Тайны древних свитков

Работа была каторжной. Спина ныла через час, пальцы стирались в кровь о жёсткие, волокнистые стебли. Солнце, ещё жаркое днём, пекло шею, заставляя пот заливать глаза. Ноги вязли в рыхлой, ещё влажной от утренней росы земле. Но была в этой работе странная, монотонная, почти гипнотическая удовлетворённость.

Видение, как золотое море — пшеница, ячмень, овёс — отступает перед тобой, оставляя за спиной ровные, аккуратные ряды снопов. Звук серпа, срезающего стебли — шш-шш-шш, мерный, ритмичный, как дыхание. Запах свежей соломы, поднимающегося от срезанных колосьев. Вес спелого, тяжёлого зерна в ладони, когда он поднимал сноп, чтобы переложить его.

Он работал молча, стиснув зубы, превозмогая боль в спине, в руках, в голове. Он работал так, словно от этого зависела его жизнь — и, в каком-то смысле, так оно и было. Если он покажет себя плохим работником, Дравин отправит его обратно в приют. А приют — смерть. Медленная, мучительная, верная.

Дравин редко работал рядом. Он исчезал на целые дни, беря с собой лук и пару собак — тощих, злобных, серых гончих с жёлтыми, горящими глазами. Он уходил на охоту — в лес, в горы, к озеру — и возвращался к вечеру с добычей: зайцами, утками, иногда — молодым оленем. Его присутствие на ферме ощущалось иначе: как постоянная, давящая тень недоверия. Он мог внезапно появиться на краю поля, встать, скрестив руки на груди, и долго, молча, пристально наблюдать, как Ратик работает. Его красные глаза, как два тлеющих угля, впивались в спину, в руки, в каждое движение.

Он не произносил ни слова. Ни похвалы, ни порицания. Просто наблюдение. Иногда — полчаса. Иногда — час. Затем он разворачивался и уходил так же бесшумно, как появился.

Его молчание было тяжелее любой брани Грелод. Грелод кричала, угрожала, била — и это было понятно, предсказуемо. Дравин молчал. И это молчание было как стена — непроницаемая, холодная, за которой скрывалось не пойми что. Злоба? Равнодушие? Или — что-то ещё, более страшное?

Часть 5: Синда.

Обед был скудным — чаще всего похлёбка из капусты и брюквы, приправленная небольшим кусочком сала, и кусок хлеба. Иногда — кусок сыра, если коровы давали много молока. Ели они втроём — Синда, Дравин — на улице, за деревянным, грубо сколоченным столом под навесом, Ратик на скамье у стены дома. Он сидел на скамье с краю, стараясь занимать как можно меньше места и не привлекать внимания. Дравин и Синда ели молча, не обмениваясь ни взглядами, ни словами. Их отношения, если о таковых вообще можно было говорить, держались на молчаливом, много лет назад заключённом договоре: работа, еда, сон. Ничего лишнего.

Ужин — тем, что осталось от хозяйского стола. Обычно — мясо — оленина, зайчатина, утка с тушёными овощами — картофель, морковь, лук, иногда тыква. Горячее, сытное, почти вкусное — после года в приюте, где ужином была та же жидкая, сероватая похлёбка, что и в обед, это казалось пиршеством.

Ужинал Ратик отдельно — на том же крыльце, где он завтракал, или в сарае, или на скамье у стены. Он никогда не ел за одним столом с хозяевами — это было неписаное, но железное правило. Дом, с его запертой на два засова дверью, с закрытыми ставнями, с вечно занавешенными окнами, оставался для него неприступной крепостью, чужим, враждебным миром, куда ему не было доступа.

Вечерами, закончив работу — когда уже темнело, и звёзды зажигались на небе, — он иногда оставался сидеть на крыльце или на брёвнышке у сарая и смотрел, как над озером поднимается огромная, кроваво-багровая луна, отражаясь в чёрной, маслянистой воде. Он думал о Ториксоне. Где он теперь? В далёком, прекрасном Солитьюде, во дворце? Ест ли он с золотых, серебряных тарелок? Помнит ли он о них — о Дарике, о нём, о приюте?

Он думал о Дарике. Слушает ли она теперь шёпот земли, шёпот камней в холодных, каменных залах Коллегии Винтерхолда? Научилась ли она «не слышать»? Научилась ли она защищаться от того, что шепчет ей?

И он думал о тех, кто остался. О Хроаре, который, наверное, сейчас сидит в «тихом шкафу» за очередную драку. О Руне, которая таскает ящики в порту, сбивая в кровь свои тонкие, девичьи руки. О Франсуа, который, наверное, уже выплакал все слёзы и теперь сидит, уставившись в стену, сжимая в кулаке свою медную пуговицу, о нет не сжимает, он отдал эту пуговицу Ратику. О Самуиле, который плачет по ночам, прижимая к груди отцовский медальон.

Грусть и ярость попеременно сжимали ему горло. Грусть — по ушедшим, по потерянному, по тому, что никогда не вернётся. Ярость — на Грелод, на систему, на весь этот несправедливый, жестокий мир, который выбрасывает детей, как мусор.

Но здесь, на ферме, среди этой суровой, тяжёлой, но честной работы, он начал понимать — по-настоящему, глубоко, — что есть другая жизнь. Жизнь, где твоя усталость — от труда, а не от страха. Где боль в мышцах — знак сделанного, а не нанесённого. Где солнце, дождь, ветер — не враги, а просто явления. Где можно просто… жить. Без криков, без плети, без постоянного, давящего ужаса.

Синда была единственным подобием человеческого контакта на этой ферме. Она не была ласковой, не улыбалась, никогда не говорила лишнего слова. Но в её редких, скупых взаимодействиях с ним была капля чего-то, чего не было у Дравина. Чего-то вроде… остаточной, догорающей жалости. Или, может быть, воспоминания о том, что когда-то она была другой — до того, как жизнь сломала её.

Однажды, когда Ратик порезал руку о серп — глубоко, до кости, — она молча принесла тряпицу, тёплую воду и какую-то горькую, пахучую, тёмно-зелёную мазь. Она промыла рану, перевязала её чистой, льняной тряпкой — ловко, умело, как делали это в храме Мары, лекари — и сказала, не глядя ему в глаза:

— Будешь неосторожен — зараза попадёт. Тогда работать не сможешь. А работать некому, — добавила она, и в её голосе прозвучала такая глубокая, безнадёжная усталость, что Ратику стало не по себе.

Другой раз, когда Ратик особенно ловко и быстро связал снопы — обогнав даже самого Дравина, — она, проходя мимо, бросила:

— Недурно. Хорошая у тебя сноровка. Откуда? В приюте такому не научат.

— Сам, — коротко ответил Ратик, не вдаваясь в подробности. — Я быстро учусь.

Синда ничего не сказала. Только кивнула — как будто про себя, — и пошла дальше.

Иногда, по вечерам, если Дравин ещё не вернулся с охоты, она выходила на крыльцо, садилась на нижнюю ступеньку, ставила рядом кувшин с водой или кружку с травяным чаем и просто смотрела в сторону озера. Долго, неподвижно, не мигая. Ратик, сидя у сарая, наблюдал за ней. Её поза — сжатые плечи, опущенная голова, руки, лежащие на коленях безжизненно, как плети, — говорила о такой глубокой, въевшейся в кости усталости, что ему становилось не по себе. Это была не усталость от одного дня, от одной недели, от одного урожая. Это было истощение от всей прожитой, беспросветной, лишённой радости жизни.

Как-то раз, когда разразился внезапный, осенний ливень — крупный, холодный, с градом и ветром, — и они вдвоём спешно собирали разложенные для просушки тыквы, чтобы укрыть их под навесом, Ратик, движимый внезапным, необъяснимым порывом, спросил:

— Почему вы здесь? Так далеко от города, от людей? Почему не уедете?

Синда на мгновение замерла с тыквой в руках — большой, оранжевой, уже подгнившей с одного бока. Её лицо, мокрое от дождя, исказилось — не от гнева, а от какой-то старой, незажившей боли.

— Люди, — сказала она, и в её голосе прозвучала горечь. — Где данмерам в Скайриме быть желанными гостями? В городах? Нас там терпят, пока мы платим налоги и не лезем в глаза. А здесь… здесь своя земля. Свой труд. И своя беда.

— Какая беда? — не унимался Ратик, чувствуя, что сейчас, в этот короткий, ливневый миг, стена между ними рухнула — хотя бы на несколько секунд.

Синда резко обернулась к нему, и в её красных, обычно тусклых глазах вспыхнуло что-то острое, болезненное, живое.

— Тебя прислали работать, а не вопросы задавать! — рявкнула она. — Таскай тыквы! Живо!

Ратик замолчал, опустил голову и принялся за работу. Но через несколько минут, когда ливень стих, превратившись в мелкую, моросящую изморось, и они уже почти закончили, Синда вдруг, сама не зная зачем — или, наоборот, зная, но не в силах сдержаться, — пробормотала, больше себе под нос, чем ему:

— Ограбили. Прошлой весной. Пришли ночью. Четверо. В масках. Забрали всё, что было ценного. И не только вещи. — Она умолкла, и её взгляд стал пустым, как у той девочки, Дарики, которую Ратик знал по приюту. Только пустота Синды была не врождённой, не от природы, а приобретённой — выжженной горем. — С тех пор Дравин… он не доверяет больше никому. Даже тени. Даже мне. Даже самому себе.

Ратик понял. Замкнутость, озлобленность, эта крепость-дом, запертые ставни, вечно запертая дверь — всё это было не от природы, не от злого нрава. Это была броня, которую они надели на себя после того, как мир вломился к ним в дом и отнял всё, что имело значение.

Он сам знал, что такое строить стены. Его стены были внутри. В его памяти, которая была пуста, как выжженное поле, и в то же время полна кошмаров, которые он не мог вспомнить.

Часть 6: Уроки выживания. Подготовка к побегу.

Прошло несколько недель. Ратик уже привык к ритму фермы, к её тяжёлым, изматывающим будням. Его тело, закалённое голодом и побоями в приюте, теперь крепло от физической работы. Мышцы на руках и спине обозначились, окрепли. Ладони, покрытые мозолями, сбитыми в кровь, зажили, превратившись в жёсткую, как наждак, кожу.

Он стал сильнее. Не только физически — но и внутренне. Он научился терпеть. Научился не жаловаться, не скулить, не просить пощады. Он научился смотреть в лицо опасности — не с страхом, а с холодной, спокойной оценкой.

Именно тогда, в один из вечеров, когда он колол дрова у поленницы — тяжёлая, монотонная работа, которую он любил за её простоту и ясность, — Дравин, вернувшись с охоты, остановился рядом, наблюдая.

Ратик работал, как заведённый: чёткий удар колуном, треск расщепляющегося полена, ощущение силы в собственных руках. Дрова летели в стороны, складываясь в аккуратный полукруг вокруг Ратика.

Дравин смотрел долго, молча, потом неожиданно произнёс своим скрипучим, лишённым интонаций голосом:

— Сильнее стал, мальчишка. Не то что хлюпик, которого я привёл.

Ратик, удивлённый тем, что с ним заговорили, только кивнул, не прерывая работы.

— Зима близко, — продолжил Дравин, глядя на тёмные, свинцовые тучи, собиравшиеся над лесом. — Работы меньше. Снега наметет по пояс. Тебя назад в город отведу. Нам лишний рот зимой не нужен, а Грелод за тебя платить придется.

Удар колуна пришёлся мимо — соскользнул по полену, едва не задев ногу. Ратик выпрямился, чувствуя, как ледяная, липкая волна ужаса прокатывается по спине, заставляя волосы на затылке встать дыбом.

— Назад? — переспросил он, и его голос дрогнул. — В приют?

— А куда же ещё? — пожал плечами Дравин, словно речь шла о возвращении взятого в аренду инструмента. — Мы и так продлили договор с твоей хозяйкой — до первых заморозков. Мы не будем платить за тебя зимой и не будем кормить дармоеда. Всё просто.

Он пошёл к дому, оставив Ратика стоять с колуном в оцепеневших руках. Назад. К Грелод. К побоям, голоду, «тихому шкафу». К жизни в ожидании, когда тебя либо сломают окончательно, либо убьют — случайно или нарочно.

После этого разговора — а точнее, после этого приговора — решение созрело в нём окончательно, кристаллизовалось из страха, тоски по друзьям, из благодарности к Констанции, Хроару, Руне и другим, и из яростного, недетского желания жить по-своему, самому выбирать свою судьбу.

Он сбежит. Не когда-нибудь, не следующей весной, не в следующем году. Сейчас. Этой осенью. До первых заморозков. До того, как Дравин отведёт его обратно, закуёт в кандалы и сдаст Грелод.

С этого дня каждый его час на ферме превратился в подготовку.

Он работал — но теперь работа стала не просто обязанностью, а тренировкой. Колка дров — укрепление плечевого пояса и мышц спины. Работа в поле — выносливость. Бег за водой к ручью — координация и скорость. Он заставлял себя делать больше, быстрее, качественнее, чем требовали.

Он стал внимательнее наблюдать за распорядком фермы, за привычками хозяев.

Ратик заметил, что Дравин каждое утро, ещё до рассвета, обходит границы своих владений — проверяет капканы, смотрит, нет ли чужих следов, охотится. Это занимает около часа — иногда чуть больше, иногда чуть меньше. Синда в это время готовит завтрак на кухне, и её внимание полностью поглощено печью и кастрюлями. Это окно — идеальное окно для побега.