Девушка-снайпер

— А папа?

— Потом нас догонит.

Марлен нахмурился.

— Точно?

— Точно.

— Он знает дорогу?

— Знает.

— А если потеряется?

На лице матери появилась слабая улыбка.

— Твой папа никогда не теряется.

Марлен еще немного смотрел на отца, потом кивнул. Для пятилетнего мальчика этого оказалось достаточно.

Сании хотелось сказать правду, хотелось закричать, что отец больше никогда не встанет, не посадит Марлена на спину и не назовет его всадником. Но спокойное лицо брата заставило ее промолчать.

Мать еще некоторое время сидела рядом с мужем. Взяла его руку, провела пальцами по костяшкам, поправила ворот рубахи и смахнула пыль со щеки, потом наклонилась и прижалась лбом к его лбу.

Сания услышала одно слово.

— Прости.

Мать поднялась не сразу и вытерла лицо краем платка.

— Нам надо его похоронить.

Сания не сразу поняла.

— Здесь?

— Здесь.

— Но Марлену ты сказала, что он нас догонит.

Мать закрыла глаза, и Сания снова начала плакать.

— Если мы его закопаем, как он нас догонит?

— Не надо, Сания.

— Как?

Мать подошла и взяла ее лицо ладонями.

— Посмотри на меня.

Сания убрала ее руки.

— Сания.

Она подняла глаза. Мать снова плакала.

— Я тоже не хочу уходить. Хочу остаться рядом с ним. Хочу лечь здесь и никуда больше не идти.

Сания всхлипнула, и мать погладила ее по волосам.

— Но у меня есть ты. И Марлен. Теперь я должна довести вас.

— Куда?

— В Алма-Ату.

— Я хочу домой.

Мать зажмурилась.

— Дома больше нет.

Эти слова прозвучали почти шепотом.

Сания ничего не ответила. Мать взяла ее за руку.

— Я одна не справлюсь. Поможешь?

Сания кивнула.

У них не было лопаты. Мать отошла немного от дороги и долго искала место, где земля была мягче. Наконец остановилась между двумя низкими холмами, нашла широкий плоский камень и начала разбивать им верхний слой земли. Сания взяла другой.

Сначала они пытались копать камнями, потом руками. Земля была сухой и плотной, крошилась небольшими комьями, забивалась под ногти, царапала пальцы, и скоро кожа возле ногтей у Сании разорвалась и выступила кровь. Она вытерла руку о платье и продолжила.

Мать работала рядом. Иногда ее плечи начинали дрожать, и Сания не могла понять, плачет она или просто выбилась из сил. Несколько раз мать останавливалась, сидела неподвижно, смотрела на яму, потом снова брала камень.

Они копали столько, сколько могли.

Яма получилась неглубокой, гораздо мельче, чем должна была быть могила, и Сания поняла это по лицу матери. Та несколько раз попробовала углубить яму еще, но земля становилась тверже, а руки уже не слушались.

Наконец мать опустила камень.

— Хватит.

Сания остановилась у края.

— Она маленькая.

— Я знаю.

— Надо еще.

Мать показала ладони. Кожа была содрана, между пальцами засохла земля.

— Мы сделали сколько смогли.

Сании не нравились эти слова, но больше делать было нечего: у них не было лопаты, не было сил, не было никого, кто мог бы помочь, и почти не осталось еды.

Они подошли к отцу, и мать начала снимать с него верхнюю одежду.

Сания сразу схватила ее за запястье.

— Не надо.

— Она понадобится нам ночью.

— Это папино.

— Я знаю.

— Оставь ему.

Мать остановилась.

— Ему будет холодно.

Мать глубоко вдохнула.

— Ему уже не холодно.

Эту правду Сания ненавидела почти так же сильно, как саму смерть.

Они завернули отца в старое покрывало. Мать попыталась поднять его одна, но не смогла, тогда Сания вцепилась в ткань, и вдвоем они медленно перетащили тело к могиле.

Отец оказался тяжелее, чем Сания ожидала. Ей казалось неправильным, что человек, который уже ничего не чувствует, все еще может быть таким тяжелым.

Марлен подошел ближе.

— Что вы делаете?

Мать сразу встала так, чтобы он не видел яму.

— Папа останется здесь отдыхать.

— А потом догонит?

Мать кивнула.

— Потом.

— Тогда зачем вы его туда кладете?

Мать замолчала.

— Так ему будет спокойнее.

Марлен подошел еще ближе.

— А вы его засыпете?

Сания закрыла рот рукой.

— Немного, — сказала мать.

— Не надо.

— Надо.

— А как он вылезет?

Мать несколько секунд не отвечала, потом присела перед сыном и прижала его к себе.

— Он нас найдет.

Марлен обнял ее за шею. Сания подошла к отцу.

Они опустили отца в неглубокую яму, и первую горсть земли бросила мать.

Сания долго не могла заставить себя сделать то же самое. Она смотрела на покрывало и думала о лице отца, скрытом под ним, о руках, которыми он еще вчера держал Марлена, о пальцах, касавшихся складки между ее бровями, о голосе, обещавшем им хлеб и комнату в Алма-Ате.

Сания набрала горсть земли и разжала пальцы.

Земля упала на покрывало.

Марлен заплакал.

Слой получился слишком тонким, и мать велела детям искать камни. Сания носила те, которые могла поднять обеими руками, Марлен приносил маленькие, а большие мать укладывала сама. Они закрывали могилу один камень за другим. Так было надежнее.

Сания не спрашивала зачем.

В степи были животные, были голодные собаки, были люди, и после вчерашнего дня она уже знала, что голод может сделать с человеком.

Поэтому сама принесла еще один камень.

Потом еще один.

Когда земля почти полностью скрылась под ними, мать опустилась рядом с могилой, положила ладонь на верхний камень и снова заплакала. Сания села рядом.

Некоторое время они просто плакали, а Марлен устроился между ними, не понимая, почему мать и сестра так горюют, если отец потом должен их догнать.

Сания взглянула на могилу, и вдруг ей стало страшно.

— Мама.

— Что?

— А если мы не найдем его потом?

Мать вытерла щеку.

— Найдем.

— А если забудем?

— Не забудем.

Сания начала запоминать: дорога изгибалась вправо, по одну сторону был низкий холм, чуть дальше рос сухой куст, у края могилы лежали два особенно больших светлых камня.

Она повторила про себя: дорога, холм, куст, два камня.

Потом еще раз.

И еще.

Мать поднялась.

— Пора.

Сания осталась сидеть.

— Я не хочу.

— Знаю.

— Можно еще немного?

Мать подняла лицо к небу, потом снова опустилась рядом с дочерью, и они просидели еще несколько минут. Только потом мать сказала:

— Теперь надо идти.

Сания поднялась и взяла Марлена за руку.

Их стало трое.

Первый день без отца оказался длиннее всех предыдущих. Раньше, когда Марлен уставал, отец останавливался перед ним и приседал.

— Залезай.

Теперь мальчик шел сам. Через несколько часов он начал плакать и проситься на руки. Мать подняла его, прошла немного и поставила на землю, но через несколько минут Марлен снова потянул к ней руки. Она подхватила его, и Сания увидела, как подогнулись ее колени.

— Поставь его.

— Он устал.

— Ты тоже.

Сания протянула брату руку.

— Я его поведу.

Марлен упрямо покачал головой.

— Я к маме.

— Мама рядом.

— Я устал.

— Я тоже.

— Ноги болят.

— У меня тоже.

Марлен обиженно нахмурился.

— Папа бы понес.

Сания невольно оглянулась, будто отец мог идти следом.

— Папа...

Она замолчала. Мать ждала, и Сания сглотнула.

— Папа потом нас догонит.

Марлен кивнул и пошел.

Теперь лгали обе.

Вечером они ночевали у дороги вместе с несколькими другими семьями, а на следующий день снова шли. Марлен несколько раз спрашивал, не видно ли отца, и мать каждый раз оборачивалась.

— Пока нет.

На третий день он спросил:

— Почему папа так долго?

— Ему трудно идти, — ответила мать.

— Он тоже устал?

Мать не ответила сразу.

— Да.

На четвертый день Марлен больше не спросил. Сания заметила это только вечером, и почему-то именно тогда ей снова захотелось плакать.

Через пять дней после смерти отца они увидели первые дома Алма-Аты.

Сания сначала не поверила. Она столько раз представляла этот момент, что настоящий город показался ей неправильным. Отец говорил об Алма-Ате как о месте, где можно найти работу, где возле станции дают хлеб, где они снимут комнату, где мать поставит на стол горячий чай, где Сания снова пойдет учиться, и в ее голове город давно перестал быть настоящим местом. Он стал обещанием.

Но обещание пахло не хлебом. Оно пахло дымом, грязной одеждой, потом и чем-то кислым.

Чем ближе они подходили к станции, тем больше становилось людей. Одни сидели вдоль стен, прислонившись друг к другу, другие лежали прямо на земле. Женщина с младенцем на руках протягивала прохожим ладонь, а несколько мальчиков рылись возле телеги, подбирая что-то из грязи. У стены сидел старик с закрытыми глазами, и женщина рядом трясла его за плечо.

Сания отвела взгляд. Она уже знала, что означает такая неподвижность.

Кто-то кашлял, кто-то плакал, кто-то ходил среди людей и снова и снова выкрикивал одно имя.

Рядом проезжали телеги, рабочие переносили ящики и мешки, из здания станции выходили люди в чистой одежде и куда-то торопились. Один мужчина нес под мышкой сверток, сквозь ткань пахло хлебом, и он даже не посмотрел на людей у стены.

Сании стало обидно. Как можно просто идти по своим делам, когда рядом кто-то умирает?

Марлен тоже почувствовал запах.

— Мама.

Мать крепче взяла его за руку.

— Я вижу.

Они не знали, куда идти дальше. План отца заканчивался здесь: добраться до Алма-Аты, найти станцию, найти хлеб. Что делать после этого, он не успел объяснить.

Мать остановила мужчину в рабочей одежде.

— Скажите, где здесь принимают откочевников?

Он оглядел их и по одежде, лицам и детям сразу понял, кто они.

— Питательный пункт.

Он показал рукой.

— Вон очередь.

Сания повернула голову. Люди тянулись вдоль стены, с детьми, с узлами, почти без вещей, кого-то поддерживали под руки, одного мужчину несли двое других.

Они встали в конец.

Очередь двигалась медленно. Марлен несколько раз садился прямо на землю, а мать становилась все бледнее.

Сания заметила это.

— Мама.

— Что?

— Тебе плохо?

— Нет.

— Ты белая.

— Просто устала.

Сания сразу вспомнила отца.

Просто отдохну.

Она сильнее сжала материнскую руку.

— Не садись.

Мать удивленно посмотрела на нее.

— Почему?

— Просто не садись.

Мать несколько секунд молчала, потом сжала ее пальцы в ответ.

— Хорошо.

Возле входа стоял стол, за ним сидели люди с бумагами, и Сания слышала одни и те же вопросы: фамилия, откуда прибыли, сколько детей, есть ли муж, может ли взрослый работать. Больных направляли отдельно, а детей без родителей уводили в другое помещение.

В какой-то момент Сания увидела мальчика примерно возраста Марлена. Он вцепился обеими руками в одежду женщины, лежавшей возле стены, а работник пытался разжать его пальцы.

— Мама!

Мальчик бил его руками.

— Мама!

Другой человек поднял ребенка и понес к зданию, а он кричал и тянулся назад.

Сания сразу схватила Марлена.

— Куда его?

Мать проводила мальчика взглядом.

— В детприемник, наверное.

— Зачем?

— Наверное, у него никого не осталось.

Сания прижала брата ближе.

— Я туда не пойду.

— Не пойдешь.

— И Марлен.

— И Марлен.

— Обещаешь?

Мать посмотрела ей в глаза.

— Пока я рядом, вы будете вместе.

Подошла их очередь, и мужчина за столом поднял голову.

— Фамилия?

Мать ответила. Он записал.

— Откуда прибыли?

Она назвала аул.

— Муж?

Мать замолчала. Всего на секунду, но Сания заметила.

— Умер в дороге.

Карандаш заскреб по бумаге. Мужчина ничего не сказал, просто записал.

Еще пять дней назад отец нес Марлена на спине, а теперь от него осталось несколько слов на бумаге.

Умер в дороге.

Работник уже задавал следующий вопрос.

— Дети ваши?

— Мои.

— Возраст?

— Девять и пять.

— Работать сможете?

— Смогу.

Сания повернулась к матери. Та держалась рукой за край стола.

— Какая работа?

— Любая.

Мужчина посмотрел на нее внимательнее. Мать хотела что-то сказать и вдруг качнулась. Сания увидела, как ее пальцы соскользнули с края стола.

— Мама?

Мать упала.

Сания снова увидела дорогу, отца, который опустился на колени, его ладони на земле.

Просто отдохну.

— Мама!

Она бросилась к ней.

— Мама, вставай!

Кто-то схватил Санию за плечи.

— Отойди.

— Не трогайте ее!

— Девочка, дай место.

— Мама!

Подошла женщина, опустилась рядом с матерью, коснулась ее шеи, потом наклонилась к лицу.

Сания смотрела только на нее.

— Она умерла?

— Нет.

— Откуда вы знаете?

Женщина ответила сразу:

— Дышит.

Одного слова оказалось достаточно.

Дышит.

Сания перестала вырываться. Мать подняли и понесли внутрь, и Сания пошла следом.

Марлен плакал.

— А мама нас догонит?

Сания остановилась.

Те же слова.

Она посмотрела на брата, потом на мать, которую уносили.

— Она идет с нами.

Марлен схватил ее за руку.

Через некоторое время мать открыла глаза. Она лежала на узкой койке, возле нее стояла кружка с водой, Сания сидела рядом, а Марлен уснул, положив голову ей на колени.

Мать моргнула и несколько секунд смотрела перед собой, будто не понимала, где находится. Потом резко повернула голову.

— Дети?

— Здесь.

Сания подалась ближе. Мать увидела Марлена, потом дочь, и лицо ее сразу расслабилось. Она закрыла глаза.

Сания взяла ее за руку.

— Ты не умрешь?

Мать открыла глаза.

— Нет.

— Точно?

Мать чуть сильнее сжала ее пальцы.

— Точно.

Сания поверила.

Позже им принесли еду: жидкую горячую похлебку и хлеб, настоящий ломоть. Марлен схватил его обеими руками и сразу поднес ко рту.

Сания остановила его.

— Медленно. Не глотай сразу. Подержи во рту.

Марлен послушно откусил маленький кусок.

Сания замерла. Она не сразу поняла, откуда взялись эти слова. Потом вспомнила.

Отец сидит на дороге. Держит Марлена за руку.

Не глотай целиком. Подержи во рту.

Сания опустила глаза и взяла свой хлеб, который был мягче той сухой лепешки, что они делили в дороге. Она отломила немного, а остальное завернула в ткань.

Женщина, раздававшая еду, заметила.

— Можешь съесть.

— Это на завтра.

— Завтра еще дадут.

Сания продолжала заворачивать.

Женщина улыбнулась устало.

— Дадут.

Сания не знала эту женщину, не знала, кто будет здесь завтра, не знала, изменятся ли правила и останется ли еда. Поэтому спрятала хлеб под одежду, туда же, где мать раньше прятала последнюю лепешку.

Мать наблюдала с койки, но ничего не сказала.

Вечером им объяснили, что несколько дней мать сможет оставаться среди истощенных и больных, а если станет лучше, ее зарегистрируют как трудоспособную и решат, куда направить на работу.

Сания поняла далеко не все. Но главное было понятно.

Сегодня их не выгонят.

Сегодня у них есть крыша.

Сегодня Марлен ел.

Сегодня мать дышала.

Этого оказалось достаточно.

Ночью в помещении было тесно. Люди кашляли, кто-то стонал, кто-то разговаривал во сне, за стеной плакал ребенок, а воздух был тяжелым и пах влажной одеждой, телами, похлебкой и лекарствами.

Но здесь не было ветра.

Сания лежала рядом с Марленом, а мать спала на койке неподалеку.

Сания достала хлеб, развернула ткань, проверила.

Он был на месте.

Потом снова завернула.

— Сания?

Марлен еще не спал.

— Что?

— Мы уже в Алма-Ате?

— Да.

— Правда?

— Правда.

Он немного помолчал.

— Значит, дошли?

Сания посмотрела на хлеб в своих руках.

— Дошли, — сказала Сания.

Марлен улыбнулся. Потом спросил:

— А папа знает, где мы?

Сания долго молчала. Рядом лежал пятилетний Марлен и ждал ее ответа.

— Знает.

— Тогда он нас найдет.

Сания закрыла глаза.

— Да.

Марлен успокоился и вскоре уснул, а Сания еще долго лежала рядом с ним и смотрела в темноту.

Утром она не понимала, как мать смогла ему солгать.

Теперь сама сказала то же самое.

Глава 3. Белый халат

Сания проснулась и не сразу поняла, что не так.

Живот не болел.

Она полежала неподвижно, прислушиваясь к себе, будто боль могла прятаться и вот-вот вернуться. Но внутри было тихо. Впервые за много недель сон был просто сном, а не провалом в темноту от слабости.

Прошло уже около месяца с того дня, когда работник у стола записал про отца два слова. За это время многое изменилось, хотя ни Сания, ни Марлен не смогли бы сказать, в какой именно день.

У них появилось место для сна: угол в бараке при питательном пункте, отгороженный ситцевой занавеской от других семей. Появилась еда, не досыта, но каждый день. Появилась крыша, под которой не свистел ветер.

Марлен перестал спрашивать, будет ли завтра еда.

Мать оправилась настолько, что ее поставили на работу при медицинском пункте. Сначала это была самая простая санитарная работа: носить воду, менять белье, мыть полы между койками, помогать поднимать тех, кто сам не мог встать. Она уходила рано утром и возвращалась к вечеру, пахнущая карболкой и чужой болезнью, и первое время просто ложилась и закрывала глаза, не в силах даже поесть.

Но с каждой неделей она возвращалась чуть менее серой.

Именно тогда в их жизни появилась Анна Петровна.

Она заведовала хозяйством при медицинском пункте, женщина лет сорока с прямой спиной и голосом, который не повышался, даже когда вокруг кричали. В первые дни она просто показывала матери, где что лежит и как правильно свернуть бинт. Потом стала оставлять для детей лишнюю порцию каши, если оставалась. Потом однажды, увидев, как Сания сторожит у входа, пока мать заканчивает смену, вынесла ей табурет.

— Садись. Она еще час провозится.

Сания молча села.

— Ты старшая?

— Да.

— Присматриваешь за братом?

— Да.

Анна Петровна посмотрела на нее чуть дольше, чем нужно для обычного разговора, потом кивнула, будто что-то для себя решила, и ушла заниматься делами. Она не была ласковой. Но она была надежной, а после дороги, после ямы с камнями, после очереди у стола Сания научилась ценить именно это.

Через несколько недель, когда в пункте не хватало рук, а мать показала, что умеет быстро учиться и не боится крови, ее начали понемногу учить: как менять повязку, как считать пульс, как готовить раствор для промывания ран. Мать училась жадно, будто это давало ей что-то большее, чем просто новую работу.

Дома, за занавеской, к семье тоже стало возвращаться что-то похожее на жизнь.

Марлен снова начал смеяться, чаще всего беспричинно, просто оттого, что живот был полон, а рядом никто не плакал. Сания стала думать не только о том, чтобы дожить до вечера, но и о вещах, которые совсем недавно казались из другой жизни: о школе, о буквах, о том, помнит ли она еще, как держать карандаш.

Мать тоже смеялась.

Первый раз это случилось из-за какой-то мелочи, кто-то из соседей уронил ведро и облился, и мать вдруг рассмеялась так, что закрыла лицо руками, а Сания замерла, не сразу узнав этот звук.

Ей казалось, что она забыла его.

Однажды вечером мать вернулась не в своей обычной кофте, а в белом медицинском халате, который ей выдали для работы в отделении. Он был велик, рукава пришлось подвернуть, но она стояла в дверях, будто в новом платье, и на секунду показалась Сании совсем другим человеком: не измученной женщиной с дороги, а кем-то, у кого есть место в этом городе.

— Смотрите, — сказала мать и слегка повела плечами, будто демонстрируя обновку.

Марлен подбежал и потрогал ткань.

— Ты теперь доктор?

— Пока нет. Но, может быть, меня оставят при отделении.

Она сказала это тихо, почти неуверенно, будто боялась, что слова, произнесенные вслух, спугнут удачу. Но глаза у нее блестели.

— Если оставят, у нас будет комната. Своя.

Сания посмотрела на белый халат и впервые за долгое время позволила себе подумать, что, может быть, они действительно останутся здесь. Что дорога, яма, камни, отец, все это осталось позади, в другой, законченной части жизни, а впереди начинается новая.

В тот же вечер мать достала из кармана халата маленький гребень.

Дешевый, деревянный, с двумя обломанными зубцами.

Она села на топчан и начала медленно расчесывать волосы, впервые за долгое время не наспех, а как будто у нее вдруг появилось на это время.

Сания смотрела на гребень и не могла отвести глаз.

Гребень твоей матери.

Мне не нужен гребень.

Нужен.

Отец так и не успел его купить. Сания даже не помнила, думала ли она об этом с той дороги, когда он это пообещал.

— Откуда он у тебя? — спросила Сания.

— Купила. На первое жалованье.

Мать провела гребнем по волосам еще раз и посмотрела куда-то мимо Сании.

— Твой отец обещал мне гребень. Помнишь?

— Помню.

— Вот я сама себе и купила.

Она улыбнулась, но улыбка вышла кривой, и Сания поняла, что мать в этот момент тоже думает не о гребне.

Через несколько дней мать начала кашлять.

Сначала это казалось пустяком, просто сухой, короткий кашель по вечерам, который она сама объясняла пылью в отделении. Но кашель не проходил, а через неделю к нему добавилась слабость. Мать стала быстрее уставать, отказывалась от еды, ссылаясь на то, что не хочет.

Потом появился озноб.

Сания заметила это первой: мать сидела рядом с ними под теплым вечером и все равно куталась в платок, а руки у нее слегка дрожали.

Внутри у Сании похолодело мгновенно, будто кто-то плеснул на нее ледяной водой.

Она уже видела это.

Не так, но похоже.

Слабость, которая приходит незаметно и не уходит. Тело, которое день за днем становится чуть менее живым, чем накануне.

— Тебе плохо, — сказала она. Не спросила. Сказала.

— Немного продуло, — ответила мать. — Пройдет.

Сания промолчала, но той ночью она не спала, слушая, как рядом дышит мать, и считая каждый выдох так же, как когда-то считала удары сердца отца.

Через два дня мать не смогла встать на смену.

Анна Петровна пришла сама, спросила несколько вопросов, послушала грудь через тонкую трубку, потрогала лоб тыльной стороной ладони. Ее лицо не изменилось, но Сания уже научилась читать взрослых по тому, что они стараются не показать, и увидела, как что-то в глазах Анны Петровны стало жестче.

— Ее нужно положить в отделение, — сказала Анна Петровна.

Мать хотела возразить, что справится дома, что это просто простуда, но сил на спор у нее уже не осталось.

Ее увели в другое крыло здания, туда, где Сания раньше не бывала.

Детей оставили при пункте под присмотром соседки. Сания приходила каждый день после работы соседки и подолгу сидела у двери отделения, пока ее не пускали внутрь на несколько минут.

Однажды, когда Санию наконец пустили внутрь, она застала Анну Петровну у постели матери. Мать сидела, откинув рукав рубахи, и рассматривала собственное предплечье. Кожа была усыпана мелкими красноватыми пятнами, которых там не было еще позавчера.

Анна Петровна наклонилась ближе, провела пальцем рядом с пятнами, не касаясь их, и надолго замолчала.

Мать подняла на нее глаза.

— Похоже?

Анна Петровна не ответила сразу.

Она аккуратно опустила рукав обратно, будто это могло что-то изменить, и только потом сказала что-то тихое, чего Сания не расслышала.

Сания не знала, что означают эти пятна, температура, которая не спадала вторую неделю, спутанность к вечеру. Но она видела достаточно, чтобы понять главное.

Мама испугалась.

А мама не боялась почти ничего с тех пор, как они похоронили отца.

После этого она перестала обещать, что скоро встанет.

Сначала она пыталась не пугать Санию, отвечала на вопросы уклончиво, переводила разговор на Марлена, на школу, на будущее. Но однажды, когда Сания в очередной раз спросила, когда она вернется домой, мать взяла ее за руку и сказала прямо:

— Сания. Сядь рядом. Мне нужно с тобой поговорить.

Голос был спокойный, но какой-то новый, не такой, каким мать говорила даже во время самых тяжелых дней на дороге.

Сания села.

— Я хочу, чтобы ты меня внимательно выслушала. И запомнила.

— Ты поправишься.

— Сания.

— Ты обещала.

Мать посмотрела на нее долгим взглядом.

— Я обещала многое. Комнату. Окно. Хлеб каждый день. Я сама очень хотела в это верить.