, вышел наружу и долго всматривался в руины, щурясь от яркого солнца. Ветер трепал его волосы, принося с реки запах воды и тины. Птицы заливались на все лады, и где-то вдалеке куковала кукушка — тихо, размеренно, словно отсчитывая время.

Но что-то не сходилось. Согласно карте, монастырь Рождества Богородицы должен был находиться на другом, более низком берегу, там, где река разливалась широко, образуя заливные луга. Дмитрий вернулся в автомобиль, увеличил масштаб на планшете и понял свою ошибку: за развалины он принял остатки какой-то старинной усадьбы или, возможно, церкви, стоявшей на высоком мысу. Мост через Оку находился южнее, километрах в пяти, и ему пришлось развернуться и сделать крюк, возвращаясь по разбитой дороге обратно к трассе.

Он уже съезжал с просёлочной колеи, когда заметил на обочине одинокую фигуру. Мужчина в чёрной рясе, подпоясанной широким кожаным поясом, стоял у старого, покосившегося указателя и поднял руку в спокойном, почти благословляющем жесте. Чёрный монашеский клобук обрамлял его лицо, из-под него выбивались пряди начинающих седеть волос. Борода, тоже чёрная с серебряными нитями, была аккуратно подстрижена, а взгляд тёмных глаз — ясный, внимательный, проницательный, но без назойливости. Дмитрий притормозил и опустил стекло. В салон ворвался свежий ветер с реки.

— Простите великодушно, — произнёс священнослужитель мягким, хорошо поставленным голосом, выдававшим в нём человека образованного. — Не подбросите ли меня до Вознесенского монастыря? Тут всего-то пара вёрст, а моя старенькая «Нива», как назло, заглохла, и я, признаться, уже отчаялся кого-нибудь встретить на этой дороге.

— Садитесь, — кивнул Дмитрий, и монах, поблагодарив лёгким поклоном, устроился на пассажирском сиденье с той естественной непринуждённостью свойственной людям, привыкшим к долгим пешим переходам и простым условиям.

Поначалу они ехали молча, и в этом молчании не было неловкости, а было, напротив, какое-то молитвенное спокойствие. За окнами проплывали заливные луга, с желтевшими первыми лютиками, и старые ветлы, склонившиеся к самой воде, словно старухи, полощущие свои ветви в реке. Вскоре, однако, завязался разговор — сперва ни к чему не обязывающий, о погоде, о весне, о том, как Ока разлилась в этом году.

Монах представился отцом Сергием, насельником Вознесенского монастыря. Дмитрий, в свою очередь, не скрывая, рассказал, что он учёный-историк из Москвы и что привело его сюда не праздное любопытство, а чутьё исследователя, наткнувшегося на обрывочные сведения о каком-то древнем монастыре, возможно, Рождество-Богородицком. Он упомянул, что видел на высоком берегу развалины и принял их за искомое место.

— Это, сын мой, остатки усадьбы князей Гагариных. Красивое было место, да и оно погибло. — Отец Сергий грустно усмехнулся, проведя ладонью по бороде. — А вы, стало быть, искали монастырь Рождества Богородицы? — Дмитрий вздрогнул, услышав точное название. — Увы, от него тоже почти ничего не осталось. Построен был ещё в десятом веке, пережил и набеги, и пожары, и смуты, а погиб уже в советское лихолетье. Взрывали, разбирали по кирпичику, растаскивали ризницу. Сокровища разворованы, священные книги и летописи утрачены безвозвратно. Лишь кое-что чудом сохранилось в библиотеке нашего Вознесенского монастыря, куда я сейчас направляюсь. Мы, по крупицам, собираем то, что удалось спасти — старые рукописи, иконы, утварь. Это тяжёлый, кропотливый труд, но кто-то должен его делать.

Дмитрий почувствовал одновременно и разочарование, и странное облегчение. Значит, не всё потеряно. Значит, ниточка тянется дальше.

— Понимаете, отче, — заговорил он осторожно, сам удивляясь той откровенности, с какой обращался к малознакомому монаху, — я вчера с увлечением читал восстановленные страницы одной летописи. Той самой, возможно, что чудом уцелела и попала в руки наших палеографов. И чутьё учёного — назовём это так — привело меня сюда. Какая-то тайна... я её не вижу, но я её чувствую. Она здесь, в этих лугах, в излучине реки, в развалинах. Она ждёт, чтобы её открыли.

Отец Сергий повернулся к нему и долго, испытующе смотрел. В его глазах читалась работа мысли — он словно взвешивал что-то на невидимых весах. Потом он улыбнулся — не дежурной улыбкой священника, а какой-то особой, тёплой и печальной, словно он только что принял важное и нелёгкое решение.

— Чутьё, говорите... — он помедлил, перебирая чётки. — Что ж, есть одна тайна. Затерянная в веках, но не забытая до конца. Вы, как историк, слышали что-нибудь о мече Агрика?

Родинов отрицательно покачал головой. Название было ему совершенно незнакомо, но отчего-то отозвалось внутри глухим, тревожным эхом.

— Агриков меч, — повторил монах, и голос его зазвучал тише, почти заговорщицки, — в былинах и древних сказаниях упоминается как меч-кладенец. Говорят, он сияет во тьме голубым светом, видимым даже сквозь камень, и даёт владельцу силу нечеловеческую — силу, которая не от мира сего.

В груди у Дмитрия что-то дрогнуло, затрепетало — то самое предчувствие, которое привело его в Рязань, забилось с новой, небывалой силой. Вот она, древняя тайна, облечённая в слова. Он слушал, затаив дыхание, а машина всё катилась по неровной дороге, и ветер шевелил страницы старого требника, лежавшего на коленях у монаха.

— Легенд с этим мечом связано множество. В одних сказаниях он принадлежал библейскому царю-исполину Агрику, и ковали его подземные мастера в огне, который никогда не гаснет. — Отец Сергий, заметив его реакцию, продолжил сдержаннее. — В других им владел богатырь Суровец, побеждавший целые рати. По муромским преданиям, князь Пётр, тот самый, что с Февронией, сразил Агриковым мечом змея, прилетавшего пожирать людей. А есть и совсем глухие упоминания о том, что меч этот не оружие даже, а ключ, открывающий врата в иные миры. Но если говорить о конкретике, а не сказаниях... — он замолчал на полминуты, собираясь с мыслями, и мерный стук колёс заполнил паузу. — В многократно переписанных хрониках нашего монастыря я прочитал про князя Боголюбского. Тот сражался под знамёнами крестоносцев и получил в дар меч, обнаруженный храмовниками на месте разрушенного храма Соломона в Иерусалиме. Тот самый меч, который рыцари Храма сочли библейским мечом Агрика — оружием, способным решать судьбы народов. По преданиям, упомянутым в летописи, что я читал, меч какое-то время хранился в исходном монастыре — в Рождество-Богородицком, что на Оке, близ града Рязани.

За разговорами они не заметили, как дорога упёрлась в массивные деревянные ворота с коваными петлями. Вознесенский монастырь стоял на невысоком холме, обнесённый белой каменной стеной, из-за которой выглядывали купола небольшого храма и крыши братских корпусов. Дмитрий остановил машину и, прежде чем проститься, спросил с надеждой, заглядывая монаху в глаза:

— Мне позволят познакомиться с этими записями? С теми, где упоминается меч? Я понимаю, что прошу многого, но для меня это может стать ключом к целому пласту утраченной истории.

Отец Сергий тяжело вздохнул, и по его лицу пробежала тень. Он смотрел на ворота монастыря так, словно видел за ними невидимую преграду.

— Настоятель будет категорически против, сын мой. Даже далеко не все братья получают доступ в крипту, где хранятся наиболее значимые книги. Это особая библиотека, и доступ к ней строго ограничен из соображений не только церковной дисциплины, но и сохранности самих манускриптов. Я бы рад помочь вам, искренне рад, но моя власть не простирается так далеко. Молитесь, и, быть может, Господь управит обстоятельства.

Они простились тёплым рукопожатием. Дмитрий развернул машину и медленно поехал в обратном направлении, глядя в зеркало заднего вида, как чёрная фигура монаха скрывается за воротами. С одной стороны, поездка в Рязанскую область оказалась внешне безрезультатной: он не добрался до руин, не увидел летописей, не нашёл самого монастыря. Но с другой — короткая встреча с монахом Сергием была словно лучом света в темноте его раздумий.

Теперь он знал, что именно нужно искать. Агриков меч не выдумка, не красивая сказка, а артефакт, имеющий реальную историческую основу, след которого тянется из Святой земли через крестоносцев, через князя Боголюбского, на Рязанскую землю. И он, Дмитрий, был благодарен Алле, пригласившей его вчера познакомиться со старославянской летописью, сам того не зная, она дала ему первый ключ.

Теперь дорога вела его обратно в Москву. За окном проплывали те же поля и перелески, но Дмитрий их почти не замечал. Солнце клонилось к закату, окрашивая облака в розовый и золотой, а вода в Оке стала похожа на расплавленный перламутр. В голове крутилось одно, нужно как можно скорее встретиться с профессором Акимовым.

Александр Иванович, старый, мудрый, знал о тайных обществах, о военных поисках артефактов, о том, чем на самом деле занималось «Аненербе» на оккупированных территориях. Если кто и мог пролить свет на эту загадку, если кто и мог помочь отделить историческую правду от оккультного тумана, то только он. Дмитрий сильнее нажал на педаль газа, Тойота, взревев мотором, понеслась навстречу новому, ещё не написанному приключению.