Экстаз

— Да ты издеваешься.

Голос Ханны бьет по ушам, разрушая хрупкую магию момента. Я даже не уловила стука ее каблуков.

Она стоит вплотную, буравя взглядом книгу в моих руках. На ее идеальном лице написана такая смесь жалости и брезгливости, будто я прижимаю к груди использованный шприц.

— Любовные романы? — тянет она. — Опять? Серьезно, Блэр? Тебе своей драмы мало?

Прежде чем я успеваю открыть рот, Ханна делает резкий выпад и выдергивает том из моих пальцев. Край жесткого переплета больно царапает кожу.

— Эй! — я дергаюсь вперед. — Верни на место. Немедленно.

Она отступает на шаг, держа книгу на вытянутой руке, как улику.

— Ты ведь правда в это веришь, да? — в ее голосе звучит снисходительность взрослого, поймавшего ребенка за письмом Деду Морозу. — Думаешь, в один прекрасный день из-за угла вырулит красавчик с платиновым счетом, посмотрит в твои печальные глаза и скажет: «Блэр, я искал только тебя. Будь моей женой»?

— Я так не думаю, — цежу я сквозь зубы.

— Ещё как думаешь. — Ханна делает шаг вперед, вторгаясь в мое личное пространство, не давая отвести взгляд. — Эти сказки пробили брешь в твоем восприятии реальности. Твои мозги теперь розового цвета. И с блёстками.

— С блёстками? — Я издаю короткий, нервный смешок. Раздражение внутри закипает, грозя сорвать крышку.

— Именно, — Ханна кивает с невозмутимостью. — Я уверена: если вскрыть тебе череп, оттуда фонтаном брызнет конфетти в форме сердечек. Твои романы вдалбливают удобную ложь: сиди тихо, страдай красиво, ничего не делай, и мужик сам упадет к твоим ногам. Решит все проблемы одним взмахом чековой книжки. Хэппи-энд. — Она звонко щелкает пальцами прямо перед моим носом. — Но реальность так не работает, сестренка. В этой жизни дичь нужно выслеживать. Брать всё в свои руки.

Этот щелчок срабатывает как спусковой крючок. Что-то внутри меня срывается с резьбы.

— В свои руки, говоришь? — Мой голос падает на октаву, лишаясь всяких эмоций. Абсолютный лед.

Я делаю резкий выпад и вырываю свой роман из ее пальцев. Ханна даже ахнуть не успевает.

— Спасибо за мастер-класс по прикладной охоте на мужчин, — чеканю я, глядя ей прямо в глаза. — Но знаешь что? Я лучше буду давиться конфетти и читать выдуманные истории, чем верить, что настоящую любовь можно подцепить, виляя задницей по ночным клубам в надежде на выгодную сделку.

На долю секунды на лице Ханны мелькает уязвленность, но она тут же прячет ее за маской светской надменности. Она скрещивает руки на груди, и ее идеальная осанка становится еще жестче.

— Не просто по клубам, Блэр. По закрытым приватным клубам. Доступ только для людей с девятизначными суммами на счетах. Чувствуешь разницу?

Я медленно отворачиваюсь к стеллажу и вдвигаю книгу обратно на полку, наслаждаясь глухим звуком, с которым она встает на место.

— Для миллиардеров? — Я поворачиваю голову и прищуриваюсь, оглядывая сестру с ног до головы. — И как же ты собираешься пройти фейс-контроль, Ханна? Оплатишь членский взнос бартером из сторис?

— Связи, — Ханна выдыхает это слово с таким благоговением, будто называет код от банковского хранилища. — Я по крупицам собирала инсайды об этих закрытых тусовках. Улыбалась нужным людям, терпела откровенных мудаков, фильтровала слухи. Это стратегия, Блэр. Холодный, математический расчет, который приведет меня к цели. А твоя стратегия? — Она насмешливо вскидывает бровь. — Ждать, пока в эту книжную богадельню забредет наследник империи на белом «Мазерати» и спасет тебя от кризиса жанра?

— Я никого не жду, — чеканю я, хотя внутри всё болезненно сжимается от меткого удара по моему писательскому блоку.

— Да неужели? — Ханна театрально разводит руками, обводя полупустой зал. — Тогда открой глаза. Владельцы хедж-фондов не тусуются в отделе уцененной прозы.

Я оглядываюсь. Чисто из упрямства, хотя прекрасно знаю, что она права. В секции классики сухая старушка в потертом твиде бережно, почти любовно поглаживает корешок Диккенса. Возле стеллажей с фантастикой сутулится парень в худи — он настолько врос в текст, что не оторвал бы взгляд, даже если бы сработала пожарная сирена. Запах бумаги. Тишина.

Мое убежище.

Я не ищу здесь спасителя с чековой книжкой. Ханна ни черта не понимает. Я прихожу сюда за чужими жизнями, потому что моя собственная сейчас напоминает черновик, который хочется пропустить через шредер. Здесь безопасно. Здесь нет мужчин, способных выпотрошить тебе душу и оставить с пустым экраном ноутбука.

Мелодичный звон дверного колокольчика вспарывает тишину.

Они не врываются с шумом. Никакой спешки или суеты. Но с их появлением атмосферное давление в магазине резко падает. Кажется, кислорода вдруг становится вдвое меньше, словно эти двое принесли с собой собственный микроклимат.

Двое мужчин.

Первый движется с ленивой, обманчиво расслабленной грацией хищника, которому не нужно заявлять о своем статусе. На нем безупречно сидящий костюм темно-синего оттенка. Никакой кричащей роскоши, никаких брендов напоказ — только тихие деньги, которые чувствуются на уровне инстинктов.

Второй идет на полшага позади. Массивная фигура, глухой темный пиджак, едва скрывающий габариты, и цепкий взгляд, мгновенно сканирующий слепые зоны, выходы и нас с Ханной. Ему не нужны бейджи или таблички. От него за версту фонит профессиональным насилием и абсолютной готовностью убить за того, кто идет впереди.

Мужчина в синем костюме останавливается. Его взгляд быстрый, сканирующий, мазком проходится по парню в худи и вдруг намертво фиксируется на мне.

Никакого кинематографического слоу-мо. Просто физика: он делает шаг, и гравитация в помещении меняет вектор. Он идет прямо на меня. Телохранитель отсекает пространство за его спиной, двигаясь бесшумно и неотвратимо.

Я судорожно вцепляюсь взглядом в первую попавшуюся книгу на полке. Делаю вид, что аннотация — самый увлекательный текст в моей жизни. Строчки сливаются в сплошной вибрирующий штрих-код.

Это не ко мне. Просто совпадение. Ему нужен другой отдел. Стеллаж...

С женской романтической прозой? Серьезно? Владелец заводов-газет-пароходов пришел лично проконтролировать продажи любовных романов?

Шаги стихают пугающе близко. Мое личное пространство сминается под давлением чужой ауры. Воздух вокруг внезапно пахнет озоном и черным перцем.

Мой взгляд упирается в оксфорды ручной работы. Тончайшая кожа, идеальная колодка. Такие не покупают в бутиках. За такими летают на частных джетах к потомственным итальянским обувщикам.

Приходится поднять голову, иначе я рискую заработать спазм в шее.

Мужчина возвышается надо мной. Вблизи он кажется еще более подавляющим. Его глаза — не дурацкие «осколки неба» из моих черновиков, а пронзительно-синие, как сердцевина газового пламени. Изучают мое лицо с такой хищной интенсивностью, что у меня возникает инстинктивное желание вжаться лопатками в деревянный стеллаж.

— Простите. — Его голос не бархатный. Он похож на звук дорогого автомобильного мотора на низких оборотах. Вибрирующий, с едва уловимой шероховатостью акцента, который я не могу идентифицировать. — Вы случайно не Блэр?

Желудок ухает куда-то в район итальянских оксфордов. На периферии зрения я замечаю, как у Ханны буквально отваливается челюсть.

— Да, — выдавливаю я. Звучит так жалко, будто я надышалась пылью. Сглатываю вязкую слюну, пытаясь заставить связки работать. — Откуда вы…

Знаете?

Откуда этот невероятный мужчина знает моё имя?

Лицо незнакомца неуловимо меняется. Жесткие линии челюсти расслабляются, губы растягиваются в пугающе искренней улыбке, от которой в уголках его глаз собираются тонкие лучики морщинок.

— Боже, Блэр, — выдыхает он с таким фанатичным облегчением, словно я — антидот, который он искал по всему миру. — Наконец-то. Я так долго тебя искал.

Я встречаюсь взглядом с Ханной. Её глаза расширены, рот приоткрыт, на лице застыло выражение абсолютного шока.

Что происходит?

Мой мозг отчаянно пытается загрузить хоть какое-то логичное объяснение происходящему, но выдает лишь ошибку системы.

— А вы, собственно, кто?

— Я Донатьен Вельмонт, — произносит он, протягивая руку. Движение плавное, небрежное. Манжета белоснежной рубашки скользит вверх, обнажая тусклый блеск платиновых часов, которые стоят больше, чем вся моя жизнь, включая нераспроданный тираж последней книги. — Наследник империи Вельмонт.

Моя ладонь дергается навстречу на голом рефлексе социального приличия. Его хватка сухая, властная. Кожа к коже — и меня прошивает коротким замыканием. Это прикосновение человека, привыкшего владеть абсолютно всем, до чего он дотрагивается.

— Очень... мило, — выдавливаю я.

Мой словарный запас писателя скукожился до уровня пятилетки.

Вельмонт делает еще полшага вперед. Теперь нас разделяет едва ли пара десятков сантиметров. Мое личное пространство безжалостно уничтожено. В его глазах нет никаких романтичных искр — только холодный, расчетливый азарт.

— Блэр. — Он снова произносит моё имя, и от этого низкого, вибрирующего тембра внутри у меня что-то обрывается и летит в пропасть. Его губы трогает легкая, почти снисходительная полуулыбка. — Я не привык тратить время впустую, поэтому перейду сразу к делу. Ты выйдешь за меня замуж?

Справа раздается гулкий удар. Ханна роняет на паркет тяжелый подарочный фолиант. Ее картина мира только что потерпела крушение в прямом эфире, разлетевшись на куски.

А я просто смотрю в пугающе-синие глаза Вельмонта, отчаянно пытаясь вспомнить, как работает базовая функция человеческого организма — дыхание.

Глава 2

Донатьен

Пять часов назад

— Паршивец. Дегенерат. Разочарование.

Голос отца легко прорезает плотную симфонию Вивальди, льющуюся из скрытых акустических панелей. Я глубже вжимаюсь в прохладную кожу кресла, прикрываю глаза и мысленно загибаю пальцы, классифицируя оскорбления. Словарный запас старика впечатляет, но предсказуем. Если бы я получал по тысяче долларов каждый раз, когда он называет меня «ничтожеством», империя Вельмонт давно бы перешла в мои руки чисто финансовым путем.

Моя вина лишь в том, что вчерашний прием арабской делегации... слегка отклонился от протокола.

Свет из панорамных окон, выходящих на залитый солнцем порт Монако, бьет по глазам с жестокостью инквизитора. Мой мир рушится от пульсирующей головной боли. Еще бы ему не рушиться: меня вытащили из постели в самую рань. Двое амбалов из отцовской службы безопасности просто вошли в мой пентхаус, вежливо, но непреклонно упаковали меня в мятый пиджак и доставили сюда, как ценный, но слегка бракованный груз.

Во рту пересохло так, словно ночью я жевал песок. На полированном столе отца призывно потеет хрустальный графин с ледяной водой. Я подаюсь вперед, протягивая руку к спасительному стакану.

Пальцы отца ложатся на хрусталь. Он медленно, глядя мне прямо в глаза, отодвигает графин на другой конец стола. Вне моей досягаемости.

— Эй, — хриплю я, сглатывая наждачку в горле. Пытаюсь изобразить свою фирменную улыбку, от которой сейчас, трескается лицо. — Да ладно тебе. Ну, перебрали немного вчера на приеме. С кем не бывает? Ты будто сам не отрывался в молодости?

Венсан Вельмонт замолкает. И вот это пугает по-настоящему. Когда он орет — это нормально, это рабочая обстановка. Когда он молчит, в мире обычно падают рынки.

— Отрывался? — его голос звучит пугающе тихо, почти устало. — Ты что, совсем не понимаешь, что натворил?

Отец тянется к пульту.

Я мысленно съеживаюсь. Утром я специально не открывал новости. Пока ехал сюда, старательно игнорировал вибрирующий от сообщений телефон. Ненавижу прессу. У этих стервятников талант выставлять меня в худшем свете, даже если я просто чихнул на благотворительном вечере.

Огромная плазменная панель на стене оживает. Скрипки Вивальди тактично умолкают, уступая место оглушительному клубному биту.

На экране по кругу крутится пятнадцатисекундный ролик из TikTok. Качество зернистое, залитое кислотным неоном, но главный герой узнаваем до тошноты. Это я.

Я смотрю на себя: рубашка расстегнута до неприличия, взгляд остекленевший, на губах блуждает идиотски-счастливая улыбка. На видео я стою у столика, со смехом хватаю кусок какого-то пурпурного шелка с золотой вышивкой и... небрежно полирую им носок своего лофера, на который кто-то щедро плеснул липким ликером.

Мой желудок делает кульбит. Пурпур и золото.

Флаг Аль-Махида.

Отец молча свайпает по планшету, выводя на экран заголовки утренней прессы. Буквы размером с Эйфелеву башню кричат на меня со всех сторон:

«Вельмонт подтирает ноги миллиардами: Сделка с Аль-Махид в огне».

«Конец империи? Наследник Вельмонтов публично оскорбил шейхов».

«$15 млрд за чистые туфли: Самая дорогая салфетка в истории».

Тошнота подкатывает к горлу, напрочь вытесняя жажду. Я не помню этого. Вообще. В моей трещащей по швам голове болтаются лишь рваные, бессвязные кадры.

Вспышка.

Оглушительный бас вибрирует где-то в ребрах. Кто-то вкладывает мне в руку бокал. Пятый? Восьмой? Виски обжигает горло.

Вспышка.

Чей-то заливистый смех, острый запах чужих духов и женский голосок: «О боже, Дон, твои туфли испорчены!».

Вспышка.

Ощущение прохладного плотного шелка в пальцах. Я был абсолютно уверен, что это просто дурацкая декоративная салфетка! Из тех пафосных тряпок, что вечно разбрасывают в VIP-зонах для антуража.

Ледяной пот скатывается по позвоночнику. Господи. Мир думает, что я совершил дерзкий политический демарш, плюнул в лицо восточным партнерам и показал оскал западного капитализма. Но правда в разы унизительнее: я просто был идиотом в отключке, которому срочно понадобилось протереть обувь.

Только как это объяснить прессе?

«Извините, я не геополитический террорист, я просто алкоголик-эстет»?

Перевожу взгляд на отца. Венсан сидит неподвижно. Его плечи опущены, а в глазах плещется такое глубокое, абсолютное разочарование, что мне хочется провалиться сквозь итальянский паркет. Лучше бы он швырнул в меня этим чертовым графином.

— Делегация Аль-Махида покинула отель сегодня в шесть утра, — ровным тоном чеканит отец. — Мои юристы уже получили уведомление о разрыве всех протоколов.

— Отец, я... — я сглатываю вязкую слюну. — Я клянусь, я думал, это салфетка. Я не хотел...

— Официальная формулировка их стороны, — безжалостно перебивает он, игнорируя мои жалкие оправдания, — «приостановка переговоров в связи с глубоким оскорблением национального достоинства». Пятнадцать миллиардов, Донатьен. Десять лет моей работы. Ты стер их в порошок одним движением своей руки.

Я молчу. Воздух в кабинете внезапно становится слишком тяжелым, чтобы им дышать.

— Совет директоров соберется завтра утром, — в голосе отца звучит тон, не оставляющий ни малейшей надежды. — Они проголосуют за твою отставку. И я не стану накладывать вето. С завтрашнего дня, мой мальчик, ты не будешь управлять в этой компании даже отделом клининга.

Он отворачивается к окну.

И почему-то именно сейчас Вивальди снова вступает из колонок — торжественно, громко и совершенно издевательски.

Сейчас будет коронный номер. Сценарий не менялся последние лет пять.

— Это финал, Донатьен. — Отец с такой силой обрушивает кулак на столешницу из мореного дуба, что массивная хрустальная пепельница жалобно подпрыгивает. — Я отрезаю тебя от счетов. Лишаю наследства.

Бинго.

Уголок моих губ дергается в привычной, ленивой усмешке — чисто рефлекторная броня, которую я всегда надеваю в этом кабинете. Ошибка. Фатальная.

— Тебе смешно?! — Старик подается вперед, нависая над столом. На его виске пульсирует толстая, вздувшаяся вена. — Думаешь, я блефую? Совет директоров требует стабильности. Акции холдинга лихорадит каждый раз, когда ты расстегиваешь ширинку! Ты не способен управлять корпорацией. Ты не способен даже создать нормальную семью! Твой потолок — эскортницы и модели, которым нужен только безлимитный пластик и доступ к твоей постели!

Усмешка умирает, так и не добравшись до глаз.

Воздух в кабинете внезапно становится тяжелым, спертым. Я смотрю в лицо отца и с ледяной ясностью понимаю: на этот раз это не воспитательная беседа. В его взгляде нет привычного бессильного раздражения — только холодный, свинцовый расчет. На краю стола лежит папка с логотипом нашей карманной юридической фирмы. Документы уже готовы.

Он действительно собирается вышвырнуть меня за борт.

Адреналин бьет по нервам, как разряд дефибриллятора. Я не могу потерять компанию. Не сейчас, когда у меня готовы проекты по реструктуризации, которые удвоят нашу прибыль. Да и, будем откровенны, я слишком сросся со своим статусом, чтобы начинать с нуля.

Мозг переходит в режим жесткого кризис-менеджмента. Мне нужен козырь. Прямо сейчас. Что-то, что сломает его логику и даст мне отсрочку.

Он хочет стабильности. Он хочет иллюзию идеальной семьи.

Идея вспыхивает в сознании — дикая, абсурдная, собранная на коленке, но идеально подходящая для этой секунды.

Я медленно выдыхаю и открываю глаза, выпрямляясь в кресле. Взгляд — прямой, тяжелый, с легким налетом усталой обреченности.

— Вообще-то, отец, — мой голос звучит ровно, без малейшей дрожи, — ты ошибаешься. Я влюбился. У меня есть женщина, и у нас всё серьезно.

Вивальди в динамиках берет пронзительный аккорд.

Венсан замирает. В его глазах мелькает короткое замыкание.

— Что ты несешь? — выплевывает он через секунду, но я уже вижу брешь в его броне.

— Правду, которую ты бы никогда не принял.

Отец издает короткий, лающий смешок. Он снова хватает планшет, яростно тычет в экран и разворачивает его ко мне.

— Серьезно?! Любовь?! — Он тычет пальцем в дисплей. — Вот это — твоя любовь? Или вот эта?

На экране — свежайшие кадры от папарацци со вчерашнего приема. На одном я держу за талию длинноногую блондинку в платье, состоящем из трех страз и честного слова. На другом — шепчу что-то на ухо жгучей брюнетке с губами размером с надувной матрас.

Мой внутренний режиссер аплодирует стоя. Идеальная подача, папа. Ты сам дал мне пас.

Я смотрю на фотографии, затем медленно перевожу взгляд на отца. Делаю паузу. Ровно три секунды. Достаточно, чтобы повисла тишина, но не слишком долго, чтобы это выглядело наигранно. Я сглатываю, позволяя капле настоящей, неподдельной боли (вызванной, правда, жаждой и похмельем, но кто разберет?) отразиться на моем лице.

— Эти девушки, — тихо, почти хрипло говорю я, — просто декорации. Пустое место. Я даже имен их не помню. Я был с ними вчера именно потому, что... — Я замолкаю, отвожу взгляд к окну, словно мне физически больно говорить. — Потому что она меня бросила. Вчера утром.

Я краем глаза вижу, как рука отца, державшая планшет, слегка опускается.

— Мы были вместе чуть больше года, — продолжаю я, плетя кружево лжи так виртуозно, что сам начинаю верить в эту несуществующую святую женщину. — Она не из нашего круга. Никаких трастовых фондов, никаких папочек-миллиардеров. Обычная семья, работает с утра до ночи. Она настоящая, понимаешь? Искренняя. Она не смотрела на мой банковский счет.

— И почему же эта святая тебя бросила? — в голосе отца все еще звучит сарказм, но он уже слушает. Наживка проглочена.

— Потому что я трус, — бью я себя в грудь с обезоруживающей откровенностью. — Я прятал ее. Мы встречались тайно больше года. Она устала быть моим секретом. А знаешь, почему я ее прятал?

Я подаюсь вперед, опираясь локтями о колени, и смотрю отцу прямо в глаза. Мой ход.

— Из-за тебя.

Отец вздрагивает.

— Да, из-за тебя, — мой голос набирает силу, вибрируя от тщательно дозированного обвинения. — Я знал, что ты ее сожрешь. Знал, что ты устроишь ей допрос с пристрастием, наймешь детективов копаться в ее прошлом и заявишь, что она охотница за состоянием. Я хотел защитить ее от твоего гребаного снобизма! А в итоге... потерял. Она собрала вещи и ушла, сказав, что ей нужен мужчина, а не мальчик, который боится папочкиного гнева.

Я замолкаю.

— Вчера на приеме, — я горько усмехаюсь, проводя рукой по волосам, — я не праздновал, отец. Я заливал горе. Я пил так, чтобы забыть ее глаза, когда она закрывала за собой дверь. Я не помню ни дипломатов, ни флагов, ни этих девиц на фото. Я просто хотел сдохнуть. Да, я сорвал сделку. Да, я облажался. Но не потому, что я безответственный дегенерат. А потому, что у меня вырвали сердце, и я не справился.

Тишина. Только Вивальди все так же тихо играет на фоне.

Я сижу, опустив голову, изображая сломленного, но искреннего мужчину. Внутри меня ликует гениальный мошенник. Ловушка захлопнулась. Я перевел фокус с геополитического скандала на семейную драму, сделал себя жертвой любви, а отца — косвенным виновником моего срыва.

Старик щурится. Я вижу, как внутри него борются циничный бизнесмен и отчаявшийся отец, жаждущий нормальной семьи. Но он знает меня как облупленного. Читает мои уловки между строк, распознает ложь по микроскопическому изменению пульса.

— Надо же... — Он медленно огибает стол, двигаясь с грацией постаревшего, но всё еще опасного хищника. — Любовь всей жизни. Какая трогательная история.

Я мысленно улыбаюсь. Игра началась.

— И как же зовут эту святую женщину? — тихо спрашивает он.

Блядь.

Имя.

В голове — звенящая пустота. Картотека памяти судорожно выдает лишь обрывки: длинные ноги вчерашней брюнетки, пухлые губы блондинки с Ибицы... Как их там? Лекси? Хлоя? Слишком пошло. Нужно что-то элегантное, но не претенциозное.

Пауза затягивается. Воздух становится вязким.

— Что такое, Донатьен? — В голосе отца сквозит издевка. — Забыл имя любви всей своей жизни?

— Блэр, — выстреливаю я быстрее, чем успеваю подумать. — Ее зовут Блэр.

Откуда это вообще взялось? Кажется, так звали героиню какого-то дурацкого сериала, который смотрела моя секретарша. Плевать. Жребий брошен.

— Блэр, значит. — Отец останавливается в метре от меня, скрестив руки на груди. Его губы кривятся в издевательской усмешке. — А что так долго вспоминал?

Я пропускаю смешок, запуская руку в волосы — жест идеального смущения, достойный «Оскара».

— Да просто… — я качаю головой, старательно изображая неловкость влюбленного идиота, которого поймали на горячем. — Я почти никогда не зову ее по имени. Понимаешь? В жизни она для меня… ну, малышка. Моя девочка. «Блэр» — это для бронирования столиков, курьеров и налоговой. А дома… блин, пап, ну это личное. Не заставляй меня краснеть, мне и так паршиво.

Ухмылка отца становится шире. Хищнее.

Плохой знак. Очень плохой. Он не поверил ни единому слову. Его взгляд препарирует меня, как лягушку на уроке биологии. Но вместо того, чтобы размазать меня по стенке, старик решает принять правила игры. А когда Венсан Вельмонт садится за игровой стол, кто-то обязательно уходит без штанов. И обычно это не он.

— Какая потрясающая нежность, — сухо роняет отец, и в его голосе нет ни грамма сахара. — Аж зубы сводит. Что ж. Раз всё так серьезно, и эта чудесная девушка действительно способна сделать из тебя человека… Жду вас обоих сегодня на ужин. В восемь.

Моя челюсть совершает неконтролируемое пике вниз.

— Но, отец… — я развожу руками, взывая к остаткам его логики, которой он обычно так гордится. — Я же сказал: она меня бросила. Вчера. Собрала вещи, хлопнула дверью и ушла в туман. Как я, по-твоему, приведу ее на ужин?

Венсан опирается обеими руками о столешницу, нависая надо мной. От него веет абсолютной, непререкаемой властью.

— Значит, у тебя есть время до восьми вечера, чтобы совершить чудо, Донатьен. Ползай на коленях. Завали ее бриллиантами. Спой серенаду под балконом — мне абсолютно плевать, как ты это сделаешь. Помирись с ней и приведи знакомиться. Это твой последний шанс исправиться.

Он резко разворачивается, подходит к столу и с размаху хлопает ладонью по пухлой папке — той самой, с документами о лишении наследства. Звук удара хлестко бьет по натянутым нервам.

— Хочу лично познакомиться с этой необыкновенной девушкой. И если ты не врешь... Если она действительно существует, готова терпеть тебя и подарить мне внуков... — Он делает эффектную паузу, наслаждаясь моим внутренним параличом. Его глаза впиваются в меня, и в них пляшет дьявольский азарт. — Я не просто сохраню тебе компанию. Я сам оплачу вашу свадьбу.

Он выдерживает ледяную паузу, и температура в кабинете падает до абсолютного нуля.

Слово «свадьба» повисает в воздухе, как занесенная гильотина.

Я сам загнал себя в угол, мастерски заколотил дверь гвоздями и еще поджег для верности.

— Это твой последний шанс исправиться, сын. Единственный. Если в восемь ноль-ноль эта твоя… Блэр… не переступит порог моего дома, и если я не увижу своими глазами ту самую искреннюю любовь, о которой ты тут так красиво пел… завтра утром совет директоров проголосует за твою отставку. А мои юристы перепишут завещание.