Тайны древних свитков

Наутро, перед рассветом, когда деревня ещё спала, а в таверне было тихо и прохладно, он начал свои сборы. Обычно, в такие дни, он старался не привлекать внимания, но сегодня всё было иначе. Ночь выдалась беспокойной: он слышал вой вдалеке, не похожий на волчий, и видел странные тени, мелькавшие за окном. Его старый инстинкт воина, который он считал давно уснувшим, вновь пробудился и ныл под лопаткой, настойчиво предупреждая о грядущей опасности.

В главном зале было пусто. Угли в очаге уже почти остыли, и лишь слабый отблеск тепла позволял разглядеть очертания столов. Вилхельм стоял у камина, глядя на меч «Разящий». Клинок висел в ножнах из дублёной кожи, украшенных серебряной инкрустацией, изображающей его старый клан. Он не брал его в руки уже с прошлого похода в Рифтен за медом, который был прошлой весной, но сегодня, глядя на меч, он чувствовал странную тоску — не по крови, а по той чистоте и простоте, что была в его молодости. Тогда всё было ясно: есть враг, и есть ты. Сейчас всё сложнее. Враг может сидеть за твоим столом и улыбаться, называться другом и предать тебя в ту же секунду, когда ты отвернёшься.

Он вздохнул, тяжело и шумно, как старый кузнечный мех, и направился в свою каморку за кухней. Если уж ему суждено отправиться в Рифтен, а ему нужно туда отправиться, так требовала Мавен Черный Вереск, что бы Вилхельм ежегодно прибывал к ней на подписание договора о поставках черноверескового меда. Он отправится туда не как трактирщик с пустыми руками, а как человек, готовый ко всему.

---

Часть 4: Сборы в Рифтен.

Следующий день Вилхельм начал не у стойки, а в своей каморке за кухней. Комната была простой, без лишних изысков, но каждая вещь в ней была на своём месте. Это была комната человека, который привык к порядку не из педантичности, а из выживания — в бою беспорядок убивает быстрее, чем враг. Деревянная кровать – широкая, с матрасом из хлопковой ткани, который он сам набивал каждый год, чтобы не скатывался, поверх застелен шкурами. Сундук, окованный железными полосами, с хитрым замком, который он приобрёл у бретонского мастера в Солитьюде много лет назад. Массивный дубовый стол, весь в царапинах и пятнах от чернил — на нём он вёл свои счета, писал письма и иногда, в минуты слабости, рисовал углём карты тех мест, где когда-то сражался. И оружейная стойка у стены. На ней в строгом порядке висели мечи, копьё с широким наконечником, несколько метательных топориков, а также лук из тисового дерева, который он не использовал уже лет пять, но держал в идеальном состоянии — на всякий случай, как говорили старые наёмники.

Он достал из сундука то, что не надевал с прошлого похода в Рифтен. Кожаные доспехи, искусно выделанные из шкуры пещерного медведя, усиленные стальными пластинами на плечах, груди и спине. Каждая пластина была тщательно подогнана, чтобы не стеснять движений, но при этом прикрывать жизненно важные органы. Набедренники и поножи из той же толстой кожи, с нашитыми стальными бляхами. Это были не доспехи имперского легионера — слишком тёмные, без единой блестящей детали, но и не одежда трактирщика. Это была вторая кожа, память тела о другой жизни. Она скрипнула, когда он натянул её на широкие плечи, и этот скрип показался ему приветствием из прошлого, местами горьким, местами пьянящим. Запах кожи, смешанный с запахом старого пота и металла, ударил в нос, и на мгновение Вилхельму показалось, что он снова стоит на поле боя, сжимая в руках секиру, а вокруг него — крики и звон стали.

Он провёл ладонью по стальной пластине на груди, проверяя, не ослабла ли заклёпка. Всё было надёжно. Он всегда следил за своей амуницией, даже когда не надевал её годами. Это была привычка, которую он приобрёл ещё в юности, когда служил в отряде наёмников, и которая, в отличие от многого другого, осталась с ним. «Оружие и доспех — твои единственные друзья, которым можно доверять до конца», — любил говорить его старый командир, которого уже нет в живых. Он помнил его слова и сейчас, когда застёгивал ремни и подгонял перевязь.

Он взял с отдельной оружейной стойки секиру. «Ледокол». Её вес был странно родным и чужим одновременно. Рукоять из тёмного ясеня, отполированная до зеркального блеска десятилетиями хватки, была покрыта едва заметными насечками – каждый шаг, каждая победа, каждая потеря оставались на ней невидимыми шрамами. Широкое, однолезвийное полотно с выгравированным у основания бегущим волком – тотемом его старого клана. Он провёл большим пальцем по лезвию. Острое. Он точил его каждый месяц, сам не зная зачем. По привычке. По суеверию. Или, быть может, на случай, если судьба снова кинет его в бой. Он сжал рукоять, и в этот момент секира будто ожила в его руке — она помнила его так же хорошо, как он помнил её. В его голове пронеслись образы прошлого: заснеженные перевалы, дымящиеся руины, лица товарищей, которых больше нет. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Прошлое осталось в прошлом. Сейчас он — трактирщик, и его секира — лишь напоминание о том, кем он когда-то был.

Он окинул взглядом свою комнатку, где всё было пропитано запахом старого дерева, воска и его собственной, давно ушедшей молодости, и вышел в главный зал, направляясь к камину, над которым висел меч «Разящий». Он взял его, взвесил в руке. Меч был лёгким, но смертоносным — оружие для быстрых ударов, для работы в тесных пространствах. Он пристегнул его к поясу, и клинок привычно лёг на бедро. Затем он надел плащ — плотный, шерстяной, тёмно-серый, с капюшоном, который мог защитить от ветра и скрыть лицо. Он потянулся за кожаной сумкой, куда сложил немного еды, флягу с водой, небольшой мешочек с монетами и письмо от одного из своих знакомых в Рифтене, которое должно было помочь ему получить мёд без лишних торгов.

— Собираешься на войну, старик? — из дверного проёма раздался насмешливый, скрипучий голос.

Вилхельм, не оборачиваясь, водрузил секиру на спину, за специальную стальную скобу на перевязи, которая плотно прилегала к доспеху. Секира глухо стукнула о пластину на спине, и этот звук разнёсся по пустому залу.

— На войну за хороший мёд, Климмек. Более кровавой битвы не придумаешь.

В проёме стоял высокий, сутулый норд с лицом, которое, казалось, навсегда застыло в гримасе недовольства. Климмек, лучший и самый злобный лесоруб на лесопилке Тембы. Его руки, огромные и узловатые, были покрыты свежими мозолями, а рубаха — в пятнах смолы и грязи. Он часто ночевал в таверне, когда ссорился с женой из-за своих похождений, а ссоры на этой почве случались почти ежедневно. Говорили, что жена у него была женщина с характером, не уступавшая ему в силе и злобе, и что их брак был полем битвы, на котором побеждала то одна, то другая сторона. Но сегодня Климмек пришёл не для того, чтобы жаловаться на жену. Он выглядел обеспокоенным — настолько, что даже его вечная гримаса немного сгладилась.

— Слышал, в предгорьях опять неспокойно, — сказал Климмек, присаживаясь на краешек стола, который жалобно скрипнул под его весом. Он почесал затылок и оглянулся на окно, словно ожидая увидеть что-то угрожающее. — Йофтор вчера ворчал – его носильщик, Арнбырн, пропал. Словно сквозь землю провалился.

— Молодой? Глупый? Мог и с тропы свалиться, увлёкшись погоней за дикой козой, — отозвался Вилхельм, равнодушно проверяя застёжки на перевязи для меча. Короткий, нордский клинок «Разящий» в потёртых, но добротных ножнах уже висел слева у бедра. Рукоять клинка, обмотанная кожей ската, не скользила в ладони. Он был спокоен, но внутри уже что-то царапнуло — он знал, что такие пропажи редко бывают случайными в этих местах.

— Арнбырн? Он боялся своей тени, — Климмек покачал головой, и его голос стал ниже. — Да и не он один. Пару дней назад двое с лесопилки смылись. Добрые парни, работящие. Оставили всё: одежду, инструменты, деньги. Даже не попрощались. Говорят, что-то шептало им с озера, с гробницы Гейрмунда. Призывало.

Вилхельм замер. Курган посреди озера. Гробница древнего архимага Первой эры, времён верховного короля Харальда. Место, которое обходили стороной даже местные рыбаки, предпочитая ловить рыбу на южной оконечности озера. Говорили, что дно у кургана усыпано костями тех, кто попытался грести слишком близко. И ещё говорили, что старый могильник хранит не только прах архимага, но и нечто, запечатанное им в наказание за древнее предательство. Вилхельм слышал эти истории много раз, но никогда не придавал им значения. Однако сейчас, когда Климмек упомянул это, он почувствовал холодок, пробежавший по спине. Он вспомнил, как в детстве старики рассказывали о том, что в тихие ночи с озера доносится звон, похожий на колокольный, но не слышный ушам, а ощутимый в костях.

— Шёпот из кургана? — он хмыкнул, но в смехе не было веселья. — Может, просто пили плохого эля с дурманом. Я на неделю. Присматривай за порядком. И не пугай моих постояльцев байками. И если кто-то ещё пропадёт, сразу дай знать в Рифтен.

— Это не байки, Вилхельм, — Климмек вдруг стал серьёзен, его губы сжались в узкую полоску. Он перегнулся через стол, понизив голос до шёпота. — Гора не спит в этом году. Она... ворочается. Земля под ногами дрожит по ночам. Вчера я был на вырубке, и там, в скалах, я слышал… стук. Будто кто-то огромный бьёт молотом по камню изнутри. Это не к добру.

Вилхельм посмотрел на него, потом кивнул, принимая информацию к сведению. Он не мог позволить себе игнорировать такие предупреждения, но и не мог позволить страху помешать его делам. Он повязал на левую руку кожаный ремешок с выжженным знаком «Вайлмира» — той самой кружкой с пеной. Знак хозяина. Знак возвращения. Этот ремешок был для него не просто украшением — это был оберег, который, как он верил, возвращал его домой, даже когда дороги были тёмными и опасными.

— Тогда тем более нужно хорошего мёда. Чтобы запить дурные мысли.

— Ещё снова видели призрака у кургана Погребальный Огонь, — не унимался Климмек, в его голосе слышалась не только тревога, но и какое-то мрачное удовлетворение от распространения пугающих новостей. Он явно наслаждался тем, что его слушают, и накручивал себя всё больше.

— Как вернусь из Рифтена, мы с тобой обязательно проверим этот курган, — Вилхельм похлопал своей могучей, тяжёлой ладонью Климмека по плечу так, что тот пошатнулся. — А сейчас прости, мне нужно отправляться в путь. Время не ждёт, а дороги весной коварны – то грязь, то бандиты. Или что еще хуже.

Он взял с вешалки свой дорожный посох — прочную палку из дуба, окованную железом на конце, которая могла служить и опорой, и оружием в случае нужды, хотя в основном он полагался на секиру. Климмек провожал его взглядом, полным мрачных предчувствий, но промолчал. Он знал, что спорить с Вилхельмом бесполезно.

---

Часть 5: Дорога в Рифтен.

Путь из Айварстеда в Рифтен пролегал сначала вдоль бурной Чёрной реки, чьи воды с грохотом перекатывались через валуны, покрытые скользким мхом. Река здесь была особенно своенравна — она пробивала себе путь сквозь скалы, создавая пороги и водовороты, которые могли утащить на дно даже опытного пловца. Вилхельм шёл по тропе, которая вилась вдоль берега, и каждый шаг сопровождался плеском воды и свистом ветра. В воздухе пахло влажным камнем и водорослями, а с неба, на удивление, выглянуло солнце, осветившее мокрые скалы, на которых играли радужные блики.

Потом дорога уходила на юг, вступая во владения золотых лесов Рифтена. Здесь деревья были выше, гуще, и их кроны, уже начинавшие зеленеть весенней листвой, создавали своеобразный тоннель, в который редко проникали солнечные лучи. Вилхельм шёл быстрым, экономным шагом бывалого путника. Секира на спине ритмично постукивала о пластины доспеха, задавая темп его шагам. Лес вокруг пел весеннюю песню: журчание множества ручьёв, стекающих с окрестных холмов, перекличка птиц – ярко-синих соек и чёрных дроздов, шелест молодой, клейкой листвы на дубах и клёнах. Но в этой песне Вилхельм, чей слух был обострён годами охоты и войны, улавливал фальшивые ноты. Слишком тихо было в чаще. Ни треска веток под копытами оленя, ни шумной перепалки белок на соседних ветках. Как перед грозой. Когда воздух становится тяжёлым, а звери затаиваются в норах.

Он вспомнил рассказы старых охотников, которые говорили, что если лес внезапно затихает — значит, рядом хищник. Но какой хищник может заставить замолчать весь лес? Медведь? Саблезуб? Нет, даже они не создают такой пустоты. Только что-то большее, что-то неестественное. Он сжал левой рукой рукоять меча, готовый к любой неожиданности.

На развилке, где тропа на Истмарк уходила на восток в сторону Морровинда, он остановился на минуту, чтобы поправить ремни. Истмарк, земля туманов и сосен, о которой рассказывали, что там, в древних руинах, до сих пор обитают тени давно ушедших эпох. Но ему было не до Истмарка — его путь лежал в Рифтен.

Он уже миновал эту развилку и углубился в лес, когда уцепил взглядом странное пятно у обочины. Не просто тень от дерева, а нечто пёстрое, неестественное на фоне серо-зелёного мха. Его сердце сжалось от недоброго предчувствия, и он замедлил шаг, прислушиваясь. Тихо. Только ветер в кронах. Он подошёл ближе, и всё его тело напряглось, как тетива лука.

На мху, скрючившись в неестественной позе, лежал мальчик. Норд, лет тринадцати, может, четырнадцати. Его лицо было бледным, почти восковым, с синими тенями под закрытыми глазами. А волосы... русые волосы, местами выгоревшие на солнце до цвета спелой пшеницы и шея были покрыты чёрной, липкой кровью, загустевшей и запёкшейся в спутанных прядях. Рядом валялся разорванный мешок, из которого высыпались какие-то травы и сушёные грибы. Вилхельм мгновенно, не раздумывая, опустился на одно колено, склонил голову к нему насколько позволяли доспехи и прислушался. Дыхание. Слабое, прерывистое, с булькающим хрипом, но было. Жив.

— Эй, парень. Парень! — он осторожно потряс его за плечо, стараясь не причинить лишней боли. Его руки, привыкшие сжимать оружие, сейчас были необычайно бережны. — О Боги! Мара, Кинарет, Акатош, Талос... кто ж его так?

Мальчик застонал. Его веки дрогнули, приоткрылись. Глаза, стеклянные от шока и боли, впились испуганным взглядом в лицо Вилхельма. В них плескался первобытный ужас, но сквозь него пробивалась искра узнавания.

— Ра... Ратик, — выдохнул мальчик, и его взгляд сфокусировался на лице спасителя на миг. — Они... все... — Его голос оборвался, и он снова погрузился в небытие.

Вилхельм сжал зубы так, что заскрипела челюсть. Ратик. Имя ему ни о чём не говорило. Но картина была ясной: нападение на дороге. Не случайные разбойники — слишком жестоко, слишком… вычурно. Он быстро, но аккуратно осмотрел голову мальчика. Страшная рваная рана на темени, но череп, кажется, цел. Следов других ран, кроме ссадин на руках, не было. Но кто же мог так поступить с ребёнком? И где остальные? Он огляделся по сторонам, ища следы повозки или других тел, но ничего не увидел. Бандиты обычно забирают поклажу и уходят, но здесь мальчик был брошен, и его мешок с травами валялся рядом нетронутым. Это было странно. Очень странно.

Нужно было быстро добраться до сторожевой башни Рифтена, что стояла ещё в паре часов ходьбы отсюда. Оставить ребёнка здесь — значит подписать ему смертный приговор. Ночью сюда выйдут волки, рыси, а то и что-то похуже. Или те, кто это сделал, вернутся, чтобы забрать добычу. Не раздумывая, Вилхельм снял с себя дорожный плащ из плотной шерсти, бережно обернул мальчика, поднял его на руки. Он был лёгким, истощённым, почти невесомым. С такой ношей скорость, конечно, упала, но отступать было некуда — сердце не позволяло. Он двинулся вперёд быстрым, но осторожным шагом. Мышцы его рук напряглись до предела, но не от тяжести, а от напряжения: он вслушивался в каждый шорох леса, готовый в любой момент опустить свою ношу и выхватить секиру. Лес молчал. Слишком молчал. Даже река, казалось, притихла, словно и она ждала чего-то.

Он шёл, не сбавляя шага, и в голове его крутились мысли. Он думал о том, что его мир, мир таверны, шума реки и запаха эля, вдруг столкнулся с чем-то чудовищным. Этот мальчик — не просто несчастный случай. Это знак. Знак того, что Скайрим меняется, и перемены эти кровавы. Он вспомнил слова Климмека о шепоте с озера, о дрожащей земле. И теперь это. Он не знал, что именно происходит, но чутьём воина чуял: он идёт прямо в эпицентр бури.

Впереди, сквозь деревья, уже виднелась башня. Она стояла на небольшом холме, и из её верхнего окна доносился слабый свет факела. Вилхельм прибавил шагу, почти бегом, хотя тяжесть мальчика на руках начинала давать о себе знать. Его ноги, обутые в добротные кожаные сапоги, уже начинали уставать, но он не останавливался.

Вдруг он услышал звук. Не треск ветки, не крик птицы. Это был звук шагов. Много шагов. И они приближались. Он резко свернул с тропы, спрятавшись за толстым стволом старого дуба, и затаился. Мальчик на руках не издал ни звука, и Вилхельм лишь надеялся, что он не закричит. Шаги становились громче. Из леса вышли трое. Люди, но не обычные. Одеты они были в лохмотья, их лица были скрыты капюшонами, и они двигались странной, неуклюжей походкой. В руках у них были топоры и дубины, зазубренные и окровавленные.

Вилхельм не шевелился. Он знал: если он сейчас выдаст себя, то не сможет защитить мальчика. Он ждал, пока они пройдут мимо. И они прошли — в десяти шагах от него, даже не взглянув в его сторону. Они шли, переговариваясь на каком-то странном наречии, которое он не мог разобрать. Как только они скрылись за поворотом, Вилхельм выдохнул и двинулся дальше. Он понял: в этом лесу уже не только звери охотятся. Здесь охотятся люди. Или то, что когда-то было людьми.

До башни оставалось совсем немного. Он решил идти напрямую, не сворачивая с тропы. Если что-то случится, он будет драться. Он всегда был готов драться.

---

Часть 6: Некромант. Танец смерти.

Они появились, когда до башни оставалось совсем чуть-чуть — один поворот и короткая прямая. Появились не с дороги, а из самой чащи, словно соткавшись из сумерек, которые начали сгущаться между стволами. Сначала это были просто тени, мелькающие в косых лучах заходящего солнца. Потом тени обрели форму. Вилхельм остановился, чувствуя, как каждый мускул в его теле напрягся до предела. Он медленно, стараясь не делать резких движений, опустил мальчика на землю, привалив спиной к старому, заросшему мхом валуну, который лежал у обочины. Он накрыл его своим плащом, прошептав: «Лежи смирно, не дыши». Знал, что тот всё равно его не услышит, но это был ритуал, привычка воина перед боем — убедиться, что то, что ты защищаешь, в безопасности.

Люди. Вернее, то, что от них осталось. Семеро. Их одежда и разношерстные доспехи — от форменной кирасы Имперского легиона с выцветшим орлом до ржавых кольчуг Братьев Бури и даже городской стражи Рифтена — были в грязи, запёкшейся крови и зелёной слизи болот. Их движения были неестественно резкими, дёргающимися, как у марионеток, за нити которых дёргал неумелый кукловод. Лица землистые, с провалившимися щеками; глаза, у некоторых отсутствовавшие вовсе, затянуты молочно-белой пеленой смерти, через которую пробивался тусклый, нечеловеческий свет. Но они двигались. Целенаправленно. И в их руках, сжимающих заскорузлыми пальцами древки и рукояти, были мечи и топоры, зазубренные от долгого использования. Это были не просто мертвецы — это были солдаты, павшие в разных битвах, собранные с разных полей Скайрима и скреплённые воедино чужой злой волей.

Вилхельм плавно, без лишних движений, выпрямился и выхватил из-за спины секиру «Ледокол». Его взгляд пробежал по каждому из них, оценивая расстояние, оружие и скорость. Он знал, что такие создания не чувствуют боли, не знают усталости и не отступают. Но они были неуклюжи, их движения — дёрганы и предсказуемы, если знать, как читать их. Он встал в низкую, устойчивую стойку, чуть выставив вперёд левую ногу, и приготовился. Знакомый, забытый восторг предстоящей битвы ударил в виски горячей волной, разгоняя кровь. Это не была ярость, не слепая животная злоба. Это была холодная, чистая, как горный хрусталь, концентрация. Бешеный прилив сил. Его мир сузился до лезвия секиры и расстояния до ближайшего мертвеца.

Они бросились в атаку, не издавая ни звука. Их стиль был грубым, лишённым всякой логики и тактики — только бездумный удар, ещё удар, ещё. Вилхельм отшатнулся от первого широкого, размашистого удара ржавым топором, пропуская его в миллиметре от лица. Он чувствовал, как воздух колышется от силы удара, и видел, как лезвие топора со свистом прошло мимо его щеки. В тот же миг его секира описала короткую, сокрушительную дугу. Сталь впилась в шею нападавшего с глухим, влажным хрустом, перерубая позвонки и трахею. Голова, на мгновение удерживаемая лоскутом кожи, неестественно завалилась набок, тело рухнуло, но не замерло, а ещё несколько секунд бестолково дёргало конечностями, словно пыталось собрать себя вновь. Некромантия. Проклятая, искажающая саму природу магия, которая попирала все законы жизни и смерти, которую сами боги, по преданиям, запретили.

Двое других зашли с флангов, их движения были чуть скоординированнее. Вилхельм, пригнувшись, сделал резкий выпад вперёд, подрубив одному колени ниже надколенника; нога подвернулась с хрустом высохшей ветки, и мертвец рухнул, насаживаясь грудью на торчащий корень. Он взревел — его лицо исказилось, но это не был крик боли, это был механический звук, который издавала истлевшая гортань, когда её что-то сжимало. Вилхельм развернулся, парируя удар меча второго. Сталь звенела о сталь, высекая голубоватые искры в сгущающемся сумраке леса. Он был сильнее, опытнее, но они не чувствовали боли, не знали усталости и потерь. Их было еще пятеро. Один, с длинным кинжалом, пытался зайти в обход, к валуну, где лежал мальчик. Вилхельм, не разрывая дистанции с мечником, отшвырнул его мощным ударом ноги в грудь. Раздался хруст рёбер, но нежить, падая, всё равно выбросила вперёд руку с кинжалом, полоснув по ноге норда. Клинок скользнул по стали, лишь оставив глубокую царапину — но лезвие было зазубренным и грязным, и Вилхельм почувствовал, как по ноге потекла горячая кровь. Он не обратил на это внимания — было не до того.

Ещё двое набросились сзади, и ему пришлось уворачиваться, делая невероятные для его габаритов кульбиты, которые он отточил за многие годы боев. Он снова взмахнул секирой, снёс одному из них руку по локоть, но тот даже не замедлился, продолжая наступать на культе. Это было жуткое зрелище — мертвец, который шёл на врага, потеряв половину своего тела, ведомый только магией. Вилхельм сплюнул сквозь зубы, чувствуя, как начинает закипать ярость, но он сдерживал её, потому что ярость в бою — это путь к ошибке.

И тогда раздался смех. Высокий, скрипучий, полный ледяного презрения к живым. Смех этот пронзил воздух, как игла, и даже мертвецы на мгновение замерли, словно ждали команды.

Из-за деревьев вышел он. Высокий, тощий, как скелет, обтянутый пергаментной кожей. На нём была чёрная, истрепанная временем мантия, расшитая тусклыми серебряными рунами, которые слабо мерцали в темноте, словно в них горел холодный, злобный огонь. Руны эти были древними, из языка, который не использовался уже сотни лет, — возможно, это были даэдрические письмена или что-то ещё более тёмное. В руках — посох из чёрного дерева, увенчанный кристаллом, внутри которого пульсировал мертвенно-фиолетовый свет. Этот свет был живым, он дышал, словно внутри кристалла билось сердце. Его лицо было скрыто глубоким капюшоном, но из темноты прорези смотрели две точки горячего, злобного голубого огня. Воздух вокруг него стал холоднее, и запахло озоном — верный признак мощной магии. Вилхельм видел таких раньше — в Морровинде, где он однажды встречал культистов, которые поклонялись даэдра. Но здесь, в Скайриме, это было редкостью, и тем более опасной.

— Какая трогательная картина, — просипел некромант, его голос звучал как скрежет ржавого железа по стеклу. — Добрый норд спасает... обед моих подопечных. Отдай мальчика. Его кровь ещё тепла. Она нужна для ритуала. Обещаю, я убью тебя быстро. Без боли. Просто — раз, и ты уйдёшь в Совнгард, как и подобает воину.

— Подойди и возьми, — бросил Вилхельм, отбивая очередной удар и отступая к валуну, чтобы прикрыть собой подходы к Ратику. Он говорил спокойно, но в голосе его звенела сталь. Он не боялся некроманта, но чувствовал, что тот силён, и что эта битва будет тяжелее, чем с простыми мертвецами.

— С удовольствием! — злобно проскрипел некромант, взмахнул посохом. Из кристалла вырвался сгусток липкого, серо-чёрного света. Свет этот не был похож на обычное пламя или молнию — он был болезненным, гнилым, как плесень, которая растёт на старых костях. Он ударил не в тело, а в душу.