Тайны древних свитков

Степан Бурлаков

Тайны древних свитков

Пролог

Часть 1: Деревня у подножия Глотки Мира.

Айварстед не просыпался. Он вытекал из ночной тьмы медленно и неспешно, подобно янтарной смоле, что сочится из надреза на сосновой коре, подчиняясь не столько торопливому солнцу, сколько суровому, неумолимому ритму величайшей вершины Скайрима, да не только всего Скайрима, а даже всего Тамриэля — Глотки Мира. Первым всегда являлся свет, неяркий, размытый, рождённый где-то в ледяных шапках, венчающих вершину, он стекал вниз по каменным ложбинам, словно жидкий, тягучий мёд, разливаясь по склонам. Он озарял сперва острый шпиль гробницы Гейрмунда, что возвышалась на острове посреди озера Гейр, превращая его в призрачный маяк — маяк, который, казалось, светил не для живых, а для душ ушедших, потерявших дорогу к вечному покою. Затем свет касался черепичных кровель мельницы и лесопилки, где огромное колесо, почерневшее от влаги и времени, начинало свой дневной труд сонным, протяжным поскрипыванием. И лишь в самую последнюю очередь, нехотя, пробивался свет сквозь вечную дымку, окутывающую подножие, чтобы осветить главный тракт и каменные стены таверны «Вайлмир», что стояла на пригорке, подобно старому, битому жизнью стражу.

Деревня жила в непрестанном диалоге с исполином, у подножия которого она ютилась. С одной стороны её ласково омывали холодные, прозрачные воды озера Гейр, в которое на востоке впадала река Трева. В кристально чистой глади озера величайшая гора — Глотка Мира, отражалась в перевёрнутом виде — ещё более недоступная и величественная. Отражение сие было столь совершенным, что порой, на закате, когда мир утрачивал свои краски и тонул в багрянце, казалось, будто небо и земля менялись местами, и где-то в бездонной водной глубине лежало иное, незримое небо, по которому плыли рыбы-звёзды, сверкая серебряной чешуёй в вечных сумерках.

С запада же бушевала Чёрная река, рождённая из озёрных глубин и набиравшая свою неистовую силу из ледяных слёз, стекающих с горных ледников. Она вырывалась из озера бурными, пенными порогами прямо за домами, и её непрестанный, всепоглощающий рёв был неизменным фоном всей жизни Айварстеда — белым шумом, который перестаёшь замечать, но в тишине которого начинаешь сходить с ума. Рёв этот был не просто звуком, он был осязаем, как дыхание самой земли; он был вибрацией, что чувствовали подошвами ног все жители, а старожилы шептались, что без этого гула ночи в Айварстеде были бы слишком тихими, слишком пустынными, и тогда каждый услышал бы, о чём на самом деле шепчет Глотка Мира.

Природа здесь являла собой наглядную летопись жестокой борьбы за существование. У самой воды, где пар от горячих ключей смешивался с озерной прохладой, рождая странный, густой туман, в котором каждый предмет казался призраком, буйствовали заросли папоротника и колючего шиповника, а воздух был пропитан запахом серы. Этот запах, резкий и металлический, смешивался с ароматами влажной земли и гниющей листвы, создавая неповторимый букет, который для местных жителей был запахом дома, а для путников — первым знаком того, что они вступили в край, где природа не ведает пощады. Гигантские папоротники, в рост человека, сворачивали свои листья в тугие улитки, которые к полудню раскручивались, выбрасывая в сырой воздух споры, похожие на золотистую пыльцу. В этих зарослях, где вечно царил полумрак, находили убежище мелкие зверьки и непуганые птицы, но никто из местных не осмеливался заходить туда слишком глубоко — поговаривали, что в самом сердце папоротниковой рощи таятся спригганы, загадочные защитники растений из ветвей и изящной женской фигурой, затягивающие вглубь всё, что ступит на их территорию.

Шиповник цеплялся за камни своими кривыми, усеянными шипами ветвями, а его ягоды, налитые алой кровью осени, даже в лютую зиму бросали вызов голодным птицам и мелкому зверью. Ягоды эти, кислые и терпкие, были не просто лакомством — они стали символом стойкости, доказательством того, что даже в суровом климате жизнь не сдаётся без боя. Местные жители варили из них варенье, которое добавляли в горячие настойки, чтобы согреться в самую лютую стужу, и говорили, что глоток такого отвара способен прогнать не только простуду, но и дурные мысли. На склонах, обращённых к солнцу, цепко держались сосны и ели. Их корни, подобно щупальцам, впивались в трещины скал, выискивая крупицы земли и влаги. Сосны здесь были низкорослыми, с искривлёнными стволами и плотной, сизо-зелёной хвоей, которая источала смолистый, терпкий аромат, смешивавшийся с горьковатым запахом можжевельника, что кустился между ними. Стволы сосен покрыты наростами и трещинами, и казалось, что каждое из этих деревьев — старый воин, за плечами которого не одна сотня зимних бурь, и который выжил лишь благодаря упрямству и нежеланию сдаваться.

Ели, напротив, тянулись ввысь, острыми пиками пронзая облака, и их нижние ветви, лишённые света, свисали вниз сухими, мёртвыми лапами, шелестящими на ветру. Эти сухие ветви создавали звук, похожий на шёпот, и в тихие вечера, когда ветер стихал, казалось, что лес переговаривается сам с собой, рассказывая древние, забытые истории. Под сенью этих великанов царил вечный полумрак, и даже в полдень солнечные лучи пробивались сюда лишь редкими, полосатыми лучами, что падали на землю, покрытую толстым ковром из опавшей хвои и мхов. Здесь, в этом прохладном царстве, водились не только зайцы и белки, но и более опасные твари — лесные тролли, которых местные охотники боялись больше, чем медведей, ибо твари эти были не только сильны, но и коварны, и умели затаиваться среди корней, поджидая неосторожного путника.

Выше, где начинался путь к Высокому Хротгару по семи тысячам ступеней, царствовали лишайники — ядовито-жёлтые, пепельно-серые, кроваво-красные — и упрямые, стелющиеся кусты каменной голубики. Лишайники покрывали камни причудливым узором, и казалось, что сама гора дышит через них, выцветая выжженными узорами. Некоторые из этих лишайников были настолько старыми, что их возраст исчислялся не десятилетиями, а столетиями, и они росли на скалах, которые помнили ещё Первую эру, когда на этих землях не было ни людей, ни эльфов, лишь великаны, драконы и древние существа, о которых теперь слагали лишь легенды. Каменная голубика, прижатая к поверхности ледяными ветрами, давала мелкие, но удивительно сладкие ягоды, которые местные жители собирали для настоек. Её листья, жёсткие и кожистые, сверкали в лучах заходящего солнца, словно покрытые лаком. А ещё выше была лишь скала, лёд и вечный ветер, высекающий из камня странные, похожие на древние руны, узоры. Трещины в скалах напоминали письмена, а иней, оседающий по ночам, превращал эти природные знаки в мерцающие серебряные строки, которые никто не мог прочесть.

Фауна Айварстеда тоже была сурова и разнообразна. В камышах у озера копошились ондатры — шустрые, коричневые зверьки с блестящей шкуркой, которые точили зубы о кочки и строили хатки из тины и травы. За ними вечно охотились лисы и ястребы, и сражения за жизнь разыгрывались здесь с рассвета до заката. В воде сверкали серебряными боками стаи сигов и хариусов, выпрыгивающих за мошкой, особенно в сумеречные часы, когда поверхность озера превращалась в кипящую, живую поверхность, где каждая волна рождала новую вспышку. На лугах, где скот выщипывал молодую траву, бродили стайки рябчиков и тетеревов, чьё пение было столь же неотъемлемой частью местного пейзажа, как и рёв реки. А в небе, высматривая добычу, парили ястребы-тетеревятники и чёрные вороны, чей зловещий грай напоминал о близости гор, где прячутся не только птицы.

Вороны здесь были особенно почитаемы и одновременно ненавидимы. Их считали вестниками — не только смерти, но и перемен. Говорили, что если ворон садится на крышу дома и не улетает три дня, то жди скорой кончины или важного события, которое изменит судьбу всей семьи. В лесу, на границе с высокогорьем, можно было встретить следы оленей, лосей, а иногда и грязно-рыжую шкуру лесного тролля — зловонного, тупого, но смертоносного создания. Тролли эти не были просто зверями; они были порождением самого леса, его живой, дышащей жестокостью. Их шкура была уязвима для огня, но убить тролля обычным оружием было трудно — они регенерировали с пугающей скоростью, и только опытный охотник знал, что единственный способ одолеть тварь — это нанести смертельный удар прямо в сердце, пока она не успела восстановиться.

Еще одни неизменные обитатели этих краев — паломники! Особенно много их становилось в сезон.

Сезон паломничества был временем золотым в прямом смысле. Септимы, тяжёлые и звонкие, даже имперские септимы с профилем императора, оседали в кошелях трактирщиков, торговцев припасами и фермеров. В это время года дорога из Вайтрана в Рифтен, проходившая южнее, оживала. В деревню стекались не только искатели просветления в грубых мантиях, с посохами в руках и пустыми, устремлёнными в небо глазами. С ними приходили торговцы амулетами — ловкие бретонцы, разворачивавшие свои лотки прямо у подножия горы, продавцы тёплых плащей из шкур пещерных медведей и саблезубов, проводники, часто мошенники, предлагавшие сократить путь через опасные осыпи, и просто любопытные, жаждавшие увидеть гору, с которой сам Талос взывал к богам. Айварстед на несколько месяцев становился пульсирующим нервом, местом, где мирская суета, запах жареного мяса и звон монет готовились к восхождению в область духа.

В это время даже самые скупые фермеры открывали свои закрома, продавая свежий сыр, молоко и яйца по ценам, которые в другое время года сочли бы грабительскими. Торговля кипела на площади перед таверной, голоса спорящих покупателей и продавцов смешивались с шумом реки в единый, неразличимый гул. Прибывали также и те, кто искал не просветления, а приключений — наёмники с затуманенными глазами и потёртыми клинками, которые надеялись найти работу по охране торговых караванов или разведке руин. Их присутствие всегда вносило в мирное течение жизни Айварстеда нервозность и опасность, и Вилхельм, хозяин таверны, всегда бдительно следил за такими гостями, зная, что один неверный взгляд или лишняя кружка эля может превратить мирный вечер в кровавую бойню.

А в самом центре этого нервного узла, как неуклюжий, но надёжный камень в потоке, стояла таверна «Вайлмир». Не просто здание — а сердце и душа всей деревни, место, где не только утоляли жажду и голод, но и искали ответы на вопросы, делились новостями и строили планы, которые могли изменить всю жизнь.

---

Часть 2: «Вайлмир»

Таверна располагалась на пригорке, отдалившись от дороги ровно настолько, чтобы шум проезжающих повозок не нарушал покой гостей, но вместе с тем и не заставлял их тащить свои пожитки через грязь. Два её этажа из тёмного, почерневшего от времени и влаги камня стояли прочно, словно крепость, которую не брали ни бури, ни годы. Камни эти, добытые в ближайших карьерах у подножия горы, были грубо обтёсаны, но держались друг за друга с такой неистовой силой, что казалось, будто само здание срослось с холмом, на котором стояло. Третий этаж, надстроенный из более светлой сосны лет десять назад, когда поток паломников превысил все ожидания, казался лёгкой, почти не мысленной шляпкой на солидной голове — этакая дань моде и необходимости, прилепившаяся к суровой древности. К основному зданию жались пристройки: длинная каменная кладовая, где хранились бочонки с элем, медовухой и солёным мясом, навес для лошадей, где всегда стоял терпкий запах сена, пота и теплого навоза.

Над тяжёлой, дубовой дверью, обитой полосами ржавого железа, висела вывеска — грубо вырезанная из дерева кружка, из которой вверх поднималась замысловатой формы густая пена, и название — «Вайлмир». Под вывеской кто-то когда-то выцарапал ножом: «Пей и помни, где твой дом». Слова эти, вырезанные неопытной, но твёрдой рукой, успели заветриться и потемнеть от времени, но их смысл не потерялся. Каждый проходящий мимо, будь то странствующий наёмник или сбившийся с пути путешественник, невольно задерживал на них взгляд, и в груди у него почему-то теплело. Ведь в Скайриме, все дороги опасны, а зимы — долги и жестоки, понятие «дом» было не просто словом, а священным убежищем, ради которого некоторые шли даже на смерть.

Переступив порог таверны, посетитель попадал в царство запахов, звуков и полумрака. Воздух был густым коктейлем из дыма очага, томящегося в котле оленьего рагу с можжевеловыми ягодами и корнем папоротника, свежего пива, влажной шерсти от промокших под дождём плащей и сладковатого, приторного воска от оплывающих свечей. Этот запах въедался в одежду, в волосы, в кожу, становился частью тебя, и многие завсегдатаи, уезжая из Айварстеда в другие концы Скайрима, говорили, что тоскуют не столько по самой таверне, сколько по этому странному, густому аромату, который они чувствовали за многие мили после до того, как покинули таверну.

Звуки таверны создавали симфонию: низкий, утробный скрип половиц, глухой гул десятка голосов, которые не кричали, но заполняли собой каждый угол, звонкие переливы лютни Линли и вечный, раскатистый бас — рёв Чёрной реки за стеной, который здесь, внутри, превращался в уютное, усыпляющее урчание. Сквозь этот гул пробивался и звон кружек, и треск углей в очаге, и иногда, если кто-то был особенно недоволен — громкий стук кулака по столу. Но это была жизнь, настоящая, кипучая жизнь, которую Вилхельм так ценил.

Центром вселенной был очаг. Не камин, а именно очаг — широкая каменная плита в центре зала, над которой в потолок уходил широкий дымоход, собранный из плитняка. В нём день и ночь тлели толстые сосновые поленья, источая не столько тепло, воздух и так был тёплым от дыхания множества посетителей, сколько гипнотический свет. Пламя, то вспыхивая ярко, то затухая до багровых углей, рисовало на лицах сидящих вокруг фантастические тени, превращая паломников в их капюшонах в великанов, а стражников в полузакрытых шлемах в демонов. Вокруг этого очага сидели самые разные постояльцы: старый охотник, чьи руки были покрыты шрамами от когтей животных; молодая женщина-нордка, пришедшая сюда после долгого рабочего дня, чтобы согреть озябшие пальцы; бретонский торговец, который шепотом рассказывал о ценах в Солитьюде. Это была точка сбора, единственное место, где можно было забыть о разнице в сословиях и просто смотреть на огонь.

Деревянные столы, за которыми тоже ютились посетители, длинные, из грубо струганных дубовых досок, были испещрены поколениями гостей. Здесь были царапины от ножей, глубокие надписи: «Рольф был здесь», «Вилхельм лучший!», какие-то руны, вырезанные паломниками-магами, пятна вина, мёда и пива, которые уже не отмывались, а стали частью текстуры древесины. В центре столов, в специальных углублениях, застыли подтёки воска от оплывших свечей. На стенах, между массивными, почерневшими дубовыми балками, висели трофеи. Потертый щит с гербом, который уже никто не мог опознать — на выцветшей краске тускло угадывался то ли орёл, то ли дракон. Шкура огромного саблезуба с рваной дырой от копья, тщательно заштопанной тонкими кожаными нитями. Пара скрещенных дровяных топоров — не для красоты, а для напоминания, что жизнь проста и иногда мы ценим вещи по их прямому назначению.

Ближе к стойке, где стоял сам хозяин, обычно собирались самые тёртые калачи — те, кто не просто пил, а искал разговора. Сейчас там сидел старый фермер с западных ферм, известный своей сварливостью, и имперский легионер в отпуске, который рассказывал о порядках в Вайтране. Их спор был прерван появлением молодого имперца-паломника, который, не зная местных обычаев, сразу же полез к стойке с требованием выпить.

— Вилхельм, ещё эля! И чтобы пенился, как водопад в Маркарте! — крикнул молодой имперец-паломник, с лицом, обветренным долгой дорогой до безобразия. Он был явно из тех, кто привык требовать, а не просить, и его голос, громкий и самоуверенный, на мгновение привлёк внимание всех присутствующих.

— Пенится он у того, кто не торопится его проливать, — спокойно отозвался хозяин, наполняя глиняную кружку из дубовой бочки. Его голос был низким и ровным, как течение реки в спокойную погоду. — Торопишься — получишь мутную бурду. Ты же на пути к просветлению, сынок. Начинай с терпения.

Имперец смущённо хмыкнул, принял кружку. Он надеялся услышать байку о битвах, а услышал проповедь. Но возразить не посмел — огромные кулаки хозяина, сжимающие кружку, выглядели убедительнее любых слов. Он отошёл к дальнему столу, бормоча что-то себе под нос, но его попытка произвести впечатление провалилась, и он это чувствовал.

К стойке подошла Линли, бард. Невысокая, жилистая нордка с большими голубыми глазами и волосами цвета спелой пшеницы, собранными в небрежный, но на удивление прочный пучок на затылке. За спиной у неё висела лютня — инструмент из тёмного морровиндского ясеня, с инкрустацией перламутром по грифу, её единственное богатство. Она бережно положила лютню на стойку, словно это был не инструмент, а живое существо, которое нужно было защищать от грубого обращения.

— Счёт, хозяин! За неделю постоя и полторы курицы! — она улыбнулась, ямочки проступили на её худых, но миловидных щеках. В ее небесно-голубых глазах, плясали лукавые искорки, которые могли растопить сердце даже самого сурового норда.

— И за три кружки медовухи, которыми ты угостила того имперского торговца, — беззлобно уточнил Вилхельм, сверяясь с грифельной доской. На доске, исписанной мелом, были видны столбцы цифр и имен, и именно эту доску Вилхельм считал своим главным оружием в новой жизни. — Линли, голубка, твоё великодушие разорит меня раньше, чем дракон…

— Он рассказывал такие истории о Сиродиле! — глаза барда смеялись, хотя сколько путников рассказывали ей подобные истории, уже не счесть. — О дворцах из белого камня, где фонтаны бьют вином! Он говорил, что в Имперском городе деревья растут прямо из мрамора, а по улицам ходят золотые статуи, которые умеют петь!

— ...А на самом деле вода там такая же, как в нашей реке, только запах другой, — перебил её Вилхельм, пряча усмешку в бороде. Он аккуратно протёр кружку тряпкой, и ткань заскрипела по глине. — И фонтаны там пахнут не вином, а медью и старой кровью. Имперский город — это не сказка, Линли. Это огромный улей, где люди работают с утра до ночи, чтобы платить налоги. Взгляни на их лица, если когда-нибудь доберёшься туда. На них нет счастья, есть только усталость. Он, конечно, пообещал взять тебя с собой в следующий раз?

— Ну… — Линли покраснела, опустив взгляд на свои руки, и нервно теребила край рубашки. — Он сказал, что я красивая, и что мои песни могут принести славу в любом городе или провинции Тамриэля.

— В Сиродиле сейчас пахнет не вином, — вздохнул хозяин, становясь серьёзным, — а гарью и страхом. Империя трещит по швам. Я слышал, что в Коловии снова неспокойно, а в Хаммерфелле фанатики-редгарды готовят восстание. Держись подальше от больших дорог и больших обещаний, певчая пташка. Слова торговца дешевле его же товара.

— Ты становишься занудой, старый медведь, — фыркнула Линли, но бросила на стойку несколько монет. Она знала, что Вилхельм прав, но не хотела признаваться в этом даже себе. — Как твоя поездка в Рифтен? Готов?

Вилхельм кивнул. Его взгляд задумчиво скользнул к окну, где только начинало светать, окрашивая облака в цвета запёкшейся крови и лаванды. Рифтен. Город каналов и теней, богатых особняков на Сухой стороне и гниющих трущоб на Дощатой. Город, где каждый камень дышит заговором, а каждый житель носит под плащом кинжал или лживую улыбку. Гильдия Воров, чьи члены дергают за ниточки даже в Миствейле, и клан Мавен Чёрный Вереск, чьё имя произносили шёпотом, потому что за ним стояла смерть. Богатые торговцы и нищие воры, перетекающие друг в друга в сумерках. И «Чёрный Вереск» — лучшая медоварня во всём владение Рифт, чей рецепт держался в тайне уже не одно поколение. Его ежегодная поездка за партией чёрноверескового мёда была не просто коммерцией. Это был ритуал. Без этого мёда, густого, тёмного и терпкого, как память о былом, его знаменитый «Медовый шторм» был просто сладким элем, который любой трактирщик мог бы приготовить. Но с ним… с ним напиток превращался в легенду. Именно за легендой он и отправлялся в путь завтра, на рассвете.

— Готов, как никогда, — ответил он, и в его голосе послышалась сталь, которая не исчезала даже в самые мирные минуты. — Но дорога до Рифтена в это время года полна сюрпризов. Может быть сухо, а может — грязь по колено.

— Тогда тем более нужно запастись хорошим элем, чтобы было чем согреться в дороге, — резонно заметила Линли, и её улыбка стала чуть мягче. — Возвращайся, старый медведь. Без тебя здесь станет скучно.

— Если не вернусь, — усмехнулся Вилхельм, но в его усмешке не было веселья. — Если не вернусь, таверна достанется тебе. Будешь петь за стойкой.

— Вот уж нет, — фыркнула она. — Я петь не перестану, где бы я ни была. А таверну я, пожалуй, продам.

— Даже не сомневаюсь, — откликнулся он, и в их голосах была та тёплая, ироничная близость, что бывает только между старыми друзьями, которые видели друг друга в хорошие и плохие времена.

---

Часть 3: Хозяин. В прошлом воин, ныне трактирщик.

Его было трудно назвать просто крупным. Он был горой мышц, сращенной с костями. Ширина его плеч, казалось, бросала вызов дверным проёмам, и, входя в таверну, он инстинктивно слегка поворачивался, хотя для его фигуры проёмы были достаточно широки. Эта привычка осталась у него с тех времён, когда он пробивался сквозь завалы в пещерах и древних руинах, где каждый лишний сантиметр мог стоить жизни. Руки, покрытые сетью бледных, уже заживших шрамов и сложной вязью татуировок в нордском стиле — переплетённые узоры, оскаленные морды волков, скрещенные мечи и топоры — легко управлялись с тяжелыми бочонками, как другой человек — с кружками. Вены на предплечьях вздувались, когда он поднимал бочку с элем, но лицо его оставалось невозмутимым. Это была не просто физическая сила, это была выученная мощь человека, который привык не обращать внимания на боль.

Лицо его было картой былых сражений. Глубокий шрам на лбу, рассекающий левую бровь до кости, — память от топора. Тот бой произошёл у границы с Морровиндом, когда его отряд попал в засаду. Он помнил хруст собственной кости, помнил кровь, заливающую глаза, и помнил, как шёл вперёд, даже когда мир вокруг стал красным и мутным. Слегка кривоватый нос, сломанный в кулачной драке в таверне «Спящий великан» много лет назад. На щеке — шрам в виде неровной звезды, оставленный то ли копьём, то ли стрелой. Густая, рыжеватая борода, густо пронизанная сединой, скрывала линию рта. Но глаза… глаза выдавали иное. Голубые, как озеро Гейр в полдень, глубоко посаженные, они смотрели на мир с усталой, но не угасшей мудростью. В них жила не злоба воина, а внимательная оценка тактика, привыкшего замечать слабости и сильные стороны. Каждого вошедшего он оценивал одним коротким взглядом: кто перед ним — случайный путник, опасный наёмник или беспомощный паломник.

Вилхельм редко рассказывал о прошлом. Но в Айварстеде знали. Вилхельм Огненная Грива — когда-то знаменитый наёмник, вожак небольшой, но грозной дружины «Волки Соратники». Они не брали сторон в войнах кланов, не выступали на стороне легионов Империи или отрядов Буревестника. Их нанимали для решения точечных, смертельно опасных задач: выбить упрямого тролля, обосновавшегося в пещере у торгового тракта; охранять караван с малахитом от набегов великанов; найти пропавшую реликвию в древних руинах, где каждый камень мог обрушиться или оказаться ловушкой. Слава, кровь, золото… и предательство. История была тёмной, обрывочной. Говорили, что его людей подставили, перебили в западне у границы с Морровиндом. Выжил только он, вынесший с поля боя тело своего младшего брата. После этого медальон с волчьим оскалом, символ его дружины, был зарыт у подножия Глотки Мира, меч «Разящий» повешен над камином в купленной им таверне, а секира «Ледокол» отправлена на оружейную стойку в его каморке. Он сменил сталь на дуб, боевые кличи на звон монет, а тактику сражений — на стратегию заготовки провианта на зиму.

Теперь его дни проходили в размеренном ритме: утром он проверял запасы, днём принимал новых постояльцев, а вечером сидел у очага и слушал рассказы путников. Он знал почти всё, что происходило в Скайриме — от слухов в Виндхельме до цен на малахит в Маркарте. Но он редко делился этим знанием. Он был как камень в реке: его не смыть, не сдвинуть, и он видел всё, что проплывает мимо, но сам оставался неподвижным. Иногда, в особенно тихие вечера, когда Чёрная река затихала, а в таверне не оставалось никого, кроме него и Линли, он уходил в свою каморку, садился за стол и смотрел на старый потёртый серебряный медальон, который он не закопал, а спрятал в тайнике под половицей. Это было его прошлое, его боль и его урок.