Сахарная империя. Право сильного

В кабинете было светло, одно из окон оставили распахнутым, и ветер едва заметно шевелил угол большой карты, разложенной на столе. Ее заранее придавили двумя книгами, чернильницей и пресс-папье в виде бронзового льва, которого, по семейному преданию, привез из Италии дед Артура и который, по моему убеждению, оставался единственным уродливым предметом во всем доме.

Самой карте было лет тридцать. Поля выцвели почти до желтизны, чернила кое-где поблекли, но межи с тех пор почти не изменились, а пустошь так и осталась пустошью.

Артур подошел к столу и указал на неровный клин к северу от дороги.

— Вот она. Полтораста акров по последнему обмеру.

Я склонилась над картой. Пустошь лежала между старой тетфордской дорогой и низиной, за которой начинались хавершемские выпасы.

— Вода? — спросила я, отыскивая северную границу.

— Ручей вот здесь. Летом мелеет до того, что его переходит курица, но не пересыхает никогда, даже в девяносто четвертом, когда пересохло все прочее, — ответил Артур, показывая нужное место. — Дорога идет вдоль восточного края. До среднего шлюза четыре мили по прямой, по дороге пять с четвертью.

— Значит, пять с четвертью миль придется мостить, — прикинула я, прослеживая дорогу пальцем. Место и в самом деле было удобным: воду далеко вести не придется, дорога рядом, до канала достаточно близко, чтобы перевозка не съела всю выгоду, а земля, непригодная почти ни для чего другого, наконец начнет приносить пользу.

Я еще раз прошлась взглядом по границам пустоши.

— Остается Уолтер, — сказала я, выпрямляясь.

— Я сегодня же отпишу ему. За два года он не заплатил мне ни пенни, так что избавил нас обоих от необходимости соблюдать полугодовой срок, — ответил Артур, обходя стол. — Не могу сказать, что прежде был особенно огорчен этой задолженностью, но сегодня она представляется мне чрезвычайно предусмотрительной с его стороны.

— Он так не сочтет.

— Это уже не моя забота, — отозвался Артур, устраиваясь в кресле. — Я много лет позволял ему считать эту землю своей, потому что она мне была не нужна.

— Он поймет, что дело не в долге.

— Не сомневаюсь. Было бы обидно после стольких лет обнаружить, что он совсем разучился понимать намеки, — произнес Артур, придвинул к себе бумагу, выбрал перо и уже собирался писать, но почему-то медлил.

Затем уголки его губ дрогнули, правда он тотчас попытался придать лицу обычное невозмутимое выражение, но глаза выдавали его с головой — я давно не видела в них такого откровенного, почти мальчишеского азарта.

— Впрочем, признаюсь вам: я нахожу некоторое удовольствие в том, что сегодняшний день наконец обещает быть содержательным. В мои годы содержательных дней остается немного, и я предпочитаю знать о них заранее.

Я нахмурилась и задержала на нем взгляд.

— Надеюсь, на сегодня вы ограничитесь условленным, — сказала я без улыбки.

Артур встретил мой взгляд с прежним лукавством, однако под ним слишком хорошо читалось намерение не уступить мне ни дюйма.

— Катрин, не требуйте от меня обещаний, которых я не в состоянии дать до обеда, — проворчал он, обмакнул перо, стряхнул лишнюю каплю и склонился над бумагой.

Я подождала еще немного, но Артур уже выводил первую строку, всем своим видом показывая, что возвращаться к разговору не намерен. Пришлось отступить. Я вышла из кабинета, тихо притворила дверь и направилась к лестнице.

Радда я заметила еще с верхней площадки. Он устроился в холле у широкого подоконника, разложил на нем планы дома и придавил углы двумя обрезками свинцовой трубы, которые, надо полагать, принес с собой в карманах.

— Миледи. — Радд выпрямился и развернул один из планов пошире. — Я обошел все три этажа. Восточное крыло сделаем без большого труда: стены там толстые, дымоходы идут рядом, трубы можно пустить вдоль них и почти не трогать штукатурку. С западным будет хуже.

— Насколько хуже? — спросила я, придерживая край плана, который снова попытался свернуться.

— Придется выбирать: либо вскрывать стены и прятать трубы, либо вести их открыто. Если не годится ни то ни другое, западное крыло останется без отопления, — ответил Радд, забирая со второго угла кусок трубы и сворачивая планы.

На месте разобраться было проще, и мы поднялись на второй этаж. Радд пошел впереди, время от времени останавливаясь возле дымоходов и постукивая по стене костяшками пальцев. У одной из спален он задержался дольше, сверился с планом и покачал головой.

— Одного котла на оба крыла не хватит. Нужны два: один в подвале под восточным, другой под западным, а наверху бак, чтобы вода шла самотеком, как в купальне. Тогда обойдемся без насоса, — объяснил он, снова постучав по стене.

— А топить? — спросила я, пока мы шли дальше по коридору.

— Углем. И вот тут расход будет приличный: котлы придется держать горячими всю зиму, днем и ночью. Значит, нужны люди при них, по меньшей мере двое на смену, и уголь пойдет уже не возами, — ответил Радд, загибая пальцы. — Без канала я бы вам этого даже не предложил. Подводами столько сюда не навозишь, вернее, навозишь, только после первой зимы передумаете топить.

Я остановилась у окна. Отапливать весь Хавершем-холл действительно не имело смысла: значительная часть комнат зимой пустовала, парадными залами пользовались от случая к случаю, а огромные галереи прекрасно прожили без труб несколько столетий и могли прожить еще столько же.

— Считайте на бумаге. И сразу второй вариант: только жилую половину. Спальни, детскую, комнаты миссис Хавершем, столовую, мой кабинет и коридоры при них. Галереи и парадные залы пусть мерзнут, как мерзли триста лет, — сказала я, повернувшись к Радду.

Он остановился посреди коридора и одобрительно кивнул.

— Вот это другое дело. Признаться, я боялся, что вы велите мне греть еще и бальную залу.

— Мистер Радд, в бальной зале я была дважды, и оба раза по крайней необходимости, — напомнила я, продолжая идти.

Радд хмыкнул и последовал за мной, но до лестницы мы не дошли: на площадке он вдруг остановился и прижал свернутые планы к перилам.

— Тут еще кресла, миледи. Его высочество ждет двадцать штук. — Радд потер шею и нахмурился. — Одно кресло я делал шесть недель. Двадцать не закончу и к Рождеству, а если возьмусь, все остальное придется бросить.

— И не надо. Найдите людей, — ответила я, спускаясь на ступень ниже.

— Каких людей? В Норфолке? — Радд развел руками и остался стоять наверху.

— Разберите ваше кресло на части. Не на бумаге, а по существу: что в нем относится к какому ремеслу. Колеса на вертлюгах — тележное дело, с ними справится хороший тележник. Плетение спинки и сиденья отдайте корзинщику, кожу на подлокотниках — шорнику, ободья и оси — кузнецу. У Маршей в Хоу-Энде свой кузнец, он кует подковы и ободья для колес, справится и с этим. Вы делаете образец, распределяете работу между теми, кто умеет ее делать, а готовые части свозите сюда и собираете, — объяснила я, остановившись на площадке и повернувшись к нему.

Радд ответил не сразу. Он смотрел на свернутые планы у себя в руках, уже явно разбирая кресло на детали.

— Так ведь мануфактура получится, — наконец произнес он и снова посмотрел на меня.

— Она и получится. Только мастерские будут стоять не под одной крышей, а в трех деревнях, — ответила я, спускаясь дальше.

Несколько ступеней Радд прошел молча, потом сунул руку в карман, не нашел того, что искал, полез в другой и вытащил огрызок карандаша. Планы пришлось развернуть прямо на широких перилах.

— Тогда мне понадобится помощник. Человек, который умеет читать чертежи и считать, — сказал он, записывая что-то на свободном поле. — Я один не вытяну. Канал, дорога, здание у шлюза, теперь отопление, кресла, а если еще мистер Мюррей согласится приехать...

— Значит, ищите двоих. Одного помощником, второго чертежником, — решила я, придерживая край листа, пока Радд писал.

— Где я их возьму? — Он поднял голову, не выпуская карандаша.

— В Норидже, в Линне. Дайте объявление в нориджский листок, напишите знакомым в Бирмингем, спросите у Кобба — у него полграфства знакомых. Механики не растут в поле, мистер Радд, но и по домам не сидят: они идут туда, где есть работа. Дайте им понять, что работа здесь имеется, — сказала я и отпустила план, когда Радд наконец прижал его локтем.

Он еще что-то пометил на полях, свернул листы и сунул карандаш обратно в карман, а мы продолжили спускаться. До холла оставалось несколько ступеней, когда наверху хлопнула дверь, послышался торопливый топот, и на лестницу один за другим вылетели Эдмунд с Уильямом. Оба были уже одеты для улицы; у Эдмунда шарф болтался на одном плече, а второго конца и вовсе не было видно.

— Миледи! Можно нам к пруду? — выпалил он, перескакивая через последнюю ступень.

— К пруду можно. В воду нельзя, — ответила я, оглядев обоих.

— А если только посмотреть? — Эдмунд подтянул сползающий шарф и уставился на меня с самым серьезным выражением.

— Сэр, вчера вы тоже собирались только посмотреть, — напомнила я. — Однако к вечеру на ковре в холле обнаружились мокрые следы, а Фентон почему-то бранил за них лакеев, хотя ни один из них, насколько мне известно, не прыгал через лужи.

— Мы мерились, кто дальше прыгнет, — объяснил он, оправляя шарф.

— Я знаю. Мне доложили о трех лужах, — сказала я, снимая с его рукава прилипшую нитку.

— Их было четыре, — честно поправил Эдмунд и тут же осекся.

Радд кашлянул и отвернулся. А я еще решала, насколько сурового наказания заслуживает добровольное признание в четвертой луже, когда из коридора вышел Артур с письмом в руке.

— Четыре лужи? — переспросил он, останавливаясь возле нас. — Сэр, в мое время наследники графств прыгали через ручьи, а особенно отчаянные — через канавы с водой, за что были биты и тем гордились. Лужи! Вы мельчаете, и я начинаю опасаться за будущее нашего рода.

— Милорд! — возмутился Эдмунд и повернулся к нему всем корпусом.

— Ступайте. — Артур махнул письмом в сторону дверей. — И держитесь берега, иначе миледи запретит вам пруд до июля, а я не стану за вас заступаться, ибо мне это невыгодно: она в отместку запретит мне кларет.

Второго разрешения мальчишкам не понадобилось. Эдмунд схватил Уильяма за рукав, дверь распахнулась и захлопнулась за ними так быстро, что Фентон, появившийся из коридора, проводил ее долгим взглядом.

Артур протянул ему письмо.

— С вечерней почтой.

Фентон принял конверт, коротко поклонился и удалился, а Артур перевел взгляд на Радда.

— Мистер Радд, если вы намерены до вечера ломать стены, извольте начать с восточного крыла: я там не бываю, — распорядился он и направился к библиотеке.

Радд благоразумно промолчал, и мы вернулись к планам отопления. До полудня успели еще раз пройти восточное крыло, решить, где можно спрятать трубы за панелями, а где придется пожертвовать штукатуркой. Разошлись мы только перед обедом, когда Радд отправился за своими рабочими, а я — переодеваться.

За обедом Эдмунд был непривычно тих. Он почти не притронулся к еде, щеки у него раскраснелись, а когда Берит наклонилась к нему и приложила ладонь ко лбу, нехотя признался, что у него болит горло.

Берит увела сына наверх, а я послала за Моррисом. Доктор собирался в лечебный дом и еще не успел уехать, поэтому через несколько минут уже осматривал Эдмунда. Горло оказалось воспалено, но ничего серьезного Моррис не нашел: велел три дня не выпускать мальчика на улицу, давать теплое питье и не слишком беспокоиться.

— К субботе будет носиться как ни в чем не бывало, миледи. Дети этого возраста устроены прочнее, чем нам кажется, и много прочнее, чем кажется их матерям, — добавил он, застегивая саквояж.

Остаток дня прошел без особых происшествий. Радд добрался до восточного крыла и дважды присылал за мной, Шарлотта принесла бумаги по каналу, а Пегги время от времени приходила с новостями об Эдмунде. К четырем часам горло у него разболелось сильнее, зато вернулся аппетит, и Берит велела принести бульон.

Когда за окнами начало темнеть и в коридорах один за другим зажглись светильники, Пегги появилась снова. На этот раз новости были вполне утешительными: бульон Эдмунд съел весь, потребовал добавки и теперь сердился главным образом из-за того, что ближайшие три дня ему запрещено выходить из дома. Берит передала, что останется с сыном и ужинать будет в своих покоях.

Почти следом Фентону принесли записку из лечебного дома. Работнику придавило ногу телегой, Моррис задерживался по меньшей мере до девяти и просил его не ждать, поэтому к тому времени, когда нас позвали к столу, его прибор уже убрали.

В малой столовой без Берит, Эдмунда и Морриса было непривычно просторно. Фентон зажег оба канделябра; свет ложился на скатерть двумя желтыми пятнами, оставляя углы комнаты в полумраке, за спиной Артура тускло отсвечивали дубовые панели, и по ним покачивались тени от пламени. Пахло разогретым воском, луком-пореем и печеным карпом, которого подали целиком на длинном блюде, украсив голову веточкой кресса с таким старанием, будто рыба была выловлена не в нашем пруду, а по меньшей мере в Ниле.

— Карп из собственного пруда, — сообщил Артур, оглядев блюдо. — Раз в год я позволяю себе поверить, что этот пруд для чего-то нужен. Остальные триста шестьдесят четыре дня он существует единственно затем, чтобы в него падали мальчишки и чтобы Фентон дважды за лето объяснял мне, отчего его следует чистить.

— Трижды, милорд, — поправил Фентон от буфета, переставляя на край стола соусник.

— Тем более, — заключил Артур и взялся за нож.

Карп оказался хорош, и некоторое время за столом говорили только о нем, о том, что миссис Бакстон зря столько лет считала прудовую рыбу годной разве что для кухни прислуги, и о самом пруде, который после сегодняшнего дня приобрел в глазах Артура еще одно несомненное достоинство: Эдмунд по крайней мере три дня не сможет в него свалиться. Радд ел молча и, судя по тому, как время от времени шевелил пальцами левой руки, продолжал что-то считать даже за ужином.

Артур заметил это тоже.

— Итак, мистер Радд, — произнес он, отделяя от хребта следующий кусок карпа. — Извольте наконец объяснить мне, что там с вашей привилегией. Графиня уверяет, будто вы намерены сделаться патентодержателем.

— Бумаги поданы, милорд. Мистер Финч внес пошлину, и теперь дело идет своим чередом: сперва прошение к его величеству, потом... — Радд запнулся, нахмурился и наконец махнул рукой. — Признаться, милорд, дальше третьей ступени я перестал понимать. Мистер Финч пишет, что это займет несколько месяцев и что беспокоиться не о чем.

— Превосходная формула. «Беспокоиться не о чем» на языке стряпчих означает, что беспокоиться будет он, а платить будем мы, — заметил Артур. — Стало быть, к осени вы сделаетесь обладателем королевской привилегии на кресло с колесами.

— Выходит, так, милорд, — ответил Радд и взялся было за вилку, но так и не донес ее до тарелки.

Он несколько секунд смотрел перед собой, потом положил вилку обратно. За эти полгода я видела Радда злым, измученным, небритым после трех суток над чертежами и однажды по пояс в ледяной воде у нижнего затвора, но сейчас не сразу поняла, что с ним происходит.

— Мистер Радд? — окликнула его Шарлотта, перестав резать карпа.

— Прошу прощения. — Он поднял голову и провел ладонью по подбородку. — Я просто... Миледи, милорд, вы поймите. Патент. Такая же бумага, как у мистера Уатта.

— Точно такая же, — подтвердила я, откладывая нож.

— Двадцать лет вся Англия боится этой его бумаги. Мастера строят машины хуже, чем умеют, лишь бы под нее не попасть. А теперь такая же бумага будет у меня. У человека, который начинал подручным при мельничном колесе и до тридцати лет не имел собственного инструмента, кроме отцовского молотка, — проговорил Радд и снова замолчал, опустив глаза к тарелке.

— И ваше имя будет там стоять, — сказала Шарлотта, чуть подавшись к столу.

Радд поднял голову.

— Целиком?

— Целиком. Джозеф Радд, механик, — ответила я. — Так будет записано в патенте и так напечатают в годовом списке привилегий, который выходит в Лондоне и который читают в Бирмингеме, Лидсе и Манчестере.

Радд опустил взгляд на свои руки. Вилку он взял со второй попытки, но пальцы дрогнули, и металл тихо звякнул о край тарелки.

— Фентон, — произнес Артур, не поворачивая головы. — Мистеру Радду вина.

Фентон наполнил бокал. Радд взял его обеими руками и выпил почти залпом, словно перед ним была вода. На последнем глотке закашлялся, Шарлотта торопливо постучала его по спине, я не удержалась от смеха, а следом рассмеялся и сам Радд, вытирая выступившие на глазах слезы.

— Никогда не пейте кларет подобным образом, — заметил Артур, дождавшись, пока тот отдышится. — Кларет не терпит спешки и этим схож с женщинами и землемерами. Впрочем, я вас понимаю.

Он взял свой бокал, покрутил за ножку и некоторое время смотрел на вино в свете свечей.

— Знаете, Радд, я всю жизнь наблюдаю одну и ту же несправедливость, до того постоянную, что ее впору считать законом природы. Всякую стоящую вещь делает человек, чьего имени никто не знает, а лавры достаются тому, кто нашел деньги, и тому, кто произнес по этому поводу речь. Я сам, каюсь, не однажды бывал вторым. Правда, оратор из меня всегда выходил скверный: я не умею изображать чувства, которых не имею, и в парламенте это заметили прежде, чем я сам. Теперь уж поздно учиться.

Артур поднял бокал.

— Тем приятнее увидеть исключение за собственным столом. За вашу бумагу, мистер Радд.

Мы выпили. Радд поставил бокал осторожнее, чем взял первый, и потянулся за карпом, но Шарлотта уже вспомнила о креслах.

— Кстати, о двадцати креслах. Миледи, если раздавать работу по деревням, кто-то должен вести ей счет: части, сроки, оплату, брак. Я возьму это на себя, но мне понадобится отдельная книга и человек, который будет объезжать мастеров и принимать сделанное, потому что мистер Радд не может проверять каждую спицу. Стало быть, нам придется заранее...

Шарлотта вдруг умолкла. Я подняла на нее глаза, но она уже смотрела мимо меня, через стол, на Артура. Он, должно быть, потянулся к бокалу, но рука замерла на полпути, пальцы не дотянулись до ножки. Артур коротко втянул воздух, и в наступившей тишине этот свистящий вдох прозвучал особенно отчетливо.

— Милорд? — Шарлотта привстала.

Артур не ответил. Он остался сидеть неестественно прямо, глядя куда-то поверх наших голов. Краска уходила с его лица так быстро, что даже при желтом свете свечей это было заметно, и вскоре оно стало почти серым. Он медленно поднял руку к горлу, потянул за галстук, попытался подцепить пальцами узел, но не сумел, и рука бессильно соскользнула на стол.

— Артур!

Он повернул голову на мой голос, но вместо ответа судорожно втянул воздух. Из груди вырвался долгий свистящий хрип, от которого Шарлотта обеими руками вцепилась в край стола, а Радд вскочил так резко, что стул с грохотом опрокинулся за его спиной.

— Милорд!

Артур будто не слышал, вытащил платок, неловко поднес его ко рту и провел по губам. Радд уже успевший обогнуть стол, резко остановился и просипел:

— Господи... Миледи, у него губы синие!

— Артур, вы меня слышите? — прокричала я, бросившись к мужу. Тот попытался вдохнуть, но вместо ответа снова вырвался хрип. Потом тело обмякло и начало заваливаться набок.

Радд бросился к нему и успел подхватить под плечи, но удержать не смог. Они оба опустились на пол между столом и стеной. Задетый локтем бокал перевернулся, кларет растекся по скатерти и закапал на паркет.

За моей спиной что-то грохнуло. Фентон уронил поднос и остался стоять возле буфета, не сводя глаз с Артура.

— Морриса! — Я опустилась на колени и принялась торопливо расстегивать Артуру ворот. — Фентон! Срочно, пошлите за Моррисом!

Голос сорвался сам собой, и это оказалось даже кстати. Я вцепилась в узел галстука, не сразу справилась с булавкой, дернула сильнее и ободрала костяшки о жесткое полотно. Ворот расстегнулся, следом жилет, и все это время я говорила Артуру что-то бессвязное — просила дышать, звала по имени, повторяла, что доктор сейчас будет.

— Миледи, доктор в лечебном доме, — выговорил дворецкий. — ... мили...

— Так пошлите за ним! Дика, живо! — Я вскинула голову.

Фентон побледнел еще сильнее.

— Дика нет, миледи. Вы утром отослали его с поручением. Он вернется только завтра.

— Норта. Где Норт? Пусть скачет за Моррисом и везет его обратно, хоть поперек седла!

Норт уже появился в дверях, привлеченный шумом. Одного взгляда на Артура ему хватило; он развернулся прежде, чем я закончила, и через несколько секунд в холле хлопнула дверь. Потом со двора донесся окрик, застучали копыта по камню, и звук быстро ушел за дом.

Я снова повернулась к Артуру. Он лежал неподвижно, и казалось не дышал, а Радд все еще поддерживал ему голову.

— Надо перенести его наверх. Осторожно, голову не запрокидывайте. Шарлотта, пожалуйста, идите вперед и отворяйте двери. Фентон, свечи и пошлите кого-нибудь за Питерсом.

Поручения подействовали лучше любых успокоений. Шарлотта первой выбежала из столовой, Фентон окликнул лакея, Радд перехватил Артура удобнее, и через минуту они вдвоем подняли его — один под плечи, другой под колени.

Уже в холле нас увидели. Сначала остановилась горничная с охапкой сложенного белья. Потом из бокового коридора вышли еще двое слуг, кто-то ахнул, откуда-то снизу донесся вопрос, на который никто не ответил. Пока мы поднимались, новость словно бежала впереди нас: наверху распахнулась дверь, по галерее простучали быстрые шаги, а Джейн, показавшаяся из-за угла с корзиной в руках, увидела Артура и так и осталась стоять посреди прохода.

Я замечала все это кусками, не позволяя себе ни на ком задерживаться слишком долго. Испуганные лица, горничная, прижавшая руку к груди, лакей у лестницы. На площадке второго этажа появился Питерс.

Он шел быстро, почти бежал, но, увидев хозяина на руках у Радда и лакея, остановился. Всего на мгновение. Потом повернулся к спальне, вытащил ключи и дважды не попал в замочную скважину. На третий раз связка выскользнула из его пальцев и рассыпалась по полу.

Я отвела глаза. За годы службы Питерс мог, вероятно, в темноте найти любой сюртук Артура, знал, какой жилет подать к какому случаю и насколько горячей должна быть вода для бритья, а теперь стоял на коленях у двери и собирал ключи дрожащими руками.

Наконец замок щелкнул.

Артура уложили на кровать. Питерс сразу занялся сапогами, Радд помог стянуть сюртук, а я поправила подушки и повернула голову Артура набок.

— Питерс, теплое одеяло и грелку в ноги. Шарлотта, откройте окно, здесь нечем дышать. Фентон, уксус и таз, пожалуйста.

Люди начали появляться один за другим. Лакей принес таз и остался у стены, горничная следом поставила на столик уксус, другая принесла одеяло. Пегги просунулась в дверь, увидела кровать и побледнела.

— К Эдмунду, — сказала я прежде, чем она успела спросить. — Немедленно. И ни слова о его сиятельстве. Если услышит шум, скажите, что внизу разбили посуду.

Пегги кивнула и ушла. Шарлотта вывела плачущую горничную, а через несколько минут вернулась одна. Радд по-прежнему оставался возле двери; он дважды собирался подойти к кровати и оба раза уступал место кому-нибудь из прислуги.

Миссис Гербакл появилась с большим кувшином воды. Поставила его возле кровати, вытерла влажные пальцы о передник и задержалась у столика.

— Что с его сиятельством, миледи?

Я подняла на нее глаза, продолжая держать Артура за руку.

— Удар. Я думаю, это удар.

— Господи помилуй. — Миссис Гербакл перекрестилась. — Может, послать в деревню за миссис Дадли? Она умеет кровь отворять. При ударе, говорят, первое дело.

— Нет. За Моррисом уже послали. Дождемся его.

— Как прикажете, миледи.

Она вышла вместе с горничной, которую отправили за горячей водой. В коридоре миссис Гербакл почти сразу заговорила с Фентоном — негромко, но дверь оставалась открыта, и я расслышала вопрос, давно ли уехал мистер Норт и скоро ли теперь ждать доктора. Фентон ответил что-то тише, и слова потерялись за звоном поставленного на стол таза.

Я поправила одеяло на груди Артура, взяла его за руку и наклонилась ближе.

— Доктор едет. Вы слышите меня? Моррис скоро будет. Все обойдется, только дышите.

Последнее слово дрогнуло, и я сжала его пальцы сильнее. Когда прошло достаточно времени, я поднялась и огляделась.

— Питерс, принесите свежей холодной воды. Шарлотта, спуститесь и посмотрите, не приехал ли доктор; если нет, пошлите второго человека верхом, Норт мог разминуться с ним по дороге. Мистер Радд, встретьте Морриса внизу и проводите прямо сюда, не позволяйте ему терять время в холле.

Шарлотта вышла первой. Радд двинулся следом, но у самой двери оглянулся на Артура и лишь после этого исчез в коридоре. Дольше всех медлил Питерс. Он взял кувшин, постоял у изголовья еще несколько секунд, поправил край одеяла и наконец тоже ушел.