Девушка-снайпер

Стрельбище нравилось ей все сильнее. Здесь любое движение имело последствия, а между ошибкой и результатом проходили секунды, поэтому после учебы Сания все чаще ждала не возвращения в общежитие, а прохладного воздуха тира, запаха металла и очередной задачи, которую Виктор Андреевич обязательно усложнял именно тогда, когда ей начинало казаться, что она уже научилась.

Нюра однажды сказала, что после стрельбы Сания возвращается с таким лицом, будто ее наконец накормили, и та не стала спорить.

К середине июня лучший результат в группе принадлежал Сании. Виктор Андреевич не похвалил ее ни разу и только продолжал усложнять упражнения всякий раз, когда она начинала справляться с предыдущими слишком уверенно.

Однажды вечером Сания вернулась со стрельбища и застала Нюру с письмом. Конверт был сложен пополам, а бумага на сгибах стала мягкой от того, что его уже несколько раз открывали.

— От брата?

— От Коли. Пишет, что у него все хорошо, поэтому я теперь окончательно уверена, что ничего хорошего там нет.

Сания села напротив.

— Где он сейчас?

— Под Белостоком, если их опять никуда не перевели. Матери написал почти то же самое, а она теперь делает вид, что перестала волноваться.

Нюра убрала письмо под подушку и еще несколько секунд держала ладонь поверх него.

В воскресенье они собирались пойти в кино, однако утром Сания проснулась от непривычной тишины. Дверь комнаты была открыта, по коридору быстро проходили люди, но почти никто не разговаривал громче шепота.

Нюра сидела на своей кровати босая и смотрела в сторону двери.

— Что случилось?

— По радио передают что-то про границу.

Возле репродуктора уже собрались девушки из соседних комнат, комендант и несколько мужчин с нижнего этажа. Кто-то вышел в ночной рубашке, кто-то торопливо застегивал кофту, но почти все стояли неподвижно и слушали.

Сначала Сания различала только отдельные слова: германские войска, самолеты, граница, бомбардировки, советские города. Потом голос диктора стал отчетливее, и разрозненные сообщения сложились в смысл, который уже невозможно было принять за неверно услышанную фразу.

Германия без объявления войны напала на Советский Союз.

Нюра рядом резко вдохнула.

— Коля ведь под Белостоком.

Сания взяла ее за руку и почувствовала, как Нюра сразу сжала ее пальцы.

Еще совсем недавно война существовала где-то за пределами их жизни, в голосе диктора над магазином и названиях чужих городов. Теперь по радио называли советские.

Глава 3. Никого

К понедельнику Алма-Ата выглядела почти так же, как в субботу, и все-таки прежним город уже не был.

Трамваи ходили по-прежнему, дети сидели у арыков, у магазинов тянулись очереди. Только теперь у репродукторов собирались толпы, газеты передавали из рук в руки, а очередь у военкомата заворачивала за угол.

В учебной мастерской почти никто не мог сосредоточиться. У Зины муж служил на западной границе, кто-то ждал телеграмму от родственников, кто-то гадал, когда придет повестка. Сания закончила чертеж, проверила размеры и впервые не почувствовала привычного удовлетворения. Еще неделю назад ее результаты на стрельбище были просто цифрами в книжке. Теперь началась война, и умение стрелять внезапно получило назначение.

После занятий она пошла в военкомат.

Женщин там оказалось больше, чем Сания ожидала. Одни просились на медицинскую службу, другие на связь, несколько девушек держали стрелковые удостоверения Осоавиахима.

Мужчина за столом просмотрел ее документы и задержался на последних результатах.

— Ваши?

— Мои.

— Неплохие.

— Хорошие.

Он поднял глаза.

— Скромность отсутствует?

— Она влияет на стрельбу?

Уголок его рта дрогнул.

— На стрельбу нет.

Он перевернул лист.

— Родители?

— Умерли.

Карандаш остановился.

— Оба?

— Оба.

— Когда?

— В тридцать втором.

Мужчина записал четыре цифры и перешел к следующей строке. Девять лет, две смерти и все, что существовало между ними, заняли на бумаге меньше места, чем ее фамилия.

— Сразу на передовую вас никто не отправит, — сказал мужчина, возвращая документы. — Сначала подготовка. Дальше будут решать по результатам и потребности.

— Я понимаю.

Из военкомата Сания пошла к Виктору Андреевичу.

Возле его стола уже стояла собранная сумка. Сания заметила ее еще от двери и остановилась.

— Вы уезжаете?

— Как только получу направление.

— Я сегодня записалась на военную подготовку.

Виктор Андреевич перестал складывать бумаги и посмотрел на нее.

— Уже записалась. Значит, пришла не советоваться.

— Нет. Хотела сказать.

Он отложил бумаги.

— Тебе страшно не вернуться?

Сания ожидала другого вопроса.

— Нет.

На его лице ничего не изменилось.

— Вот это мне и не нравится.

Сания нахмурилась.

— Почему? Страх разве помогает стрелять?

— Страх может мешать стрелять. Но желание вернуться иногда удерживает от лишнего риска.

— Вы опять о том, что я не умею вовремя остановиться?

— Не совсем. Тогда я говорил о том, что ты делаешь. Сейчас о том, почему тебе так легко это делать. Ты почему-то решила, что отсутствие страха дает тебе преимущество.

— А разве нет?

Виктор Андреевич оперся ладонью о край стола.

— На войне будет момент, когда задача уже выполнена, а тебе покажется, что можно сделать еще один выстрел, помочь еще одному человеку или выиграть еще немного времени.

— А если действительно можно?

— Иногда можно. Но если тебе все равно, вернешься ты или нет, ты каждый раз будешь находить причину рискнуть еще раз. Однажды это кого-нибудь спасет, а в другой раз может погубить тебя или человека рядом. Никто заранее не скажет, где между ними граница.

Сания отвела взгляд к окну.

— Я так не решила.

— Хорошо. Тогда не веди себя так, будто решила.

Сания уже дошла до двери, когда он окликнул ее.

— И еще, Сания. Если тебя отправят на фронт, не относись к своей смерти как к чему-то, с чем можно заранее согласиться. Твоя задача не только сделать то, ради чего тебя туда отправят. Ты должна вернуться.

Больше он ничего не добавил, и именно поэтому последняя фраза осталась с Санией по дороге в общежитие.

Нюре она сказала вечером. Та сидела у окна с последним письмом Коли, которое за последние дни, вероятно, уже выучила наизусть.

— Я записалась добровольцем.

Нюра медленно подняла голову от письма.

— В армию?

— Да. Сначала подготовка, потом на фронт.

— Когда ты решила?

— Сегодня.

— И сегодня же сходила?

— Да.

Нюра задержала на ней взгляд.

— Кроме тебя стрелять некому?

— Есть кому. Но мне нравится стрелять. И на войне от этого будет польза.

Нюра аккуратно сложила письмо.

— Этого достаточно, чтобы пойти туда, где тебя могут убить?

Сания помолчала. До этой минуты решение казалось настолько понятным, что ей не приходилось заглядывать дальше первого объяснения. Началась война, она умела стрелять, на фронте нужны были люди, и все это складывалось в последовательность, которая не требовала дополнительных вопросов.

— Мне все равно. Вернусь я или нет.

Пальцы Нюры замерли на сгибе письма.

— Почему тебе все равно?

Сания посмотрела на конверт в ее руках.

— Потому что у всех есть кто-то. У тебя Коля и мать. У Зины муж. У других родители, братья, дети. Кто-то ждет их дома, кому-то они нужны.

Она немного помолчала.

— А у меня никого.

Нюра очень спокойно положила письмо на кровать.

— Понятно.

Сания посмотрела на нее внимательнее.

— Почему ты злишься?

— Потому что я, оказывается, никто.

Сания растерялась сильнее, чем если бы Нюра повысила голос.

— Я не это имела в виду.

— А что ты имела в виду?

— Ты моя подруга.

— И это, по-твоему, не считается?

Сания нахмурилась. Она знала, как Нюра трет левую ладонь перед дождем, как начинает говорить быстрее, когда волнуется, как заваривает слишком крепкий чай и потом разбавляет его водой. Могла узнать ее шаги в коридоре и по одному движению понять, что та собирается спорить. Но слово «семья» внутри Сании по-прежнему принадлежало другой жизни, той, в которой рядом были отец, мать и Марлен. Она никогда не задумывалась, может ли кто-то занять место рядом с ними, не заменяя их.

— Если я погибну, ты будешь жить дальше, — сказала Сания. — Ты же не перестанешь из-за этого жить.

Нюра долго смотрела на нее.

— Ты тоже жила дальше после родителей.

Сания замерла.

Комната не исчезла сразу. Сания еще видела письмо в Нюриных руках, полоску вечернего света на полу и открытую створку окна, но память почему-то первой вернула ей отца.

Однажды зимой, когда они долго не могли уснуть, Сания рассказала Нюре про дорогу. Не все, только то, что отец до Алма-Аты не дошел.

Теперь оказалось, что Нюра запомнила.

Казахстан тогда входил в состав Советского Союза и официально назывался Казахской Автономной Советской Социалистической Республикой. Коллективизация, которую проводили по всему СССР, в казахской степи означала, что людей заставляли отдавать государству скот и переходить к оседлой жизни, разрушая уклад, которым семьи жили поколениями.

До тридцать первого года семья Сании жила в ауле, и почти все, что у них было, ходило на четырех ногах: лошади, коровы, овцы. Потом приехали люди со списками, пересчитали животных и объявили, что скот станет общим. Отец спорил до хрипоты, а восьмилетняя Сания не понимала, почему мать так крепко прижимает к себе Марлена.

Последней увели бурую корову. Она упиралась, скользила копытами по сухой земле и все время поворачивала голову на голос матери. Мать звала ее по имени, а потом прикрыла рот краем платка и плакала молча, пока корова не исчезла за домами.

Наутро в доме не было молока. Вскоре закончилось мясо, затем мука.

Сания не знала слов «коллективизация» и «принудительное оседание». Для нее происходящее имело другие названия: люди со списками, пустой загон и мать, которая с каждым днем раскатывала тесто все тоньше, пока однажды раскатывать стало нечего.

Сначала ели корни и траву, ловили сусликов, собирали остатки зерна, вываривали кости и старые кожаные ремни. Потом закончились и ремни, а аул начал пустеть. Одни семьи уходили к железной дороге, другие к городам или через границу. Многие не доходили. Взрослые старались не говорить при детях о самом страшном, но Сания слышала достаточно, чтобы понять: голод довел некоторых людей до людоедства.

Их семья ушла в конце лета тридцать второго года. Кто-то рассказал отцу, что в Алма-Ате еще можно найти работу и получить хлеб. Родители говорили, что возьмутся за любую работу, Сания снова сможет учиться, а Марлен перестанет засыпать с вопросом, будет ли завтра еда.

Они повторяли этот план так часто, что он начал звучать как воспоминание о жизни, которой у них еще никогда не было.

Вдоль дороги лежали люди. Сания быстро научилась отличать живых от мертвых: живые хотя бы немного двигались или следили глазами за проходившими мимо, а мертвые лежали слишком спокойно. В первые дни она считала тела, потом сбилась.

Отец почти всю дорогу нес Марлена на спине. Когда мальчик начинал засыпать, он нарочно делал несколько неровных шагов, будто под ним споткнулась лошадь.

— Держись крепче, всадник.

Марлен сонно смеялся ему в плечо. Через каждые несколько минут отец ставил его на землю и говорил, что всаднику полезно немного пройти самому, но Сания довольно быстро поняла, что отдых нужен не брату. Оставшись без Марлена на спине, отец замедлял шаг, несколько раз глубоко вдыхал и только потом снова подхватывал его.

Однажды Сания спросила:

— А что ты купишь, когда найдешь работу?

— Сначала хлеб.

— Это понятно. А потом?

Отец задумался.

— Гребень твоей матери.

Мать, шедшая немного впереди, обернулась.

— Мне не нужен гребень. Сначала детям обувь.

— Купим обувь.

— А жить где будем? — спросила Сания.

— Найдем комнату.

— Большую?

— Сначала любую. А когда разбогатеем, будешь выбирать.

— Я хочу с окном.

— Значит, будет с окном.

Сания посмотрела на Марлена, обхватившего отцовскую шею.

— А он, когда вырастет, станет выше тебя?

Отец чуть приподнял мальчика на спине.

— Конечно.

— Не станет. Ты самый высокий.

Отец улыбнулся, но ничего не ответил.

К вечеру Сания заметила, что он стал дышать тяжелее. За время пути отец и раньше уставал, но теперь после каждой остановки ему требовалось все больше времени, чтобы подняться, а когда Марлен просился обратно на спину, он на мгновение закрывал глаза, прежде чем наклониться за ним.

В тот вечер мать достала оставшуюся лепешку и долго держала ее на ладони, прежде чем разломить на части. Самый большой кусок, как всегда, достался Марлену. Сания получила немного меньше, мать оставила себе тонкий край, а отец взял свою долю и почти сразу спрятал половину в ладони.

Он ел медленно, запивая каждый кусок водой, а через некоторое время, когда мать отошла собрать вещи, подозвал Санию.

— Иди сюда.

Он протянул ей оставшуюся половину.

— Возьми.

— Это твое.

— Мне хватило.

Сания посмотрела сначала на кусок лепешки, потом на его лицо.

— Ты почти ничего не съел.

— Значит, мне мало надо.

— Ты врешь.

Отец усмехнулся.

— Только матери не говори.

Сания посмотрела на мать. Та стояла к ним спиной, складывая вещи, но по тому, как на секунду замерли ее руки, было понятно, что она все слышала.

— Она и так знает.

— Тогда поздно спасать мою репутацию.

На следующий день отец стал останавливаться еще чаще. Сначала продолжал придумывать объяснения, говорил, что Марлену надо размять ноги или что они слишком быстро идут, но к вечеру перестал даже это делать. Он отставал все сильнее, и каждый раз, когда Сания оборачивалась, поднимал руку, показывая, что все в порядке.

В какой-то момент он остановился совсем.

Отец осторожно снял Марлена со спины, придержал его за плечи, пока тот не встал устойчиво, а затем медленно опустился на колени.

Мать первой вернулась к нему.

— Что с тобой?

— Ничего. Просто посижу немного.

Он попытался подняться, но ноги не удержали его.

Сания подошла ближе. Лицо отца стало серым, на висках выступил пот, а каждый вдох давался ему с таким усилием, будто воздух приходилось втягивать через что-то тяжелое и плотное.

Мать опустилась рядом и взяла его за запястье.

— Вставай, — сказала Сания.

Он долго смотрел на нее, а потом уголки его губ едва заметно поднялись.

— Ты опять смотришь на меня как маленькая старуха.

Сания нахмурилась еще сильнее.

— Никакая я не старуха.

Сания протянула ему руку.

— Вставай.

Отец посмотрел на ее ладонь, будто действительно собирался за нее ухватиться, но рука только немного приподнялась и снова опустилась на землю.

Через несколько минут он перестал отвечать.

Марлен подошел ближе и потянул его за рукав.

— Папа, понеси меня.

Сания опустилась на колени и приложила ухо к отцовской груди. Она слышала ветер, шорох сухой травы и собственную кровь, громко бившуюся в ушах, поэтому продолжала ждать, что среди этих звуков появится еще один.

Ничего.

Она передвинулась немного левее и прислушалась снова.

— Папа.

Он не ответил.

Сания взяла его за плечо.

— Ты сказал, что встанешь.

Мать попыталась притянуть ее к себе, но Сания отстранилась.

— Мы еще не дошли.

Она потрясла отца сильнее.

— Ты обещал.

Несколько мгновений Сания еще оставалась там, в степи, рядом с отцом. Потом начали возвращаться другие звуки: скрипнула оконная рама, в коридоре хлопнула дверь, за стеной прошли шаги. Степь отступила, и вокруг снова были стены общежития, кровать Нюры.

Сания моргнула и только тогда заметила, что Нюра все это время смотрит на нее.

— Сания. Ты меня слышишь?

— Слышу.

Нюра несколько секунд смотрела на нее.

— Прости. Я не хотела заставлять тебя вспоминать.

Сания покачала головой.

— Ничего.

Нюра пересела ближе и осторожно взяла ее за руку.

— Ты жила дальше после них. Выросла, учишься, строишь свою жизнь. Но они ведь не стали тебе от этого безразличны.

Сания покачала головой.

— Тогда почему со мной должно быть иначе? Если ты погибнешь, я тоже буду жить дальше, — продолжила Нюра. — Мне придется. Но это не значит, что мне будет легче тебя потерять.

Сания ничего не ответила.

Некоторое время они молчали.

— Я не буду просить тебя остаться. Ты все равно уже решила. Но если тебя отправят, будешь писать.

— Если смогу.

— Нет. Никаких «если». Хоть два слова. «Жива. Все нормально».

— А если не нормально?

Нюра посмотрела на нее.

— Тогда просто «жива».

Сания хотела сказать, что письма могут задерживаться, теряться и не доходить неделями, но теперь поняла, что Нюра просит не о точности.

— Хорошо.

Нюра снова взяла ее за руку.

— И больше не говори, что тебя никто не ждет.

Сания опустила взгляд на их сцепленные пальцы.

— Я жду, — сказала Нюра.

Глава 4. Наблюдатель

К фронту Сания приехала в конце августа, почти после двух суток дороги.

За несколько недель подготовки люди, с которыми Сания когда-то покинула Алма-Ату, успели рассыпаться по разным спискам. Одних отправили раньше, других оставили на дополнительный курс, третьих перевели в другие части. Вера, обещавшая соревноваться с ней до самого Берлина, уехала за два дня до распределения. Еще вечером они вместе чистили винтовки, а утром на ее койке лежало аккуратно свернутое одеяло, и только на тумбочке остался сломанный карандаш, который Вера постоянно грызла во время занятий.

С Майей получилось иначе.

Их поставили в одну учебную пару еще в начале курса. Сначала это было решением инструктора, потом превратилось в привычку. Майя ложилась слева, Сания справа, бинокль переходил между ними без просьб, а после нескольких недель каждая уже знала, сколько времени другой требуется, чтобы устроить винтовку, когда лучше не мешать и в какой момент достаточно просто коснуться локтем, чтобы привлечь внимание.

Но их знакомство давно не ограничивалось стрельбищем.

Они вместе ели, чистили оружие, ждали очереди в баню, обсуждали инструкторов и иногда разговаривали перед сном, когда в казарме уже гасили свет. От Майи Сания успела узнать о большой семье в Семипалатинске, младшем брате, который постоянно ввязывался во что-нибудь без разрешения, бабушке, уверенной, что всех кормят недостаточно, и матери, способной по двум строчкам письма определить, что дочь что-то недоговаривает.

Майя знала о Нюре, учебе Сании в Алма-Ате и черчении, однажды видела несколько старых ответов на запросы о Марлене. Сания тогда сама сказала, что ищет младшего брата, но подробностей не добавила. Майя не стала спрашивать.

Наверное, поэтому спустя несколько недель Сания уже не замечала ее присутствия как присутствие чужого человека. Майя могла говорить много или долго молчать, не превращая ни то, ни другое в обязанность для собеседника.

Последний участок дороги они ехали в кузове грузовика, закрытого брезентом. Ночью внутри было почти темно, а под утро сквозь неплотно опущенный край начал пробиваться серый свет. Его едва хватало, чтобы различать лица напротив, но Майя уже достала карандаш и лист бумаги.

Она устроила лист на коленях, придерживая ладонью, однако на особенно глубоком ухабе карандаш сорвался со строки и провел через последние слова длинную косую черту.

Майя посмотрела на нее и продолжила писать ниже.

— Не будешь переписывать? — спросила Сания.

— Нет.

— Мама разберет?

— Разберет. Она мой почерк с первого класса терпит.

Сания усмехнулась и снова отвернулась к узкой щели между брезентом и бортом.

Письма Майя отправляла при каждой возможности. Иногда умещалась на одной странице, иногда исписывала несколько, а если писать было не о чем, все равно находила какие-то новости, которые Сании казались слишком незначительными для бумаги.

— Что ты им каждый раз рассказываешь?

— Разное.

— За последние три дня ничего не произошло.

— Для нас.

Майя закончила строку и только после этого подняла голову.

— Мама не знает, как здесь проходит день. Если я просто напишу, что жива, она сама придумает все остальное. Обычно человек придумывает хуже, чем есть.

Сания вспомнила Нюрино требование писать хотя бы несколько слов.

— Поэтому рассказываешь подробно?

— Не очень. Пишу, что ела, где спала, не промокли ли сапоги. Вчера написала, что нам выдали чистое белье.

— Очень важная новость.

— Для нее важная.

Майя снова склонилась над листом.

— Когда дома семеро и один уехал на войну, про него начинают думать больше, чем про остальных шестерых. Я хотя бы даю ей что-нибудь другое, о чем можно думать.

Сания проследила за движением карандаша и вдруг увидела в середине страницы собственное имя.

— Ты опять про меня пишешь?

— Пишу.

— Что на этот раз?

Майя перечитала последнюю строку.

— Что мы доехали вместе и нас, скорее всего, оставят в одной паре.

— Твоя мать следит за моей службой внимательнее меня.

Майя закончила предложение и перевернула лист.

— Она, кстати, передавала тебе привет.

Сания подняла глаза.

— Мне? Откуда она вообще решила передавать мне привет?

— Ты уже несколько недель в моих письмах. Для нее этого достаточно.

Майя сказала это спокойно, словно в их доме существовало именно такое правило и объяснять его подробнее не требовалось.

Через несколько строк она добавила:

— Еще написала, чтобы после войны я привезла тебя к нам.

Сания повернулась к ней уже всем корпусом.

— В Семипалатинск?

— Да.

— Она меня ни разу не видела.

— Увидит.

Уверенность прозвучала не в том, что Сания непременно согласится, а в самой возможности будущей встречи.

Майя снова посмотрела в письмо.

— Мама вообще уже все распланировала. Пишет, что после войны я должна сначала вернуться домой, а потом доучиться и идти работать в школу. Иначе, говорит, столько лет с младшими зря потратила.

Сания усмехнулась.

— Ты все еще хочешь стать учительницей?

— Хочу.

— Не передумала?

— Пока нет.

Майя немного подумала.

— Мне нравится объяснять. Особенно когда человек долго не понимает, а потом вдруг понимает.

— Терпения хватит?

— С братьями хватало.

Майя снова взялась за карандаш и продолжила письмо с той спокойной сосредоточенностью, будто говорила не о чем-то далеком и неопределенном, а о вполне понятной последовательности событий: закончится война, она вернется домой, доучится и однажды войдет в класс уже учительницей.

Сания смотрела на нее и чувствовала, что именно эта простота остается ей непонятной. Стоило самой попытаться представить время после войны, как вместо Алма-Аты, чертежного стола или будущей работы возникала другая мысль: до всего этого она могла просто не дожить. В ней не было ни страха, ни дурного предчувствия, только спокойное признание того, что такой исход возможен и ничем не менее реален, чем возвращение домой.

Наверное, поэтому Сания почти никогда не строила планов дальше того, что находилось перед ней. Она могла думать о следующем письме Нюре, о новом адресе Марлена, о задании, которое еще предстояло получить, но все, что начиналось словами «после войны», словно лежало за границей, которую она пока не позволяла себе пересекать даже мысленно. Чтобы строить жизнь там, сначала нужно было внутренне допустить, что ты до нее доберешься, а такой уверенности у Сании не было.

И только теперь она подумала, что, возможно, именно об этом говорил Виктор Андреевич.

Первый настоящий звук фронта Сания услышала еще в машине. Где-то далеко впереди прокатился тяжелый гул, через несколько секунд за ним пришел второй, а потом несколько ударов легли один за другим, уже слишком размеренно для грозы. Разговоры в кузове постепенно стихли. Даже те, кто до этого пытался спать, подняли головы, прислушиваясь к тому, что для одних было привычным, а для Сании до сих пор существовало только в рассказах инструкторов и газетных сводках.

К рассвету их высадили возле деревни, в которой война успела изменить почти все, но почему-то оставила нетронутыми несколько яблонь за разрушенными заборами. Один дом стоял без крыши, у другого отсутствовала целая стена, поэтому с дороги открывалась комната с железной кроватью, столом и фотографией, все еще висевшей над ним. Возле колодца женщина набирала воду и лишь ненадолго подняла голову на прибывших, после чего снова взялась за ведро, словно грузовики с новыми людьми были здесь таким же обычным явлением, как утренний холод.