Сахарная империя. Право сильного

Поэтому обернулась только на мягкий шелест упавшей бумаги.

— Ох...

Сара стояла на коленях возле стола среди рассыпавшихся листов и смотрела на них так, будто уронила по меньшей мере севрскую вазу.

— Простите, миледи. Юбкой зацепила. Я сейчас, я все соберу.

Она торопливо принялась подбирать листы и от спешки лишь раздвинула несколько еще дальше. Наконец собрала, поднялась, положила стопку на край стола — и замерла.

— Миледи...

— Что еще?

— Я их замарала. Руки в саже. Простите, я не подумала.

Я взяла лист. Нижняя кромка была испачкана там, где Сара хваталась за бумагу, а выше, на чистом поле, остались четыре отчетливых следа: три от пальцев и один, немного смазанный, от большого.

— Ничего страшного, Сара. Это черновик. Заканчивай с камином и ступай.

Она домела золу, забрала ведерко и вышла, еще раз извинившись у самых дверей. Я машинально хотела отложить испорченный лист к остальным, но задержала взгляд на четырех темных следах.

Линии были видны даже без лупы: тонкие, тесные, они огибали одна другую, сходились, расходились и на каждом отпечатке ложились иначе.

— Катрин.

— М-м?

— Вы уже довольно долго рассматриваете грязный черновик. Боюсь, мистер Мюррей начнет стареть, так и не получив вашего письма.

Я поднесла лист ближе к окну.

— Артур, взгляните.

— На сажу?

— На следы.

Он отложил газету, поднялся и подошел ко мне. Лист сначала отставил на привычное расстояние, затем без всяких просьб протянул руку за лупой.

— Вижу грязные пальцы вашей горничной. Признаться, в моем возрасте я надеялся, что самое удивительное мне уже показывали.

— Посмотрите на линии. У каждого пальца они другие.

Артур послушно посмотрел еще раз.

— И что же? Если достаточно долго разглядывать что-нибудь в лупу, рисунок найдется почти на всем. На мореном дубе. На сыре.

— Сыр не подписывает векселей, — сказала я и сама замолчала, потому что мысль только начинала складываться. — Артур, ведь человека никогда не узнают по пальцам. В суде сравнивают подписи, почерк, печати. Свидетель опознает лицо, шрам, хромоту. Но никто не смотрит на пальцы.

— Потому что пальцы у всех одинаковые. Десять штук, если владельцу везло.

— А если нет?

Артур опустил лупу и посмотрел на меня поверх нее.

— Я знаю этот тон. Этим тоном вы спрашивали, отчего бы не пустить горячую воду по трубам. Что вы задумали?

— Проверить. — Я взяла чистый лист и поочередно прижала к нему пальцы правой руки. Бумага осталась чистой, что и следовало ожидать, но это еще ничего не доказывало. — Если у Сары остался след, потому что пальцы были в саже, то у меня, с чистыми, он тоже должен остаться. Кожа не бывает суха, как бумага. Просто его не видно.

— И вы намерены...

— Проявить его.

Сара выгребла всю золу из камина, но на задней стенке остался слой копоти, мягкой и жирной на ощупь. Я наскребла ее ножом для писем на клочок бумаги, растерла ложечкой от чернильницы как могла мельче и высыпала на свой невидимый след и сдула.

На бумаге расплылось серое облако, посреди которого при большом желании можно было угадать нечто отдаленно напоминающее пальцы.

— Великолепно, — оценил Артур. — Вылитая рука. Или грозовая туча над Норфолком. Я бы не взялся утверждать.

— Первый блин.

— Что?

— Поговорка. Первая проба всегда комом.

Второй лист я испортила уже осторожнее. Сажи взяла совсем немного, но, когда попыталась стряхнуть лишнее, вместе с ней исчезла большая часть того, что успело пристать к бумаге.

— Значит, и это не сработало, — пробормотала я.

— Поразительное открытие стоило двух листов превосходной бумаги.

— Запишите на мой счет, — хмыкнула я, взяв следующий.

На третьем я сыпала сажу едва заметным слоем и уже собиралась стряхнуть ее, когда вспомнила про беличью кисточку в верхнем ящике, которой Эдмунд по моему же наущению раскрашивал своих зверей. Кистью я прошлась по бумаге совсем легко, почти не касаясь, и остановилась.

Там, где прежде ничего не было, проступили три серых овала. Я поднесла лист к свету, потом взяла лупу. В каждом отпечатке отчетливо виднелись тонкие линии, но лежали они по-разному: на одном заворачивались петлей, на другом уходили дугой, на третьем сходились почти в круг.

— Артур.

— Иду. — Он склонился над листом. Молчал он долго, и когда заговорил, язвительности в голосе поубавилось. — Любопытно.

— Разные?

— Разные. Но это пока доказывает лишь то, что у вас с Сарой разные руки. Она скребет камины, вы портите бумагу.

— Тогда дайте вашу.

Он вздохнул и с видом мученика приложил пальцы к листу. Я посыпала, сняла кистью лишнее и положила рядом три образца: его, свой, Сарин.

— У меня спираль, — сказал он, поднося лупу поближе к отпечаткам. — У вас петли. У девчонки дуги, как борозды. — Он поднял глаза. — Катрин. А если проверить дюжину человек?

— Именно это я и намерена сделать, но сначала... — Я подошла к секретеру, полированному, темного красного дерева, приложила пальцы к крышке и посыпала сажей. Ничего, разумеется, не проступило: черное по черному не видно и под лупой.

— Не вышло, — заключил Артур.

— Вышло. Просто не видно. Нужен светлый порошок.

Я вытерла пальцы о тряпицу и оглянулась на камин, на бумагу, на банку с песком, стоявшую у чернильницы, перебирая в уме все достаточно мелкое и светлое, что могло найтись в доме. И тут вспомнила аптечную комнату Морриса.

— Мел.

— Что?

— У Морриса есть отмученный мел.

Я уже была у двери, когда Артур понял, что разговор окончен.

— Катрин, вы...

Договорить он не успел, я уже бежала в комнату доктора. В коридоре я едва не налетела на миссис Грант, извинилась уже через плечо и добралась до аптечной комнаты. Здесь пахло сушеными травами, спиртом, камфарой и еще десятком вещей, каждая из которых по отдельности была неприятна, а вместе могла заставить чихнуть и лошадь. Я пошла вдоль полок, читая аккуратные надписи на банках. Магнезия жженая. Сера. Купорос. Квасцы. Крахмал пшеничный. Мел отмученный. Свинцовые белила я оставила на месте — слишком хорошо знала, чем за такую белизну приходится расплачиваться.

Мел я сняла с полки, подумала и прихватила крахмал.

— Миледи?

Я обернулась. В дверях стояла Джейн и смотрела на меня с явным сомнением.

— С вами все благополучно?

— Совершенно.

— У вас руки черные и... на щеке.

— Знаю. — Я сунула ей в руки ступку. — Идем, ты мне нужна.

Следующие полтора часа все в доме, полагаю, всерьез усомнились в рассудке своей хозяйки. Один только Артур не усомнился ни на минуту: он перебрался в кресло поближе к столу и наблюдал за происходящим как заправский театрал, которому неожиданно досталось лучшее место.

Мел оказался хорош. Отмученный, тонкий, он ложился на темное дерево так же послушно, как сажа на бумагу, и под лупой на крышке секретера проступили три моих собственных пальца, оставленные четвертью часа ранее. Крахмал был хуже: слишком легкий, липнул неохотно и забивался в поры дерева.

Джейн я взяла первой, потому что она была ближе всех и уже ничему не удивлялась. Она приложила пальцы к листу, я посыпала сажей, смела кистью, и мы обе склонились над бумагой.

— Надо же. Они все разные.

— Похоже на то.

— Даже на одной руке?

— Именно это мы сейчас и выясняем.

— Заметьте, — подал голос Артур, — ваша горничная еще не знает, что вы намерены переловить весь дом. Джейн, будьте добры, приведите следующего, пока ее сиятельство не решила отправиться за соседями.

Джейн ушла исполнять поручение с таким видом, словно ей доверили дело государственной важности, и дальше пошло легче.

— Миледи, если это касается сажи на ковре в кабинете, я уже распорядилась...

Миссис Грант остановилась на пороге, увидела стол, лупу, банки с порошками и Артура, устроившегося посреди всего этого с газетой, и осеклась.

— Ковер ни при чем. Подойдите, пожалуйста, и приложите пальцы вот сюда.

— Пальцы?

— К бумаге.

Миссис Грант посмотрела на меня, затем на Артура.

— Не ищите поддержки у меня, — предупредил он. — Я уже приложил и, как видите, пока жив.

Это, видимо, послужило достаточной рекомендацией. Миссис Грант подошла к столу и сделала все как я велела. Когда я смела сажу и придвинула ей лупу, миссис Грант молчала не менее полуминуты.

— Это, миледи, — сказала она наконец, — на моей памяти самая странная вещь, какую я видела в этом доме.

— И что вы о ней скажете?

— Скажу, что у меня на среднем пальце рубец от ножа. Двадцать два года ему. И он тут виден.

Она была права. Под лупой узор шел ровно, а посредине его пересекала белая полоса, где кожа затянулась гладко.

— Значит, узор не стирается с годами, — негромко сказал Артур, задумчиво постукивая пальцем по набалдашнику своей трости.

К половине третьего у меня на столе лежал лист, разграфленный карандашом на клетки, и в каждой клетке стоял оттиск, подписанный именем: миссис Грант, обе руки. Бриггс. Джейн. Сара, которая от волнения приложила пальцы дважды и оба раза смазала. Пегги. Сам Эдмунд, вырвавшийся от мистера Эймса на шум и не отступивший, пока не был допущен к саже.

Набралось несколько десятков отпечатков, и среди них не нашлось двух одинаковых. Я разглядывала их под лупой, пока не заболели глаза, и постепенно начала замечать другое. При всем различии в рисунках что-то повторялось. У одних линии закручивались в середине, у других ложились петлей, уходящей вбок, у третьих поднимались дугами, одна над другой, словно борозды на вспаханном поле. Но стоило положить рядом два похожих отпечатка и присмотреться внимательнее, как сходство исчезало. Одна петля была уже другой, дуга поднималась выше, линии сходились и расходились каждая по-своему. Похожими они были лишь на первый взгляд — примерно так же, как бывают похожи незнакомые лица.

Артур взял разграфленный лист, поднес к свету и долго водил по клеткам лупой.

— Ну хорошо, — произнес он наконец. — Положим, вы правы и у каждого человека своя рука, как свое лицо. Положим даже, что след остается на всем, за что человек берется. — Он опустил лист. — Что вы намерены с этим делать, Катрин?

— Назначить встречу с одним человеком, — ответила я, думая о том: на сколько лет вперед я только что сделала открытие, которого в этом времени еще не существовало.

Записку Форду я написала тут же, при Артуре. Получилось всего несколько строк: дама будет признательна… дело не терпит бумаги. Дик, явившийся за ней, оглядел мои серые от мела пальцы, перевел взгляд на заваленный листами стол, но вопросов задавать не стал и через минуту исчез.

Правда, на ответ я особенно не рассчитывала. В прошлый раз между запиской и встречей прошло три дня, теперь же до отъезда оставалось меньше суток, и к полудню завтра мы должны были быть уже далеко от Лондона.

Артур отправился вниз вершить последний смотр сундукам и Питерсу, а я принялась разбирать ящики стола, отделяя то, что поедет со мной в Норфолк, от того, что можно оставить в Лондоне. Листы с отпечатками я повертела в руках, не решив, к какой из двух стопок их определить, и положила отдельно, после чего добралась до нижнего ящика, где обнаружилось перо, которое я безуспешно искала последние две недели.

Я как раз пыталась вспомнить, зачем мне понадобилось искать именно его, когда в дверь постучала миссис Грант.

— Миледи, там стряпчий. От мистера Финча, с бумагами. Говорит, велено передать вам в руки.

— Стряпчий?

Я выпрямилась, машинально оглянувшись на стол. Все бумаги Финча мы подписали еще во вторник, никаких новых я не ждала, да и сам он при последней встрече не обмолвился ни о чем, что требовало бы присылать ко мне человека.

— Хорошо, пусть поднимется. И скажите Норту, пусть будет поблизости.

Через минуту в кабинет вошел мужчина, каких на улицах возле Темпла встречалось по дюжине за один квартал: немолодой, в темном, порядком ношенном сукне, с плоской папкой под мышкой. Он скупо поклонился от дверей, сделал два шага и остановился, дожидаясь, пока миссис Грант выйдет из кабинета, и только когда дверь за ней закрылась, поднял глаза.

— Эм... мистер Форд...

— Графиня. Прошу простить за вольность. Стряпчих пускают всюду и редко запоминают, а ваша записка не располагала к промедлению.

Я невольно посмотрела на часы.

— Вы застали меня врасплох.

— На это я и рассчитывал.

Он положил папку на край стола и оглядел оставшиеся после опытов листы, баночку с мелом, кисть и лупу.

— Итак, графиня? В прошлый раз дело, не терпевшее отлагательств, отправило одного лорда любоваться Парижем, а одного герцога — Гибралтаром. Боюсь, вы сами приучили меня ожидать многого.

— Тогда судите сами, — сказала я и, сняв с каминной полки поднос, протянула ему. — Подержите, будьте добры. Несколько секунд, больше от вас ничего не требуется.

Форд взял поднос, перевернул, оглядел с обеих сторон, словно вполне допускал, что я могла спрятать в нем нечто заслуживающее столь срочного вызова, и вернул мне, не задав ни единого вопроса.

Я положила поднос дном вверх и посыпала мелом то место, которого только что касались его пальцы, а затем осторожно прошлась кистью, снимая лишнее, пока на потемневшей поверхности один за другим не проступили четыре белесых овала.

— Ваша правая рука, мистер Форд. Взгляните.

Он взял протянутую лупу и долго разглядывал тонкие линии, проступившие на серебре, потом перевел взгляд на собственные пальцы, словно впервые обнаружил на них нечто заслуживающее внимания, и только после этого придвинул к себе разграфленный лист с остальными отпечатками, проходя по клеткам сверху вниз с той же сосредоточенностью, с какой другой человек читал бы ведомость.

— Кто еще знает?

— Те, чьи здесь руки. Для них это всего лишь домашняя забава.

— Пусть так и останется.

Форд снова склонился над листом и несколько мгновений сравнивал соседние клетки.

— Двух одинаковых не нашли?

— Ни одного. И, похоже, рисунок сохраняется годами: у миссис Грант на среднем пальце рубец от ножа, которому двадцать два года, и сам шрам виден прекрасно, но линии вокруг него остались прежними. Следы обнаруживаются на бумаге, стекле, полированном дереве, металле, словом, на всем достаточно гладком, чего касались пальцы. На светлом я использовала сажу, на темном мел, а лишнее снимается мягкой кистью.

— Долго сохраняются?

— Этого я не проверяла, но полагаю, до тех пор, пока поверхность как следует не вытрут.

Форд еще некоторое время разглядывал поднос, поворачивая его к окну и обратно, затем отложил лупу и снова опустил взгляд на лист с именами домашних.

— И давно вы этим занимаетесь?

— Около двух часов.

Он уже собирался снова опустить глаза к листу, но остановился и посмотрел на меня внимательнее.

— Двух часов?

— Приблизительно. Горничная испачкала сажей мои бумаги, и я заметила, что каждый ее палец оставил на них свой рисунок. Тогда посмотрела на собственные, попробовала получить отпечатки уже намеренно и, обнаружив то же самое, решила проверить, что получится у остальных.

Форд медленно перевел взгляд на стол, где после наших опытов остались баночка с мелом, кисть и несколько испорченных листов, потом на мои руки, на которых серое все еще въелось возле ногтей, и лишь после этого снова взял лупу.

— Позвольте тогда спросить иначе, графиня. Откуда вы знали, что именно следует искать?

— Не знала. Увидела различие и решила проверить, случайность ли это.

Форд ничего не сказал и вернулся к листу, теперь уже задерживаясь на каждом отпечатке дольше, чем прежде; один раз передвинул его ближе к свету, сравнил две соседние клетки, затем третью и только после этого отложил лупу.

— Продолжайте.

— Представьте письмо, которое кто-то подбросил в чужой дом. Вещь, взятую со стола человеком, которому не следовало к ней прикасаться. Бокал, поданный перед тем, как его содержимое отправило кого-нибудь на тот свет. Если поверхность не трогали после, на ней может остаться рука того, кто это сделал. Не имя, разумеется. Но если у вас есть человек, с которым можно сравнить...

— Тогда имя появляется, — Форд аккуратно положил разграфленный лист перед собой и выровнял по краю стола.

— Именно.

— Люди моего ремесла живут тем, что человек всегда что-нибудь после себя оставляет. Долг, письмо, свидетеля, которого не заметил, лавочника, который помнит его лицо. Я полагал, что перечень мне известен.

Он чуть склонил голову.

— И вы отдаете это мне...

— Единственному человеку в Англии, которому оно сейчас действительно пригодится.

— Цена?

— Никакой. Считайте памятным подарком.

На этот раз пауза длилась чуть дольше обычного. Форд прекрасно помнил собственные слова. Уголок рта едва заметно дрогнул, и на мгновение в лице появилось редкое, но настоящее удовольствие, которое я уже однажды у него видела.

— Туше, графиня. Второй раз плачу собственной монетой.

Знакомый стук трости донесся из коридора за мгновение до того, как открылась дверь и в кабинете снова появился Артур, явно вернувшийся сообщить о результатах последнего смотра перед отъездом. Увидев возле моего стола незнакомого мужчину, он остановился и перевел взгляд с Форда на меня.

— Артур, позвольте представить вам мистера Форда. Мистер Форд — мой муж, граф Хавершем.

Форд поклонился.

— Милорд.

Артур ответил с той мерой учтивости, которая не позволяла придраться ни к одному движению и в то же время не обещала ни капли лишнего расположения, после чего прошел к креслу у камина и сел, положив обе руки на набалдашник трости. Вопросов он не задал, однако смотрел на моего гостя с таким спокойным вниманием, что я почти пожалела Форда, хотя меньше всего на свете этот человек нуждался в моей жалости.

Форд, в свою очередь, словно не заметил ничего необычного ни в появлении графа, ни в его молчании и, закрыв папку, взял ее под мышку.

— Не смею долее задерживать вас, графиня. Завтра вам предстоит дальняя дорога.

У двери он снова стал тем самым неприметным стряпчим, который меньше четверти часа назад поднялся по моей лестнице и которого миссис Грант, случись ей встретить его через неделю на улице, едва ли удостоила бы второго взгляда.

— Я говорил вам однажды, что редко удивляюсь. Издержки ремесла. Сегодня вы их возместили сполна. Доброй дороги в Норфолк.

Он уже взялся за ручку, когда взгляд его скользнул к оставшемуся на столе листу.

— И положите сверху что-нибудь скучное. Счета за свечи вполне подойдут. Бумаги, которые лежат на виду, обыкновенно читают последними.

Форд поклонился и вышел, а мы с Артуром молчали, пока его шаги спускались по лестнице, пока внизу открывалась, а затем закрывалась входная дверь и дом снова не затих.

— Хм... и почему я не удивлен, — задумчиво протянул Артур, все еще поглядывая на закрытую дверь.

— Чем именно?

Он, наконец, повернулся ко мне.

— Катрин, вам известно, что около полугода назад мистера Форда произвели в рыцари и обращаться к нему теперь следует сэр Ричард Форд? Об этом писали все газеты.

— Это мне было не известно.

— Я так и понял. — Артур удобнее устроил трость между коленями. — Человек, под началом которого находится добрая половина сыщиков Лондона и некоторое число людей похуже сыщиков, человек, которого министры принимают без доклада, является по вашей записке через два часа, в поношенном сюртуке, с папкой стряпчего под мышкой, и раскланивается так, будто всю жизнь только и делал, что разносил бумаги.

Он посмотрел на меня поверх трости.

— Нет, Катрин. Меня совершенно не удивляет, что вы с ним знакомы. Меня восхищает, что он, похоже, считает это знакомство полезным.

Глава 8

Последние две мили Эдмунд почти не отлипал от окна. Он открыл его, невзирая на дорожную пыль, высунулся наружу настолько, насколько позволяли приличия и моя рука, время от времени хватавшая его за пояс, и теперь объявлял каждую знакомую примету, будто без его помощи кучер непременно пропустит поворот и увезет нас обратно в Лондон.

— Мельница Гудвина! Миледи, смотрите, крыло починили, — сообщил он, вытянув шею. — Вон то, светлое. А раньше было темное и сломанное.

— Вижу, сэр, — ответила я и снова потянула его за сюртук, когда колесо попало в выбоину и Эдмунд опасно качнулся вместе с каретой.

Он послушно втянулся внутрь, но лишь затем, чтобы через несколько мгновений указать на луг за живой изгородью.

— А это чей? Хавершемский? — спросил он, обернувшись к деду, и, дождавшись величественного кивка, немедленно вернулся к окну. — Наш луг, — объявил он уже деревьям с глубоким удовлетворением собственника.

Артур сидел напротив, вытянув ноги, и наблюдал за внуком с довольным выражением, которое появлялось у него всякий раз, когда он находил новый повод собой гордиться и полагал, будто никто этого не замечает.

— Сэр, если вы намерены вступить во владение поместьем таким способом, предупреждаю заранее: вас сдует, — заметил он, когда Эдмунд в третий раз перевесился через дверцу. — Придется останавливать карету и искать наследника в канаве, а мне совсем не хочется останавливаться в двух милях от собственного дома.

Эдмунд нехотя сел на место, поправил лежавший на коленях сверток и продержался ровно до следующего поворота, за которым начиналась дубовая аллея. Тут выдержка ему окончательно изменила, однако вместо того, чтобы снова полезть в окно, он вдруг посмотрел на сверток и нахмурился.

— Миледи, а матушке понравится? — спросил он, проведя пальцем по одному из окончательно истрепавшихся сгибов бумаги.

Подарки он вез на коленях почти всю дорогу и за два дня успел развернуть их столько раз, что первоначальный вид упаковки можно было восстановить разве что по памяти. Для Берит там лежали черепаховый гребень с Бонд-стрит и коробочка засахаренных фиалок; Уильяму предназначался деревянный волчок с красной полосой и половина имбирного пряника, которая после Тетфорда окончательно превратилась в горсть липких крошек, но была бережно завернута отдельно и потому все еще считалась подарком.

— Полагаю, гребень понравится ей чрезвычайно, — заверила я, поправляя ленту, которую он опять развязал.

— А фиалки? Она их никогда не пробовала. В Филадельфии таких не делали, — напомнил Эдмунд и осторожно потряс коробочку возле уха, проверяя, не произошло ли с содержимым за последнюю четверть часа чего-нибудь непоправимого.

— Тем более понравятся, — сказала я, отняв у него коробку прежде, чем он решил проверить ее еще каким-нибудь способом.

Он удовлетворенно кивнул, но почти сразу снова нахмурился.

— А если она скажет, что это слишком дорого? Она всегда так говорит, — пожаловался он, посмотрев на деда так, словно ожидал от него подтверждения этой досадной материнской особенности.

— Непременно скажет, — согласилась я, возвращая фиалки в сверток. — А потом станет пользоваться гребнем каждый день. Матушки часто поступают именно так.

— Да, так и сделает, — заключил Эдмунд, однако заметно успокоился и снова повернулся к окну.

Ворота стояли открытыми. Кто-то, должно быть, заметил карету еще с холма, потому что, когда мы свернули с дороги и дубы сомкнулись над крышей, у крыльца уже собирались люди. После Лондона, каменных фасадов, тесных улиц и двух дней дорожной пыли Хавершем показался мне почти неправдоподобно зеленым: газон успел отрасти, на клумбах желтели нарциссы, молодая листва еще не скрывала верхних окон, а над конюшнями стоял знакомый запах сена, дыма и лошадей.

Фентон ждал на верхней ступени, прямой, как флагшток, со связкой ключей у пояса. За ним выстроились миссис Гербакл, горничные и лакеи, причем последние явно успели прибежать уже после того, как известие о нашем появлении прошло по дому. Чуть в стороне, у балюстрады, сидела Берит, а рядом с ее креслом стоял Уильям, вцепившись обеими руками в спинку и вытягивая шею.

Эдмунд увидел мать раньше, чем карета окончательно остановилась.

— Матушка! — закричал он, и Норт едва успел откинуть подножку.

Через мгновение Эдмунд уже несся через двор, забыв и о приличиях, и о подарках, которые я успела подхватить с сиденья. Он взлетел по ступеням и с разбегу уткнулся Берит в колени, обхватив ее так крепко, что кресло качнулось, а она рассмеялась и всхлипнула почти одновременно.

— Осторожнее, ты меня опрокинешь, — выговорила Берит, прижимая сына к себе обеими руками.

— Не опрокину! Матушка, я тебе привез подарки, и мы видели короля... то есть короля видела миледи, а я видел точильщика и собак, и мануфактуру, где мясо режут вот такими пластинами, — затараторил Эдмунд, наконец оторвавшись от нее настолько, чтобы показать руками толщину пластин. — И печи видел, и сам подкидывал уголь.

— Эдмунд, я не видела тебя почти месяц, — засмеялась Берит, погладив его по растрепанным волосам. — Дай мне хотя бы минуту привыкнуть к тому, что за это время ты успел стать угольщиком.