Тайны древних свитков

Вилхельма охватила внезапная, всепоглощающая слабость. Ноги стали ватными, в глазах потемнело, а в ушах зазвенел такой пронзительный звук, что захотелось закрыть ладонями уши. Это был не просто страх — это был магический ужас, высасывающий волю, превращающий воина в безвольную куклу. Он чувствовал, как его разум мутится, как силы утекают сквозь пальцы, как будто кто-то выкачивал из него саму жизнь. Он видел, как оставшиеся мертвецы, воспользовавшись моментом, сомкнули круг, подходя всё ближе, их ржавые клинки уже почти касались его доспехов.

Вилхельм, превозмогая ледяной ожог в жилах, собрал остатки воли. С глухим, звериным рыком, больше похожим на хрип умирающего, он занёс секиру для последнего, отчаянного удара. Он мысленно попрощался со своей таверной, с шумом реки, с запахом свежего хлеба Линли. «Совнгард ждёт меня», — пронеслось в голове. Он представил себе залы Совнгарда, где воины пьют мёд и сражаются вечно, где его ждут павшие товарищи. «Хорошо, — подумал он. — Я сражался хорошо». И в этот миг мир взорвался огнём.

Ослепительная, раскалённая до бела стена пламени пронеслась между ним и мертвецами, сожрав троих из них мгновенно. Воздух затрещал, запахло горелой плотью, серой и чем-то сладковатым — сгоревшей магией. Два оставшихся оживлённых трупа, охваченные огнём, заметались, беспомощно забились на земле, превращаясь в куски тлеющего пепла и костей. Вилхельм пошатнулся, но устоял, глядя на это зрелище. Он чувствовал, как магия некроманта отступает, как страх, впившийся в его сердце, отпускает.

Из клубов дыма и пара, словно рождённая самим пламенем, вышла женщина.

Бретонка. Невысокая, но с очень прямой, напряжённой осанкой человека, привыкшего командовать. На ней был лёгкий кожаный доспех, поверх простой мантии мага, обгоревшей по краям. Её каштановые волосы были собраны в тугой, практичный пучок, лицо — покрыто копотью, но выражало лишь хладнокровие и оценку. В её руках не было посоха — лишь пальцы, тонкие и длинные, с которых ещё стекали остатки магической энергии, светящиеся алым. Её глаза, зелёные, как весенняя трава Рифтена, быстро оценили ситуацию. Она была напряжена, как тетива лука, и готова к новому заклинанию в любой момент.

— Твоя игра окончена! — Её голос был тихим, но острым, как бритва. Она смотрела прямо на некроманта, и в её взгляде не было ни капли страха.

Некромант отступил на шаг, подняв посох для защиты. Его глазницы-огоньки сузились в щёлочки. Он явно был удивлён — он не ожидал вмешательства.

— Маг Разрушения? Какая неожиданность… Но ты опоздала. Мальчик — мой. Его кровь уже начата. И твоя кровь… тоже не помешает.

Он резко ударил посохом в землю. Из кристалла ударил плотный столб лиловой энергии, обволокший его. Раздался звук рвущейся ткани реальности — громкий, неприятный, от которого закладывает уши — и когда свет рассеялся, некроманта на месте не было. Лишь в воздухе висело эхо его шипящего, полного ненависти смеха. Вилхельм смотрел на пустое место, где только что стоял враг, и чувствовал, как по спине пробегают мурашки. Это была не просто телепортация — это было бегство, но бегство, которое требовало огромной силы.

Бретонка не стала преследовать. Она повернулась к Вилхельму. Её взгляд скользнул по его доспехам, по секире, задержался на лице, изучая шрамы. Она, казалось, оценивала его, как оценивают потенциального союзника или врага.

— Ты ранен? — коротко спросила она. Её голос был ровным, деловым, без эмоций.

— Нет, — отдышавшись, выпрямился Вилхельм. Магический страх отступил, оставив послевкусие железа во рту и дрожь в коленях. Он провёл рукой по лицу, стирая пот и грязь. — Спасибо. Ты пришла вовремя. Я думал, что всё кончено.

Она кивнула, её взгляд переметнулся к валуну, за которым без сознания лежал мальчик. Она подошла ближе, наклонилась, одним быстрым, профессиональным движением проверила пульс на шее, заглянула в глаза, приподняв веко. Затем она выпрямилась, её лицо осталось бесстрастным.

— Он жив. Но ему нужна помощь, и скоро. Если его рану не обработать, начнётся лихорадка.

— Я несу его к башне, — сказал Вилхельм. — Ты идёшь со мной?

Она покачала головой, и в её глазах мелькнула тень тревоги.

— Девочку не видел? Бретонка. Девяти лет. Карие глаза, пепельные волосы. Одежда с вышитыми звёздами серебряной нитью. Она была в составе торгового каравана… я думала, она с ними. Но на караван напали редгарды-разбойники, я пришла слишком поздно, но среди погибших не было девочки.

— Нет, не видел, — честно ответил Вилхельм, подходя ближе. — Только его. Ратик, назвался. Там не было никакой девочки. Только он, и следы повозки, но повозки я не видел.

На лице волшебницы мелькнула тень разочарования, тревоги, чего-то ещё, слишком быстрого, чтобы успеть понять. Она едва заметно сжала губы. Вилхельм заметил, как её пальцы дрогнули, как она сжала их в кулаки, словно пытаясь подавить эмоцию. Это была не просто тревога о пропавшей девочке — это была личная боль.

— Если найдёшь… береги. — Она развернулась, намереваясь уйти, и уже сделала шаг в сторону леса.

— Постой! Как твоё имя? Чем я могу отплатить? — остановил её Вилхельм, делая шаг вперёд. Он не любил оставаться в долгу, особенно перед теми, кто спас ему жизнь.

Она обернулась, и на мгновение её строгие черты смягчились, в уголках глаз мелькнуло подобие усталой, горькой улыбки.

— Моё имя Серена. А отплатишь, если выживешь. И запомни: мёртвые ходят не просто так. Кто-то их ведёт. И цель — не просто кровь. Это — часть чего-то большего. Того, что я не могу тебе объяснить здесь и сейчас. Но ты сам скоро поймёшь.

Она сделала сложный жест рукой, и пространство вокруг неё заколебалось, воздух заискрился. Следующий миг — и она исчезла, будто её и не было. Лишь тлеющая, дымящаяся трава да смрад горелой плоти напоминали о битве. Вилхельм постоял секунду, глядя на то место, где стояла женщина, и мысленно повторял её имя. Серена. Он запомнил его.

Вилхельм, тяжело дыша, подошёл к валуну. Ратик был без сознания, но дышал ровнее, глубже. Смертельная бледность на лице чуть отступила. Он снова взял его на руки, бережно укутав в плащ. До башни оставалось совсем немного, и теперь он шёл ещё быстрее, боясь, что некромант может вернуться с подкреплением. Ноги его гудели, в боку кололо, но он не останавливался. Он нёс мальчика, как священный долг, и в груди его жила твёрдая решимость: он доведёт его до людей, которые могут помочь.

---

Часть 7: Стража.

Сторожевая башня Рифтена, одинокая и грозная, возвышалась на небольшом холме, господствуя над перекрёстком трёх дорог. Она была построена в классическом нордском стиле: массивная, круглая, из тёмно-серого, почти чёрного камня, добытого в здешних карьерах. Кладка была грубой, но надёжной — камни подгонялись друг к другу с ювелирной точностью древних мастеров. Узкие бойницы смотрели во все четыре стороны, позволяя лучникам простреливать подступы. Крыша, остроконечная, покрытая тёмной черепицей, была увенчана флюгером в виде дракона, чей хвост давно отвалился от ржавчины. Вокруг башни стоял запах старого камня и смолы, а также — едва уловимый запах пота и железа, который всегда сопровождает военные посты.

У подножия башни, на утрамбованной площадке, уже кипела деятельность. Несколько стражников в доспехах городской стражи Рифтена — кольчуги, поверх которых надеты ламеллярные пластины, шлемы с узкими прорезями для глаз — о чём-то оживлённо спорили, жестикулируя. Один из них, самый молодой, с пушком над верхней губой, точил меч о камень, время от времени поглядывая на дорогу. Другой, грузный, с красным лицом, сидел на бочке и пил воду из фляги, тяжело дыша после подъёма. Увидев Вилхельма с окровавленным ребёнком на руках, они мгновенно насторожились. Руки сами потянулись к рукоятям оружия. Тишина наступила мгновенная, та самая звенящая тишина, когда каждый понимает: случилось нечто ужасное.

— Кто ты такой? Что случилось? — шагнул вперёд стражник, который по-видимому был старшим. Норд с усталым, изрезанным морщинами лицом, сединой в коротко стриженной бороде и красными, воспалёнными от недосыпа глазами. На груди его кирасы, поверх кольчуги, было выгравировано изображение медведя — знак его подразделения. Он говорил резко, но в голосе его слышалась не столько агрессия, сколько тревога.

— Вилхельм. Из Айварстеда, таверна «Вайлмир», — отдышавшись, опустил он мальчика на импровизированные носилки из плащей, которые быстро расстелили двое стражников. — Нашёл его на дороге в таком состоянии. Его имя Ратик, как я понял. На него напали, не знаю кто. И на меня тоже напали. Некромант с оживлёнными мертвецами. Семеро мертвецов, и сам колдун. Я еле отбился, и то — меня спасла одна женщина, маг. Она… ушла.

Слова «некромант» подействовали, как ушат ледяной воды. Даже грузный стражник перестал жевать и уставился на Вилхельма расширенными глазами, а молодой парень с мечом чуть не выронил точило. Старший, тот, что с сединой, переспросил, его голос стал тише и опаснее:

— Некромант, говоришь? Мертвецы? Это уже не первый случай за эту неделю. Вчера нашли остатки каравана у восточного тракта. Тоже — мертвецы, и тоже — следы магии. Мы думали, что это бандиты, но…

— Ратик? — он повернулся к раненому мальчику, которого уже осматривал молодой лекарь с тощей козлиной бородкой, одетый в длинный, грязный халат. — Он случайно не сын Балгруфа Торговца? Из семьи, что везла товары в Рифтен из Торговой Имперской Компании?

— Не знаю. Он только имя успел сказать, — ответил Вилхельм, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. Он снял шлем, провёл рукой по влажным волосам. — А потом отключился. Я думаю, ему нужна настоящая помощь, а не только перевязка.

— Его семья была убита вчера, — мрачно сказал старший, и его голос дрогнул. Он посмотрел на мальчика, затем перевёл взгляд на Вилхельма. — В трёх часах ходьбы отсюда, ближе к вашему Айварстеду. Вырезаны подчистую. Повозки разграблены. Мы думали, мальчик тоже мёртв... или его угнали эти твари. Но ты его нашёл. Значит, он выжил.

— О Боги! Что творится вокруг? — вздохнул Вилхельм, проведя рукой по лицу, стирая пот и чужую кровь. Он чувствовал, как дрожат его пальцы — не от страха, от перенапряжения. — Сначала Климмек рассказывал про пропажи, про шёпот с озера. Теперь это. Что-то не так в этих землях.

— Ты меня не узнал? — спросил старший стражник, вдруг всматриваясь в лицо Вилхельма. Он прищурился, и в его глазах мелькнуло узнавание. — Я Олаф. Меня несколько лет назад отправляли охранять порядок в Айварстед. Помнишь? Я часто сидел у тебя в таверне, пил эль и жаловался на жизнь.

Вилхельм прищурился. Действительно, смутно знакомое лицо. Тот самый стражник, который вечно сидел в «Вайлмире» с кружкой эля и жаловался на скуку и маленькое жалование. Он изредка патрулировал улицы деревни, но чаще просто спал на сеновале, когда его никто не видел. Он был тогда моложе, с живыми глазами, но теперь… теперь он выглядел старше, уставшим, и в его глазах застыла та самая серая печаль, которую приносит война.

— Олаф, — кивнул Вилхельм, пожимая протянутую руку. — Изменился. Постарел. И, кажется, стал серьёзнее.

— Война меняет, — горько усмехнулся стражник. — Теперь вот командир этой проклятой башни на пересечении дорог. Жалование на несколько монет больше, а проблем — выше крыши, особенно в такие времена. — Он махнул рукой в сторону башни, из окна которой выглядывало ещё несколько стражников. Они тоже смотрели на Вилхельма с любопытством и настороженностью.

В этот момент из-за башни вышел другой стражник, ведя за руку ещё одного ребёнка. Мальчика, лет тринадцати-четырнадцати, имперской внешности: тёмные волосы, смуглая кожа, карие глаза, полные ужаса. На нём был дорогой, но порванный и испачканный грязью и кровью плащ. Он дрожал мелкой дрожью, и его губы беззвучно шевелились, будто он читал молитву. Рядом с ним шёл молодой стражник, который поддерживал его за плечо.

— Командир, это тот самый, второй, — доложил стражник, козырнув. — Ториксон. Сын имперских купцов из Торговой Имперской Компании, что была атакована на севере, у границы с Морровиндом. Мы нашли его в кустах, он прятался.

Олаф закрыл глаза, на секунду зажмурившись, будто от боли. Он глубоко вздохнул, затем открыл глаза и посмотрел на Вилхельма.

— Двое выживших детей из двух разных купеческих караванов, атакованных в разных концах владения за последнюю неделю, — произнёс он медленно, с расстановкой, как будто сам осознавал чудовищность совпадения. — Один — норд, сын торговца из Рифтена. Второй — имперец, сын представителя Торговой Имперской Компании из Сиродила. Оба мальчика. Оба — из купеческих семей. Оба — выжили случайно.

Он открыл глаза, и в них горело холодное, страшное понимание. Теперь он смотрел не на раненых детей, а на карту, расстеленную у него в голове. Вилхельм видел, как его взгляд стал острым, как у политика, который начинает складывать пазл.

— Это не случайность, — сказал он, и голос его окреп. — Это провокация. Убийство имперских купцов на земле ярла Рифтена… Империя может счесть это актом войны. А убийство наших, нордских, торговцев — посеет панику и гнев здесь, в городе. Кто-то очень хочет, чтобы Рифтен вступил в эту проклятую гражданскую войну. Или взорвался изнутри, сожранный своими же страхами. Я слышал, что в Виндхельме уже поговаривают о том, что имперцы нарочно убивают своих, чтобы создать повод. Но это… это слишком сложно для простых бандитов.

Вилхельм молчал. Интриги и козни. Он ненавидел их даже больше, чем чёрную магию. Они были грязнее, опаснее и коварнее любого некроманта. В интригах убивали не ради удовольствия или силы, а ради холодных схем и расчётов. Его битва была чиста: сталь против стали, жизнь против смерти. А здесь… здесь смерть была лишь кистью в руках художника, рисующего большую, страшную картину, где живые — лишь краски. Он посмотрел на Ториксона, который смотрел в пустоту широко открытыми глазами, не моргая. Мальчик был в шоке, и Вилхельм знал, что такие раны — самые глубокие, они не заживают годами.

— Мне нужно в Рифтен, — наконец сказал он, перебивая затянувшееся молчание. — По своим делам. Мёд забирать, который заказал ещё осенью. Но теперь, видимо, это не только мёд.

— Иди, — кивнул Олаф, возвращаясь к реальности. Он похлопал Вилхельма по плечу, и его ладонь была тяжёлой, как у старого друга. — Но будь осторожен, трактирщик. Тени сгущаются, что-то недоброе грядёт. И, Вилхельм… спасибо за мальчика. Ты спас ему жизнь. Возможно, не только ему.

— На моём месте каждый так бы поступил, — скромно ответил Вилхельм, хотя в глубине души знал, что это неправда. Многие бы прошли мимо, побоявшись замарать руки. Многие бы подумали о себе, о своей безопасности. Но он не мог. Он всегда был таким — он не мог пройти мимо того, кто нуждается в помощи. Это было его проклятие и его дар.

— К великому сожалению, ты ошибаешься, друг мой! — Олаф покачал головой. Он посмотрел на мальчиков, затем снова на Вилхельма. — Кстати, будет у меня к тебе просьба. Раз ты всё равно направляешься в Рифтен, то сопроводи повозку с детьми до города. Я могу выделить только одного стражника, больше никак, — он развёл руками, — людей совсем не хватает. Все разосланы патрулировать окрестности. Я напишу записку для командира городской стражи Рифтена, а ты ему объяснишь при каких обстоятельствах нашёл этого мальчика, который как там его? А, Ратик! И расскажешь про некроманта.

Вилхельм лишь хмыкнул. Отказаться было нельзя. Он взглянул на Ратика, которого уже уносили в башню на носилках, на маленького Ториксона, который стоял, вцепившись в руку стражника, и смотрел в пустоту широко открытыми, ничего не видящими глазами. Двое детей. Пешки в игре сильных мира сего. Игрушки случая и злой воли. Но он чувствовал, что это не просто игрушки. В них было что-то большее. Что-то, что он пока не мог понять.

— Хорошо, — сказал он. — Только давай быстрее снаряжай повозку. Время к ночи, а дорога неблизкая. В темноте нас всех перережут. Или эти твари снова придут.

— Повозка уже готова, — обрадовался Олаф, словно только этого и ждал. — Сейчас наш лекарь ещё раз осмотрит мальчика, наложит свежие повязки — и в путь. Я дам тебе факел и немного провизии на дорогу.

Пока ждали, Вилхельм поправил перевязь секиры, снял шлем, вытер пот со лба. Нога, задетая кинжалом мертвеца, саднила, но рана была неглубокой, только кожа. Он осмотрел свой доспех — несколько новых царапин, но цел. Вот и первый бой за долгое время. И, судя по всему, далеко не последний. Он смотрел на закат, который уже начинал окрашивать небо в багровые тона, и думал о том, что ждёт его в Рифтене. Город каналов и теней. Город, где, как говорили, можно купить всё, кроме чести. И он, старый воин, трактирщик, отправляется туда не только за мёдом. Он отправляется туда, чтобы защитить этих детей, чтобы понять, что происходит, и, возможно, найти ту женщину с зелёными глазами, которую зовут Серена.

Наконец повозка — простая крестьянская телега, накрытая брезентом, — тронулась. В ней, устроившись на мешках с соломой и сеном, лежали двое мальчиков: Ратик, в глубоком обмороке, и Ториксон, сидящий с ним рядом и сжимающий в кулаке край чужого одеяла. Ехавший с ними стражник — тот самый молодой, с пушком над губой — нервно сжимал рукоять арбалета и то и дело оглядывался на лес. Он явно был новичком и боялся каждого шороха.

Вилхельм шёл рядом с повозкой, положив руку на рукоять меча. Теперь его путь снова лежал в Рифтен. Город, где в воздухе витал не только запах мёда и жареной рыбы, но и запах заговора, страха и грядущей бури. Он знал, что в Рифтене его ждут не только бочонки с чёрновересковым мёдом. Его ждут вопросы. Его ждут опасности. И, возможно, его ждёт встреча с той, кто спасла ему жизнь.

А позади, над лесами у подножия Глотки Мира, сгущались не просто тучи. Сгущалась тьма, в которой шептались камни курганов, и чьи-то древние, жаждущие глаза медленно открывались в глубине вековой ночи. Весна в Скайриме входила в свою полную силу, принося с юга не только тепло и цветение, но и смерч, которому только предстояло разгуляться, сметая всё на своём пути. Вилхельм чувствовал это каждой клеткой своего тела. Он знал: мир, к которому он привык, рушится. И ему предстоит стать частью того, что вырастет из руин.

И где-то в этом надвигающемся смерче, невидимая, потерянная, брела девятилетняя девочка с вышитыми на платье звёздами, за которой охотились силы, о которых Вилхельм даже не догадывался. Она шла по обочине дороги, босая, в разорванном платье, и её глаза, большие и пустые, смотрели куда-то в сторону леса, где между деревьями, казалось, мелькали тени. Её звали Дарика, и её история только начиналась. Вилхельм ничего не знал о ней. Но судьба уже сплела их нити в один узор, и этот узор был вышит кровью и пламенем.

Глава 1: Дети.

Часть 1: Пробуждение в повозке.

Сознание вернулось к Ратику не резким толчком, а медленной, тягучей волной, как прилив к скалистому берегу после долгого отлива. Сначала он ощутил боль. Не острую, режущую, а тупую, пульсирующую, сосредоточенную где-то в правой части черепа, над ухом. Она то затихала до ноющего фона, то нарастала, заставляя его веки сжиматься ещё сильнее.

Потом пришли звуки. Сначала далёкие, неразборчивые, словно сквозь толщу воды. Затем они обрели чёткость: скрип дерева — монотонный, ритмичный, как дыхание спящего великана. Мерный стук копыт по утрамбованной земле. Тяжёлое дыхание — чьё-то, не его, прерывистое, с хрипотцой. И далёкий, едва уловимый рёв водопада, чьё журчание было похоже на шёпот.

Затем запахи. Этот мир явился ему через нос: влажная шерсть, исходящая от тёплого, живого тела рядом. Пот — солоноватый, резкий. Кровь — сладковатая, металлическая. И что-то сладковато-гнилостное, тошнотворное — запах страха. Свой собственный, исходящий от его одежды и кожи.

Он пытался открыть глаза, но веки казались свинцовыми, словно к ним привязали мешочки с песком. Где-то в глубине памяти, в той части, что была затянута красным туманом, мелькнул образ: женское лицо, красивое, с улыбкой, тёплые руки, поправляющие одеяло... и тут же образ разорвался — крики, звон стали, алый цвет на стенах, чьё-то тяжёлое, горячее тело, падающее на него сверху, обдавая запахом пота и железа, прикрывая его собой.

«Нет», — подумал он, и мысль была ясной, холодной и чужой. Как будто кто-то другой внутри него сказал это слово. Он не хотел вспоминать дальше. Он жаждал забытья, пустоты, но сознание возвращалось, настойчивое и безжалостное.

С третьей попытки глаза подчинились. Ресницы дрогнули, и мир ворвался в них размытыми пятнами. Над ним проплывало небо которое он видел сквозь дыры в старом брезенте. Не то ясное, синее небо, которое бывает в Скайриме ранней весной, а покрытое слоистыми, рваными облаками, похожими на грязную вату. Сквозь их разрывы пробивалось багровое, заходящее весеннее солнце, уже не греющее, а лишь освещающее. Он лежал на спине на чём-то твёрдом и неровном, укрытый грубым, колючим шерстяным одеялом, от которого пахло мышами и плесенью. Сбоку, в нескольких дюймах от него, доносилось чужое дыхание — прерывистое, с всхлипами.

Медленно, превозмогая головокружение, которое поднимало тошноту к горлу, Ратик повернул голову. Каждый градус поворота отдавался новой вспышкой боли. Рядом, прижавшись к нему спиной и, видимо, ища защиты, сидел, сжавшись в комок, другой мальчик. Имперец. Это было видно по цвету кожи — смугловатой, оливковой, не такой грубой и обветренной, как у нордов, и по чертам лица — более тонким, изящным, с правильным, чуть горбатым носом и большими, миндалевидными глазами. Сейчас эти глаза были красными от слёз, но сухими, полными такого отчаяния, что Ратику стало жутко. На имперце был дорогой, но разорванный плащ из тонкой шерсти тёмно-зелёного цвета, расшитый серебряными нитями, и рубаха из белого полотна, вся в грязных пятнах и подтёках крови — не его собственной, судя по обилию, а чужой.

— Ты... кто? — хрипло выдавил из себя Ратик. Его собственный голос показался ему чужим, скрипучим, как несмазанная петля. Горло саднило, язык был сухим и распухшим.

Имперец вздрогнул, словно его ударили. Его взгляд, до этого блуждающий по сторонам, медленно сфокусировался на лице Ратика. В нём промелькнуло узнавание — не личное, а скорее осознание, что он не один. Потом испуг.

— Тор… Ториксон, — прошептал он, едва шевеля губами, и его голос был высоким, детским, срывающимся на фальцет. — А ты… Ратик. Так тебя назвал большой норд, который тебя нёс. Тот, с секирой.

— Большой норд? — Ратик попытался приподняться на локтях. Мир тут же заплясал перед глазами, распадаясь на разноцветные круги. Голова раскалывалась так, что он зажмурился. — Кто... кто я?

Ториксон уставился на него с немым вопросом, его брови сошлись к переносице.

— Ты не знаешь? — переспросил он, и в его голосе прозвучало недоверие, смешанное с новой волной тревоги. Как будто он сам только начал осознавать, насколько всё плохо.

— Нет, — прошептал Ратик, и это признание далось ему с трудом. Больше всего на свете он сейчас хотел бы знать, кто он. Но в голове была не пустота — там был хаос. Обрывки образов, крики, цвет крови. — Помню только имя. Ратик. Больше... ничего не помню.

В глазах имперского мальчика мелькнуло что-то, похожее на понимание. Не сочувствие — они оба были слишком оглушены своими катастрофами для сочувствия. Скорее, признание того факта, что ты не один со своим кошмаром. Рядом есть кто-то, кто пережил что-то похожее.

— Меня тоже... нашли на дороге, — тихо сказал Ториксон, отводя взгляд к брезентовому верху повозки, где сквозь дыру была видна грязно-серая туча. — Мои родители... повозка... кровь везде. Я спрятался в бочке из-под рыбы. Они... они всех... — Он замолк, сглотнув ком в горле. Его кадык, ещё почти не оформившийся, судорожно дёрнулся. — Я сидел в этой бочке и слышал, как они кричат. А потом всё стихло. Я ждал... целую вечность. А потом пришёл этот стражник и вытащил меня.

Ратик посмотрел на свои руки. Они были худыми, с длинными пальцами, покрытые царапинами и ссадинами. Он повернул ладони. На них были мозоли — не от работы с пером, а от физического труда. Но под ногтями... под ногтями засохли тёмные, почти чёрные крупинки. Он быстро сжал пальцы в кулак и спрятал руки под одеяло.

Повозка, на которой они ехали, была грузовой, с низкими деревянными бортами, когда-то покрашенными в синий цвет, но теперь краска облупилась, обнажив серое, потрескавшееся дерево. Дно было устлано прелой соломой, в которой копошились какие-то жучки. Впереди, спиной к ним, на облучке сидел стражник в кольчуге и стальном шлеме с опущенным забралом. Его спина была напряжена, он то и дело поворачивал голову из стороны в сторону, вглядываясь в лес по краям дороги. Он держал в руках поводья упирающегося мула.