Сахарная империя. Право сильного

— Я не угольщик, я только один раз подкинул, — серьезно поправил ее Эдмунд и тут же вспомнил еще более важное. — И барометр! У нас теперь свой барометр, его везли в ящике, а Питерс всю дорогу боялся, что он разобьется.

— Я начинаю сочувствовать Питерсу, — сказала Берит, подняв на меня глаза поверх головы сына, и в них было столько смеха, что я впервые за все время по-настоящему поверила: ей действительно лучше.

Лицо ее немного округлилось, и даже движения стали увереннее. На коленях лежало незаконченное вязание, и весь ее вид был уже не видом больной, которую вынесли подышать воздухом, а молодой женщины, которой просто удобнее пока передвигаться в кресле.

Артур тем временем выбрался из кареты, опираясь на трость, окинул взглядом дом, крыльцо и выстроившуюся прислугу, словно собирался провести ревизию немедленно, и удовлетворенно хмыкнул.

— Дом стоит, Фентон. Признаться, я до последнего сомневался, — сообщил он, поднимаясь на первую ступень.

— С возвращением, милорд. Все в полном порядке, — ответил Фентон и спустился ему навстречу, принимая из рук Питерса трость для дороги, которую Артур почему-то считал хуже домашней.

— Не сомневаюсь, — проворчал граф.

Пока Питерс уже распоряжался багажом, а миссис Гербакл отсылала горничных наверх, Берит наконец высвободилась из объятий сына и протянула руки ко мне.

— Миледи, мы ждали вас еще в четверг, — сказала она, сжав мои пальцы. — Вчера Фентон трижды посылал мальчишку к воротам, хотя теперь, конечно, станет утверждать, что мальчик ходил туда по совершенно другим делам.

— Разумеется, миссис Хавершем, — невозмутимо отозвался Фентон у меня за спиной и тут же повернулся к лакею, распоряжаясь дорожными сундуками.

— Нас задержали под Тетфордом, — объяснила я, наклоняясь к Берит. — Опрокинулась подвода с бочками, и весь тракт простоял четыре часа. К вечеру я уже была готова сама их разгружать.

— Миледи не позволили, — немедленно вмешался Эдмунд, который услышал только последнюю фразу и счел необходимым восстановить истину.

— Миледи не предлагала, — поправила я его и отдала ему измятый сверток.

— Это тебе. От меня. Я сам выбирал, миледи только заплатила, — добавил Эдмунд после короткой паузы, словно счел необходимым установить точную меру собственного участия.

Берит улыбнулась, провела пальцами по истертому сгибу бумаги и принялась разворачивать сверток, а я в этот момент увидела, что Уильям так и не сдвинулся с места.

Он стоял в двух шагах от кресла, чистый, коротко остриженный, в добротной куртке, которая месяц назад была ему немного велика, а теперь почти пришлась впору. На кормежке миссис Бакстон мальчик заметно раздался в плечах, лицо перестало быть таким острым, но привычка держаться чуть в стороне никуда не исчезла. Он смотрел, как Эдмунд возится с подарками, и не подходил, словно это был чужой семейный праздник, к которому его допустили лишь в качестве зрителя.

Эдмунд, впрочем, о нем не забыл.

— Уильям! — крикнул он, и полез в сверток прежде, чем Берит успела достать гребень.

Волчок он сунул мальчику без всякой церемонии, зато бумажный кулек с остатками пряника вынул осторожно, обеими руками, и даже проверил, хорошо ли завернут край.

— Это тебе. Волчок из Лондона, а тут пряник, только он раскрошился по дороге, — объяснил Эдмунд, передавая ему кулек. — Я половину оставил.

Уильям сначала взял волчок и замер. Он провел большим пальцем по красной полосе, крутанул волчок прямо на ладони, не решаясь поставить его на каменные плиты, а потом быстро опустил голову. Губы у него дрогнули, и несколько мгновений он очень старательно рассматривал подарок, прежде чем сумел заговорить.

— Спасибо, мастер Эдмунд, — произнес он, взял кулек с пряником и прижал его к груди так бережно, будто внутри лежало что-то гораздо более ценное, чем липкие крошки.

— Ты его вечером съешь, а сейчас я покажу, как в Лондоне свистят в два пальца, — обрадовался Эдмунд, немедленно ухватив его за рукав. — Меня Дик научил. Очень громко получается.

— Чему вас Дик научил? — переспросила я, поворачиваясь к нему.

Эдмунд осекся, осознавая, что сообщил лишнее.

— Свистеть, миледи, — признался он и на всякий случай спрятал руки за спину.

— Во дворе можете оглушить весь Норфолк, если пожелаете, — разрешила я, направляясь к дверям. — В доме попробуете один раз, и второй вам уже не понадобится.

Уильям все-таки улыбнулся, а через мгновение оба мальчишки исчезли за колонной, где Эдмунд, судя по немедленно раздавшемуся шепоту, уже объяснял устройство великого лондонского искусства.

После этого дом окончательно поглотил нас. В передней появились сундуки, дорожные корзины и коробки; миссис Гербакл одновременно распоряжалась тремя горничными и успевала спрашивать меня, где поставить новый барометр; Пегги поймала Эдмунда уже на лестнице и увела переодеваться, несмотря на его уверения, что дорожная пыль на сюртуке почти незаметна. Артур продержался дольше всех, однако Питерс в конце концов взял его под локоть, и увел наверх.

Я успела подняться к себе, умыться и переодеться, когда из коридора донесся голос Артура.

— Питерс!

Второе слово я не разобрала, зато ответ камердинера прозвучал совершенно невозмутимо. Затем что-то хлопнуло, по коридору торопливо прошла горничная, и все снова стихло. Выяснять, что именно произошло в комнатах Артура, я не стала: если требовалось мое участие, Питерс пришел бы сам, а после трех дней дороги мне хотелось хотя бы четверть часа провести в тишине.

К обеду дом уже успел немного прийти в себя после нашего возвращения. Сундуки исчезли из передней, дорожную одежду унесли, прислуга перестала сновать по лестницам, и в малой столовой собрались почти все, кого я успела увидеть с приезда.

Артур сидел во главе стола, переодетый и заметно посвежевший после дороги; Берит устроилась справа от него в кресле, которое Радд лично подкатил к столу и зачем-то еще раз проверил вертлюги. Шарлотта принесла с собой привычную стопку бумаг, но под моим взглядом отложила ее на край стола; доктор Моррис за эти недели успел загореть до кирпичного цвета, а сам Радд явился прямо от работ, взъерошенный, с еще влажными после торопливого умывания руками.

Миссис Бакстон, очевидно, решила встретить нас всем, что успело вырасти или попасться ей под руку за время нашего отсутствия. После супа из молодой крапивы подали вареную баранину с каперсовым соусом, пирог с телятиной и ветчиной, раннюю спаржу, а когда появилась первая в этом году клубника из парников, Эдмунд издал такой восторженный звук, что Берит прикрыла рот салфеткой.

— Мистер Эймс этого не слышал, — шепнул Эдмунд матери, заметив ее взгляд.

— Зато слышала я, а моя память значительно лучше, — ответила Берит и подвинула к нему вазочку с клубникой прежде, чем строгость успела испортить впечатление.

Первые полчаса нас расспрашивали о Лондоне. Эдмунд, которому разрешили рассказывать о представлении ко двору только после того, как он прожует, сообщил всем размеры моего придворного платья, причем с каждым новым описанием юбка становилась шире.

— К обеду она, вероятно, займет весь бальный зал, — заметил Артур, разрезая баранину. — К вечеру Катрин уже придется входить во дворец боком.

— Она и так почти боком входила, — возразил Эдмунд и показал руками ширину фижм, едва не задев лакея.

— Его величество действительно спрашивал у милорда о ячмене? — поинтересовалась Шарлотта, отложив вилку. — Эдмунд рассказал об этом еще в передней, но я решила, что он что-нибудь перепутал.

— Ничего я не перепутал, — возразил Эдмунд, перестав возиться с клубникой. — Его величество спросил милорда, сколько он сеет, а потом еще про пастбища.

— Благодарю, сэр. Я все еще способен сам пересказать собственный разговор, — проворчал Артур, однако угол рта у него дрогнул. — Короля занимали цены на зерно, урожай и то, сколько земли нынче выгоднее оставить под скот.

— И вы, конечно, не упустили случая высказать все, что думаете, — заметил Моррис, потянувшись за соусом.

— Доктор, когда король задает вопрос, считается дурным тоном отвечать ему неправду, — сообщил Артур и невозмутимо продолжил разделывать баранину.

— Теперь понятно, почему вы вернулись таким довольным, — заметила Берит, поправляя салфетку на коленях. — Не каждый день вам выпадает случай объяснить самому королю, как следует вести хозяйство.

— Я ничего ему не объяснял, — возразил Артур. — Его величество спрашивал, я отвечал.

— Разумеется, — согласилась Берит с таким смирением, что мистер Моррис хмыкнул в тарелку.

— Кстати о вещах, призванных облегчать человеческие страдания, — продолжил граф таким тоном, что Радд немедленно насторожился. — Мистер Радд, почему я узнаю о завершении купальни от собственного камердинера, который без предупреждения налил мне ванну прежде, чем я успел закончить бранить дорогу?

— Потому что я собирался доложить за обедом, милорд, — объяснил он, поставив бокал обратно. — Не думал, что мистер Питерс успеет прежде.

— Питерс успел за полторы минуты, — мрачно сообщил Артур и повернулся к камердинеру, стоявшему у стены. — Я засек.

— Минута и сорок секунд, милорд, — поправил Питерс с безупречным достоинством.

Берит не выдержала и прыснула в салфетку, а Эдмунд перестал есть клубнику и уставился на деда.

— Так быстро? — спросил он, забыв о ягоде в поднятой ложке.

— Вот именно, сэр. Чудовищно быстро, — подтвердил Артур и снова обратился к Радду. — Вы обещали к маю.

— До мая неделя, милорд, — напомнил Радд и, судя по лицу, уже понял, что опасность миновала.

— Тем хуже. Вы лишили меня целой недели обоснованного недовольства, а заодно единственного надежного повода утверждать, что купальня никогда не будет закончена. На этом несколько месяцев держалась моя репутация человека трезвых взглядов, — проворчал Артур и потянулся за спаржей.

— Прошу прощения, милорд. Впредь постараюсь укладываться хуже, — пообещал Радд с достоинством.

— Вот это уже разумный подход, — одобрил Артур, положив себе еще два стебля.

Разговор о горячей воде продержался еще несколько минут, пока Артур не заявил, что не намерен посвящать весь первый домашний обед собственной ванне. Тогда Шарлотта, словно только этого и ждала, придвинула к себе бумаги.

— В таком случае я могу рассказать про шлюз? — спросила она, уже вытаскивая верхний лист.

— Не можете, — отрезал Артур и тут же махнул рукой. — Но все равно расскажете, поэтому начинайте.

И она начала.

За время нашего отсутствия средний шлюз успели обшить и испытать затворы; ворота держали, течи не было. Дорога от Хоу-Энда дошла до буковой рощи — три мили из восьми, зато, по словам Радда, худшие три. Известковая печь у Маршей дала за месяц две сотни бушелей, кирпича обожгли восемьдесят тысяч, наняли еще четверых рабочих, а старик Марш прислал через Шарлотту уверение, что к сентябрю выдаст двести двадцать тысяч вместо обещанных двухсот, если погода не вздумает вмешаться.

Я слушала, задавала вопросы и постепенно чувствовала, как Лондон отступает. Там оставались Форд, Эшворт, Саутуорк, Адмиралтейство и слишком много людей, чьи намерения приходилось угадывать по недосказанному; здесь все было проще хотя бы потому, что кирпич можно было пересчитать, дорогу измерить, а протекающий затвор невозможно было убедить светской улыбкой притвориться исправным.

— А старое здание у канала? — спросила я, когда Шарлотта закончила с кирпичом.

— Кровлю перекрыли, пол выстелили, простенки внутри снесли, — ответил Радд, отодвигая пустую тарелку. — Основание под котел тоже готово. Если завтра привезти машину, ставить можно хоть сразу.

— Да, машина... мистер Радд, я намерена предложить Мюррею перебраться в Норфолк, — сказала я и потянулась за чашкой.

Радд не донес свою до рта.

— Мюррею? — переспросил он, медленно опуская чашку на блюдце. — Мэттью Мюррею из Лидса?

— Ему самому, — подтвердила я и сделала глоток.

Он посмотрел на меня так, словно пытался решить, шучу ли я, потом перевел взгляд на Артура, но поддержки там, разумеется, не нашел.

— Перебраться сюда? — уточнил Радд и обвел рукой столовую, будто под «сюда» я могла подразумевать не Норфолк, а соседнее кресло.

— Именно сюда. Его сиятельство продает под завод полтораста акров за старой пустошью, у дороги на Тетфорд, — объяснила я, поставив чашку. — Земля дурная, для пашни почти бесполезная, зато до среднего шлюза четыре мили, и дорогу мы замостим. Уголь и железо пойдут водой, готовые машины — тем же путем до Линна, а оттуда морем куда потребуется.

За столом постепенно сделалось тихо. Шарлотта перестала перебирать бумаги, Моррис откинулся на спинку стула, даже Эдмунд, до этого методично вылавливавший из пудинга изюм, поднял голову.

— Миледи, у него в Лидсе завод, мастера, заказчики, имя, которое он столько лет наживал, — заговорил Радд, и с каждым словом голос его становился громче. — Вы предлагаете ему все бросить и приехать в графство, где из мануфактур одни кирпичные ямы.

— Предлагаю, — согласилась я, не торопясь спорить.

— Он откажет, — заявил Радд и мотнул головой.

— Возможно, — ответила я, пожав плечами.

— Непременно откажет! — Он все-таки вскочил, едва не опрокинув тяжелый стул. — Вы понимаете, миледи, что это за человек? Он делает станки такой точности, что детали сходятся без подгонки, котельные листы у него гнут по шаблону, а не как Бог на душу положит, он...

Радд внезапно осекся, постоял еще мгновение, потом сел обратно.

— И ему тесно, — договорил он уже совсем другим голосом, уставившись в свою чашку. — В Сохо скупили землю кругом завода. Расширяться ему почти некуда.

— Именно, — сказала я и улыбнулась.

Радд поднял голову.

— Вы ему уже написали? — спросил он, подавшись ко мне через стол.

— Поручила Финчу выяснить условия, а письмо собиралась написать сама, — призналась я, проведя пальцем по краю чашки. — Начинала трижды и ни одного не закончила.

Радд несколько секунд смотрел на меня, потом решительно покачал головой.

— И не пишите, миледи. То есть напишите, конечно, если требуется приличие, но письмом его сюда не заманить, — заговорил он быстрее. — Ему и без нас пишут из Манчестера, Бирмингема и Лондона. Такое надо показывать. Пусть увидит шлюз, дорогу, землю, место под завод. Надо ехать в Лидс.

— Значит поедем, — сказала я, и Радд замолчал так резко, будто ожидал чего угодно, кроме согласия. — Только не завтра. Дайте мне хотя бы два дня вспомнить, как выглядит собственная постель, а перед поездкой мы с вами объедем все, что собираемся ему предлагать: шлюзы, дорогу, здание, ямы и Хоу-Энд. Я несколько недель не была дома и не стану обещать человеку то, чего сама еще не видела.

Радд медленно кивнул, уже мысленно находясь, судя по его лицу, где-то между Хоу-Эндом и Лидсом.

— Через два дня, миледи, — согласился он и потянул к себе бумаги Шарлотты. — Я подготовлю чертежи.

— А я расчеты, — тут же добавила Шарлотта, придерживая свою стопку ладонью.

— А я, пожалуй, ничего, — сообщил Моррис, оглядев их обоих. — Кто-то в этом доме должен заниматься людьми, пока остальные строят Норфолк.

— Очень разумно, доктор, — одобрил Артур и подвинул к себе блюдо с клубникой. — Особенно если учесть, что строить его все равно будут без вашего разрешения.

После обеда все понемногу разошлись. Артур отправился на псарню, заявив, что желает собственными глазами убедиться, не избаловали ли собак за время его отсутствия; Эдмунд с Уильямом умчались впереди него и вскоре скрылись за поворотом аллеи. Берит Пегги повезла к южной стене, где примулы уже отцвели, зато распустилась вишня, а Моррис ушел в лечебный дом, успев пожаловаться, что за последнюю неделю там скопилось больше народу, чем за всю зиму.

Я тоже не сразу добралась до кабинета. За несколько недель моего отсутствия в доме и поместье накопилась сотня мелочей, каждая из которых сама по себе могла подождать, но все вместе почему-то требовали внимания именно сегодня. Фентон принес счета, миссис Гербакл явилась с вопросом о комнатах для людей, которых мы привезли из Лондона, потом меня перехватила Шарлотта и все-таки заставила посмотреть чертеж среднего шлюза, о котором не успела договорить за обедом. Между ними дважды прибегал Эдмунд: сначала сообщить, что Бруно его узнал, а потом — что Уильям научился свистеть почти так же громко, как он сам. Последнее известие я велела не проверять в доме, после чего оба исчезли до самого ужина.

Так незаметно прошла вторая половина дня, и только когда за окнами начало темнеть, я почувствовала, насколько устала с дороги. И после ужина собиралась подняться к себе пораньше, но по дороге заглянула в кабинет — всего на несколько минут, чтобы разобрать привезенные бумаги, — и, как это обычно бывало с несколькими минутами, задержалась.

За окнами уже окончательно стемнело, в доме один за другим стихали голоса, и после лондонского шума эта тишина казалась почти непривычной. На столе лежали ведомости Шарлотты, рядом я сложила бумаги, которые собиралась взять завтра на объезд, и некоторое время честно пыталась разобраться, почему расходы на известь за март не сходятся с количеством обожженного кирпича.

Около девяти в дверь постучали. Три раза, с небольшой оттяжкой между вторым и третьим.

— Входи, Дик, — сказала я, отложив ведомость.

Он вошел, притворил за собой дверь и остался посреди комнаты.

— Миледи, Джон Тарнер помер, — сообщил он, сняв шляпу.

— Когда?

— В прошлое воскресенье, — ответил Дик и провел большим пальцем по краю шляпы. — Свалился в овраг у Мельничной тропы, той самой, которой каждое воскресенье ходил к родне в Уэст-Райтон. Овраг там футов двадцать, склон крутой, а перед тем два дня лило. Нашли внизу, у ручья. Шея сломана.

— Дознание было?

— Было. Коронер записал несчастный случай: оступился в темноте на мокрой глине, — ответил Дик. — Свидетелей нет, следов насилия нет, при нем все осталось: деньги в кармане, башмаки на ногах. В среду похоронили.

Я некоторое время молчала.

— Случайность? — спросила я наконец.

— Могло быть и случайностью, миледи, — сказал он и чуть повел плечом. — Тропа дрянная, глина после дождя, сумерки; парень мог торопиться и оступиться. Только мои люди пришли туда на другой день после того, как его нашли, и посмотрели не вниз, где уже все истоптали, а поверху. На двух буках по обе стороны тропы кора содрана. И на обоих стволах на одной высоте, напротив друг друга. До края оврага оттуда шагов пять.

— Хм... веревку я полагаю сняли.

— Сняли и унесли, — подтвердил Дик. — Коронеру и в голову не пришло искать наверху: парень с конюшни, тропа мокрая, шея сломана — чего еще надо.

Я поднялась и подошла к окну. За стеклом парк почти исчез; только верхушки вязов темнели на сером небе.

— Он ходил этой дорогой каждое воскресенье? — спросила я, не оборачиваясь.

— Каждое, миледи, — ответил Дик за моей спиной.

— Значит его ждали, — сказала я, повернувшись к Дику. — Знали, когда он пойдет, знали тропу и знали, у каких двух деревьев натянуть веревку… и знали, что за ним следят твои люди.

— Вот тут, миледи, я хотел бы ошибиться, — произнес он, виновато улыбнувшись. — Только не выходит. Тарнер больше полугода таскал своему хозяину все, что слышал в доме, и никому не мешал. Опасным он стал ровно тогда, когда за ним начали смотреть.

Дик подошел ближе к столу, но садиться не стал.

— Либо мои сработали грязно, он их приметил и сдуру пожаловался тем, кому служил, — продолжил он, мотнув головой. — Но в это я не верю. Я своих людей знаю и за них отвечаю. А значит здесь есть еще кто-то, кто смотрит за нами, пока мы смотрим за Тарнером, и этот кто-то успел передать, что конюх стал опасен.

— Второй, — сказала я, и слово прозвучало неприятнее, чем я ожидала.

— Второй, миледи, — подтвердил Дик. — И этот поумнее первого.

Я вернулась в кресло.

Уэлч, которого нашли в реке. Григгс в Лондоне, за которым все еще наблюдали люди Дика и который, если наши противники действовали прежним способом, тоже мог недолго проходить живым. Теперь Тарнер в овраге. Три человека, каждый из которых мог привести нас к следующему звену, и цепь всякий раз обрывалась прежде, чем мы успевали за нее потянуть.

— Сестра Тарнера. Та, что служит горничной у Уолтера, — сказала я, взяв перо и тут же положив обратно. — Что с ней?

— Жива. Служит там же, — ответил Дик и чуть подался вперед. — С похорон вернулась прямо на место.

— Значит, либо ничего не знает, — проговорила я, глядя на погасший кончик пера.

— Либо ее держат, — закончил Дик и пожал плечами. — Так же, как держали брата: местом, жалованьем и тем, что деваться некуда. А такую можно еще употребить, потому и не тронули.

— Не трогай ее, — сказала я, подняв глаза.

— И не собирался. Пока самое верное — оставить девчонку там, где она есть, и пусть верит, что брат оступился на мокрой тропе, — ответил Дик и отступил к стене.

— Если здесь действительно есть второй, он видел, как мы уезжали, знает, что сегодня вернулись, и вполне может сейчас слушать все, что происходит в доме, — сказала я, понизив голос.

— Может, — спокойно согласился Дик. — Только пусть слушает.

Я нахмурилась, и он впервые за весь разговор едва заметно усмехнулся.

— Прошлого нашли по расходам, башмакам да тому, что он слишком много болтал на кухне, — напомнил Дик, потерев большим пальцем подбородок. — Этот болтать не станет. И по башмакам его не возьмешь.

— Тогда как? — спросила я, уже понимая по его лицу, что пришел он не только сообщить о смерти Тарнера.

— Тихо, миледи, — ответил Дик, и усмешка у него сделалась совсем нехорошей. — Тарнеру о вашей поездке к шлюзу с мальчиком донесли меньше чем за час. Значит, кто-то здесь слышит и умеет передавать быстро. Вот и надо дать ему услышать то, чего больше никто не знает, а потом посмотреть, куда это известие уйдет.

— Ты хочешь поймать его на ложном известии.

— Хочу, миледи, — подтвердил Дик и надел шляпу. — Только придумать его должны вы. Такое, чтобы тому, на кого он работает, непременно захотелось узнать больше, а еще лучше — что-нибудь сделать. Я в господских делах не силен, а вы найдете, на что он клюнет.

— Найду, — кивнула я, взглядом отпуская Дика.

Глава 9

Поездку в Лидс я отложила. Радду сказала, что хочу дождаться ответа Финча по патенту и заодно посмотреть, как встанет дорога после майских дождей. Настоящую причину объяснять не стала: уехать на две недели из дома, в котором затаился доносчик, исправно передающий сведения обо всем, что здесь происходит, я не могла.

Однако менять из-за него привычный порядок тоже не собиралась. Я позавтракала в обычное время и уже вышла из столовой, намереваясь заняться своими делами, когда на галерее меня перехватил Артур.

— Идемте, Катрин. Я обещал показать вам пустошь, а Радд с утра уже справлялся, когда мы намерены ею заняться, — сказал он, дожидаясь, пока я подойду. — Боюсь, если заставить его ждать слишком долго, он найдет себе занятие сам, а у меня в доме осталось не так много стен, которыми я готов пожертвовать ради прогресса.

Я невольно улыбнулась и пошла рядом. За последние месяцы Радд действительно приобрел привычку смотреть на Хавершем-холл как на сооружение, которое предыдущие поколения по недомыслию оставили ему в крайне несовершенном состоянии, и Артур относился к этому с терпением, которого от него никто не ожидал и которого сам он за собой не признавал.

У лестницы нам пришлось посторониться, пропуская горничную с корзиной белья, и Артур, переждав, пока она пройдет, продолжил:

— Кстати, мой поверенный наконец возвращается из Бата. Его дочь поправилась, о чем счастливый отец извещает меня с такими подробностями, что я едва не выучил наизусть состав ее припарок. Еще одно письмо, и Моррис получит во мне опасного соперника.

— Только не говорите об этом доктору. Он и без того считает, что в этом доме слишком многие вмешиваются в его ремесло, — попросила я, обходя оставленный у стены столик с вазами.

— Моррис переживет. Он человек крепкий и за столько времени успел привыкнуть к моему вмешательству, — отозвался Артур, пропуская меня вперед. — Поверенный будет здесь в четверг или в пятницу, смотря по дорогам, и тогда я наконец перепишу завещание.

У кабинета он задержался, прежде чем открыть дверь.

— Хватит откладывать, Катрин, — сказал он, положив ладонь на дверную ручку. — В моем возрасте откладывать бумаги — то же, что откладывать зонт, глядя на тучу: пока рассуждаешь о вероятности дождя, тебя уже поливает.

— У вас были причины ждать, — возразила я, останавливаясь рядом.

— Разумеется. У человека моего возраста всегда найдется превосходная причина отложить разговор о завещании. Именно поэтому ему не следует слишком внимательно к ней прислушиваться, — заметил Артур и открыл дверь.