Мёртвый резерв. Цикл Неприкосновенный запас - НЗ

Лида запретила ему отвечать. Он послушался на восемь минут.

Николай помог Оле сцепить дрезину с «Клопом». Северный путь требовал сертифицированного машиниста; без его пластины белый сигнал не открывался. Оля могла разбить ещё один считыватель, но впереди их было сорок два. Разрушать систему вручную удобно, пока система небольшая.

Сима не отходила от Николая.

Не касалась.

Смотрела, как он проверяет сцепку, смазывает подшипник, трижды дёргает тормозной рычаг. Её муж делал так же. Она знала последовательность. Николай не знал, что она знает.

— Ты всегда три раза? — спросила Сима.

— Первый проверяет свободный ход. Второй — зацепление. Третий — привычка.

— Я говорила, что привычка лишняя.

— Ты говорила, что однажды рычаг останется у меня в руках.

— Остался?

— В семьдесят девятом.

Она отвернулась.

Это было их воспоминание. Общее до даты записи. Достаточное, чтобы ранить. Недостаточное, чтобы продолжить брак.

Иосиф занял место рядом с Олей. Николай — на дрезине впереди. Сима села на мешок лицом назад.

Состав двинулся.

Белый сигнал открылся без запроса. НЗ-3 получило своего машиниста, путевого мастера и три К-ключа. В военной описи мы уже считались прибывшими. Оставалось только преодолеть расстояние, которое бумага считала мелкой технической задержкой.

Через двадцать километров закончился торф.

Брикеты давали мало жара. Дрезина могла уйти на аккумуляторе за помощью. Николай отказался.

— Приказ — сопровождать К-носителей.

— Приказ можно нарушить, — сказала Сима.

— Зачем?

— Чтобы узнать, можешь ли.

Николай посмотрел на индикатор батареи.

— Если уйду, ваш состав остановится. Если останусь, остановятся оба. Нарушение приказа ухудшает задачу.

— Тогда не считается.

— Что считается?

— Сделать невыгодное, потому что решил.

— Зачем делать невыгодное?

— Вот поэтому я и не знаю, ты это или он.

Николай не ответил.

Торфяной комбинат стоял в шести километрах на боковой ветке. По карте — склады топлива. По факту — трубы, бетонные ямы и горы мокрой чёрной земли. После Цветения местные добывали торф ещё три года, потом насосы остановились. В котлован пришла вода. Люди ушли.

У склада сохранились четыре навеса. Под первым пусто. Под вторым — старые брикеты, превратившиеся в мох. Под третьим лежала сухая куча размером с дом.

Между нами и кучей проходил канал шириной пять метров.

Мост разобран.

— Север любит воду, — сказал Дима.

— Вода любит низкие места, — ответила Оля.

— А мы?

— Мы любим строить путь там, где дешевле, а потом удивляться.

Нашли две стальные балки и листы транспортёра. Тая распределила работу. Кочета посадили считать крепёж. Он считал вслух и каждый раз пытался встать на числе двадцать семь. Лида возвращала.

Сергей лежал под навесом. Дышал без кислорода, но губы оставались синими. Я принёс воду.

Он понюхал.

— Кипятили?

— Дима.

— Это не ответ.

— Дважды. Один раз случайно с торфом.

Он выпил.

— Сколько мне?

— По телу?

— Да.

— Лет пятьдесят восемь на вид. Николай сказал, носители выращены молодыми.

— Морфологическая коррекция. Ткани состарили под профиль, чтобы снизить отторжение образа тела.

— Тебе добавили два года.

— Дата матрицы — за две недели до смерти. При расчёте использовали ожидаемый возраст запуска.

— Запуск планировали через два года?

— Резерв должен был обновляться ежегодно. Не обновился.

— Почему?

— Я закрыл северный канал.

Я поставил кружку.

— Ты?

— До аварии на НЗ-12. Узнал, что Веденеева сохраняет не только должностные профили. Детские, семейные, контрольные. Всё, что проходило К-синхронизацию.

— Моя детская запись.

— Да.

— Что на ней?

— Тебе двенадцать лет. Базовая карта до имплантации К-17.

— Зачем?

— Чтобы отделять изменения симбионта от личности.

— А потом?

— Проект решил, что карта годится для восстановления совместимого оператора.

— Запасной сын.

— Не сын. Носитель моего ключа.

— Ты сказал Вере другое.

— Я ничего не говорил Вере.

— Второй профиль сказал.

Сергей перестал пить.

— Он активен?

— Вера слышит два.

— Процент?

— Не знает. Глубже, закрыт.

— Последняя матрица.

— Твоя?

— Возможно.

— Ты знаешь или нет?

— Моя память заканчивается двадцать девятого мая. После неё мог записаться ещё раз. Служебный журнал показывает визит на НЗ-3 пятого июня.

— За шесть дней до смерти.

— Да.

— Зачем приезжал?

— Нет личной памяти.

— Удобно.

— Для тебя — нет.

Он сказал это без защиты.

Я хотел спросить, почему скрывал К-17. Почему посадил симбионт в сына. Почему оставил инструкции в банке и умер возле разделителя. Вопросы копились восемь лет. Передо мной лежали семьдесят четыре процента ответчика, и я не знал, какая часть виновата.

— Ты мой отец? — спросил я.

Сергей посмотрел на меня внимательно. Не искал правильное слово. Проверял содержимое.

— Нет.

Ответ пришёл без паузы.

Правда догнала позже.

— Тогда зачем «твой отец» в подписи?

— Чтобы ты приехал.

— Соврал.

— Использовал отношение, которое помню.

— Ты помнишь, как был им.

— Да.

— Помнишь меня.

— До двенадцати подробно. После — фрагменты служебной синхронизации. Ты пришёл в лабораторию. Получил К-17. Сломал анализатор и обвинил влажность.

— Влажность была выше нормы.

— Анализатор стоял в сухом шкафу.

— Значит, помнишь.

— Память не создаёт непрерывность тела.

— А что создаёт?

— Не знаю.

— Тогда быстро сказал «нет».

— Потому что Сергей, который был твоим отцом, не знал о своей смерти. Я знаю. Между нами есть событие, которое он не пережил, а я не могу забыть.

Я взял кружку.

— Хорошо.

— Нет.

— Это слово тоже быстрое.

— У меня мало воздуха.

Я ушёл к мосту.

Тая посмотрела один раз и не спросила. Дала мне кувалду. Полезнее утешения и тяжелее.

Мы уложили балки. Листы транспортёра прогибались, поэтому сверху настелили доски от пустого склада. Дрезина прошла первой. Потом «Клоп» без людей. Мы толкали сзади, страховали тросами. Посередине одна доска треснула. Правое колесо ушло вниз на три сантиметра.

Кочет вскочил.

Лида не успела остановить. Он схватил трос, потянул вместе с Таей. Открытая после очистки рана снова закровила; повязка быстро промокла.

Вагон вышел на ту сторону.

Кочет сел прямо в торф.

— Не говори, — сказал Лиде.

— Я зашью рот первым.

— Тогда не поем.

— Экономия пайка.

Она обработала рану. Глубокого разрыва не было, только край кожи. Температура тридцать семь и девять.

— До НЗ-3 лежишь, — сказала она.

— На чём?

— На отце Ильи места хватит.

Сергей услышал с платформы.

— Я не отец.

Кочет посмотрел на меня.

— Уже поругались?

— Ему профиль не позволяет.

— Значит, похож.

Загрузили семьсот килограммов торфа. Хватало до НЗ-3, но не обратно.

На выходе с комбината белый сигнал сменился красным.

Николай приложил пластину.

ПРИЁМКА ЖИВОГО ГРУЗА НАРУШЕНА.

ПРОФИЛЬ СЕРГЕЯ ГОРИНА ВСКРЫТ ВНЕ УЗЛА.

ДОСТАВКА ПРОДОЛЖАЕТСЯ В КАРАНТИННОМ РЕЖИМЕ.

На дрезине выдвинулась красная лампа. Начала мигать.

— Теперь все увидят, что мы испорченные, — сказал Дима.

— До этого не замечали, — ответил Кочет.

Красный сигнал открыл путь. Карантин предупреждал получателя, но не останавливал опасный груз.

После комбината начался север.

Не географический. Настоящий.

Лес стал ниже, ветер — прямее. Болота замёрзли по краям, хотя до зимы оставался месяц. На рельсах лежал тонкий лёд. Дрезина Николая шла первой и счищала его колёсами. За ней оставались две блестящие линии, будто путь прорезали только для нас.

На каждом блоке громкоговоритель сообщал:

КАРАНТИННЫЙ СОСТАВ. НЕ ПРИБЛИЖАТЬСЯ.

Приближаться было некому.

Прошли две пустые станции. На второй человеческие кости лежали под расписанием поездов до города, которого больше не было.

Сергей сидел, прислонившись к борту. Лида разрешила по пять минут каждый час. Он использовал семь, потом послушно ложился. Восстановленное сердце работало хуже умершего оригинала, зато кожа заживляла проколы быстрее обычной.

— Возрастные ткани, — объяснил он. — Внешняя морфология не меняет ресурс стволовых клеток.

— Значит, внутри тебе двадцать? — спросил Дима.

— Биологически около двадцати трёх.

— А снаружи пятьдесят восемь.

— Да.

— Зачем?

— Иначе мозг отвергает отражение.

Кочет потрогал свою щетину.

— Можно было мне сделать лицо моложе?

— Можно.

— И где вы были?

— Мёртв.

— Вечно у специалистов отговорки.

Сима не разговаривала с Николаем после Створа. Когда ветер усилился, молча положила ему на плечи одеяло. Он заметил новый разрыв на её пальто. Она ответила, что разрыв появился, пока его хоронили.

Иосиф знал старые схемы, Оля — нынешний путь. На девяносто втором километре его карта повела в затопленный тупик. Оля остановила состав за метр до провала и дала ему новый журнал.

— Записывай, что изменилось. Путь больше объекта.

Иосиф записал крупным незнакомым ему почерком.

Обход занял три часа и сорок килограммов угля. Мы сняли две секции рельса с тупика, уложили временный съезд по мерзлой земле. «Клоп» прошёл. За ним рельсы просели. Назад требовалось строить заново.

В путевом журнале появилась ещё одна строка, доказывающая свободу возврата при наличии десяти человек, инструментов и половины дня.

На следующей стоянке Вера исчезла.

Не далеко. Мы нашли её в водопропускной трубе под насыпью. Она сидела в темноте, прижав ладони к стенкам. Вода текла по сапогам.

— Что делаешь? — спросила Тая.

— Здесь тише.

— От чего?

— НЗ-3 зовёт ключи. К-03 открывает профили по одному. Они просыпаются без тела и спрашивают дату. Потом понимают.

— Что?

— Что умерли.

Я присел возле входа.

— Ты их слышишь всех?

— Нет. Только тех, кто касается К-линии. Шесть мёртвых носителей, Мария, Сергей. Ещё кто-то.

— Второй отец?

— Он не отец.

Сергей стоял наверху, держась за откос.

— Правильно, — сказал он.

Вера подняла голову.

— Ты слабее.

— Знаю.

— Второй давит на тебя.

— Знаю.

— Он хочет тело К-17.

Сергей посмотрел на меня.

— Поэтому я ехал навстречу.

— Чтобы предупредить?

— Чтобы первым занять доступ.

— Это другое.

— Оба.

Он не прятал неприятное, если его уже нашли. Отец делал так же: добровольная честность начиналась после вскрытия партии.

Тая протянула Вере руку.

— Выходи.

— Если выйду, услышу.

— Тогда услышишь рядом с нами.

— Это не помогает.

— Мне помогает видеть тебя.

Вера взяла руку.

Когда вышла на свет, кольца в глазах были почти белыми. Пластина на шее пульсировала. Лида приложила прибор.

К-49. БИОГРАФИЧЕСКАЯ ЦЕЛОСТНОСТЬ: 24,7%.

СЕТЕВАЯ НАГРУЗКА: 63%.

РЕКОМЕНДАЦИЯ: ЛОКАЛЬНАЯ ИЗОЛЯЦИЯ.

— Где? — спросил я.

Сергей ответил:

— В старой капсуле.

— Нет, — сказала Вера.

Лида убрала прибор.

— Тогда без металла и линии.

Вокруг были вагон, рельсы, дрезина и болото.

Дима нашёл две деревянные двери на пустом посту. Положили поперёк платформы поверх мешков. Вера легла на них. Тая села рядом и рассказывала, что видит вокруг.

— Слева сосна с раздвоенной вершиной. Справа вода. Кочет ворует сухарь.

— Не ворую, — сказал Кочет. — Получаю вне расписания.

— Дима точит нож. Оля ругает Иосифа за карту. Мария пишет своё имя.

— Не пишу, — сказала Мария.

— Сейчас нет. До этого.

Тая продолжала перечислять настоящее, пока глаза Веры не потемнели до зелёного. Сеть могла дать тысячи голосов. У нас была одна сосна и Кочет с сухарём.

Пока помогало.

За сутки до НЗ-3 пришёл холодный фронт.

Снег шёл горизонтально. Видимость упала до десяти метров. Николай включил прожектор дрезины, но белый свет отражался от хлопьев и ослеплял. Оля вела по контактам, Иосиф считал стыки. Скорость — шесть километров в час.

Торф намокал под брезентом. Давление снижалось. Мы жгли доски с дверей, потом одну дверь Веры. Она пересела на вторую.

— Локальная изоляция сокращается, — сказала Тая.

— Как всё полезное.

В двадцать три часа путь поднялся на каменную дамбу. Справа по звуку была вода. Слева — тоже. Ветер толкал вагон. На середине дамбы дрезина остановилась.

Николай поднял белый фонарь.

Впереди лежало дерево. Толстая сосна, корни вывернуты. Обойти нельзя. Резать мокрым ручным инструментом — три часа. Топлива на холостую работу — два.

— Сбросить в воду, — сказал Кочет.

— Чем?

— Вагоном.

— Повредим сцепку.

— Уже повреждена.

Оля осмотрела дерево. Ствол лежал под углом. Если толкнуть дрезиной, мог скатиться вправо. Если зацепится ветками — потянет дрезину за собой.

Николай предложил отцепить дрезину и ударить на аккумуляторе.

— Ты внутри? — спросила Сима.

— Нужен оператор.

— Поставь рычаг и спрыгни.

— Автоматика остановит без веса на сиденье.

— Положим мешок.

— Датчик сердечного ритма.

— Очень заботливая машина.

— Она не даст уничтожить имущество без ответственного.

Сима посмотрела на него.

— Ты имущество?

— По ведомости — восстановленный персонал.

— А сам?

Он не знал.

Сергей поднялся на платформе.

— Я сяду.

Лида толкнула обратно.

— У вас сердце сорок пять и отёк лёгких.

— Поэтому потеря дешевле.

— Для кого?

— Для группы.

— Вы уже усвоили старую систему.

— Я помогал её писать.

Тая осветила дерево.

— Никто не едет в воду. Срежем ветки, обвяжем ствол тросом, «Клоп» потянет назад и вправо. Дрезина толкнёт медленно.

— Трос может лопнуть, — сказал Кочет.

— Поэтому все за вагоном.

— Я у котла.

— Ты лежишь.

— Без давления не потянет.

Тая посмотрела на Лиду.

— Пять минут стоя, — сказала та. — Потом на пол.

Работали два часа. Дима рубил ветки, Иосиф вязал трос, Оля считала угол. На дрезине отвёрткой отключили датчик ритма, чтобы Николай мог спрыгнуть.

Ствол сдвинулся на первом натяжении, зацепился корнями за край дамбы. Трос зазвенел. Кочет удерживал давление, хотя Лида разрешила ему только пять минут; лицо было белее снега. Под рубашкой снова проступила кровь.

— Хватит! — крикнула Лида.

— Ещё метр!

Дрезина толкнула. Корни сорвались. Сосна ушла вправо, подняла чёрную воду и потянула трос.

Иосиф ударил по быстрому замку. Трос освободился за секунду до того, как край дрезины потащило к воде.

Дерево исчезло.

Вода закрылась льдом и снегом.

Путь был свободен.

Кочет упал возле котла.

Температура — тридцать восемь и два. Пульс — сто двадцать. Край раны разошёлся примерно на два сантиметра. Лида промыла, остановила кровь, рыхло тампонировала и закрыла новой повязкой, оставив отток; вслепую зашивать недавно нагноившуюся рану не стала. Первую дозу антибиотика ввела по выбранной ранее схеме.

— Я предупреждала.

— Путь открыт.

— Если инфекция в груди, на НЗ-3 тебя откроют ещё раз.

— У них хорошие врачи?

Сергей ответил:

— Архив содержит лучших.

— Живые есть?

— Не знаю.

— Тогда пусть лучшие подождут.

Кочет потерял сознание.

Лида укрыла его своим пальто. Сима отдала второе одеяло, не спрашивая Николая. Тот помог закрепить носилки на платформе.

На рассвете снег прекратился.

Впереди показались бетонные столбы, колючая проволока и высокая насыпь. За ней в склоне горы стояли ворота НЗ-3. Не герметичная дверь НЗ-1. Железнодорожный портал высотой с пятиэтажный дом. На створках белая цифра 3 и выцветший герб, у которого птица держала в лапах меч и колос.

Птица пережила страну. Меч заржавел. Колос облупился.

Перед воротами лежали пять тел в серой форме.

Те самые К-носители из вагона три.

Их вынесли из капсул и уложили вдоль пути. На груди номера К-08, К-11, К-22, К-31, К-44. Место К-03 было пустым.

Возле голов стояли таблички:

БИОЛОГИЧЕСКИЙ НОСИТЕЛЬ ИСЧЕРПАН. ПРОФИЛЬ ВОССТАНОВЛЕН/ОЖИДАЕТ ВОССТАНОВЛЕНИЯ.

— Зачем снаружи? — спросила Тая.

— Освободили транспортные капсулы, — ответил Николай.

Лида спрыгнула.

Проверила каждого. Смерть старая, но тела сохранялись искусственно. У К-44 глаза были открыты. Лида закрыла.

— Заберём внутрь.

— Приёмка карантинного состава имеет приоритет, — сказал Николай.

— Для тебя.

Она позвала Диму. Вместе перенесли первое тело на платформу. Потом второе.

Кочет лежал живой, рядом укладывали мёртвых. Места не хватало. Сняли три мешка торфа и оставили под брезентом у ворот.

Сергей смотрел на К-пластины в основаниях черепов.

— Их можно было не везти телами, — сказал он.

— Почему везли?

— Активная пластина подтверждает непрерывность профиля. Без неё архив — копия. С ней — продолжение функции.

— Мёртвый кусок металла делает нового человека законным начальником?

— По проекту.

— Удобно.

— Я уже слышал.

Ворота не открывались.

На панели горело:

КАРАНТИН. ОЖИДАЙТЕ САНИТАРНУЮ ГРУППУ.

Мы ждали сорок минут. Кочет начал дрожать. Отец снова задыхался. Вера прижалась к деревянной двери, закрыв уши. Внутри НЗ-3 двигались люди — сорок семь живых, восстановленные и двести с лишним тел. Но к воротам никто не шёл.

Тая нажала вызов.

— НЗ-3, у нас двое тяжёлых пациентов. Откройте медицинский шлюз.

Женский голос ответил:

— Карантинный протокол требует завершить проверку состава.

— Сколько?

— Три часа сорок минут.

— У нас нет.

— Показатели профиля Сергея Горина допустимы.

— Второй — Кочет. Живой.

Пауза.

— В описи отсутствует.

Кочет открыл глаза.

— Скажи… пусть посмотрят снаружи.

Тая ударила прикладом в панель.

— Добавьте.

— Необходимо подтверждение получателя.

— Кто получатель?

— Начальник Северного управления Александра Веденеева.

— Соедините.

— Занята восстановлением первой очереди.

Тая ударила второй раз. Экран треснул, но продолжил показывать три часа тридцать девять минут.

Оля пошла вдоль ворот и нашла путевой шкаф. Заперт на К-03. Иосиф приложил пластину — отказ. Николай — доступ только к маршруту. Серый ключ видел архив, чёрный — транспорт. Вера не могла сосредоточиться.

Сергей поднялся.

— Моя старая команда может открыть аварийную калитку.

— Какая?

— Нужен терминал.

Панель была разбита, но клавиши работали. Он набрал девять знаков. Система спросила голосовое подтверждение.

— Сергей Михайлович Горин. Архитектор К-контроля. Аварийный доступ «содержимое не совпадает с описью».

Ворота ответили:

ПРОФИЛЬ ГОРИНА АКТИВЕН В ДВУХ ВЕРСИЯХ. УТОЧНИТЕ ПРИОРИТЕТ.

— Текущий биологический носитель.

ПРИОРИТЕТ НИЖЕ АРХИВНОЙ ВЕРСИИ.

— Подтверждаю конфликт. Открыть для независимой проверки.

ПРАВО ПРОВЕРКИ ПРИНАДЛЕЖИТ ПОСЛЕДНЕЙ ВЕРСИИ.

Сергей закрыл глаза.

— Она уже активировала второго.

— В теле? — спросил я.

— Пока в сети. Но он получил приоритет.

Вера сползла с двери.

— Он смотрит.

— На что?

— На тебя.

У меня заболела правая рука.

Зелёные линии поднялись от ногтей к запястью. Прибор Лиды включился сам в сумке.

К-17. ВНЕШНЯЯ СИНХРОНИЗАЦИЯ.

ПЕРЕХОД: 9 ДНЕЙ 2 ЧАСА.

Цифра менялась.

Девять дней один час пятьдесят девять минут.

Отсчёт пошёл не по часам.

По секундам.

— Он ускоряет, — сказала Вера.

Сергей положил ладонь на мою пластину.

Боль ударила до плеча. В голове возник белый коридор, которого я никогда не видел. Мужчина стоял у стекла и держал за руку мальчика двенадцати лет.

Меня.

Только я не помнил этой комнаты.

Сергей отдёрнул руку.

Отсчёт остановился на восьми днях двадцати трёх часах.

— Теперь понимаешь? — спросил он.

— Что?

— Я приехал не спасать тебя.

Он прислонился к воротам, хватая воздух.

— Я приехал раньше второго, чтобы он не занял тебя.

За воротами ударил металл.

Не механизм. Кувалда.

Три удара, пауза, ещё два. В нижней части створки дрогнула небольшая дверь. Кто-то ломал её с внутренней стороны.

Тая ответила прикладом: два удара, пауза, три.

— Это что? — спросил Дима.

— Мы здесь, — сказала она.

— А пять-два?

— Я здесь. Северные посты пользовались до общей связи.

Изнутри ударили один раз.

Засов скрежетнул. Дверь открылась на ширину ладони. В щели появилось женское лицо в защитной маске.

— Карантин, — сказала женщина.

— Двое тяжёлых.

— Я знаю. Система не даёт открыть.

— Вы уже открыли.

— Это сливной проход. Он не в системе.

Женщина сняла маску. Лет тридцать, коротко остриженные волосы, под глазами синяки. На шее прямоугольник пластины, вокруг свежий ожог.

— Анна Рощина?

— Да.

— Вы отправили сообщение?

— С помощью профиля Горина.

Она увидела Сергея у стены.

— Вы вышли из капсулы.

— Меня вынули.

— Я просила не вскрывать до шлюза.

— Вы просили? — спросила Лида.

— Нет. Система. Я не успела изменить.

— Тогда не говорите «я».

Анна приняла поправку.

— Проход узкий. Носилки не пройдут. С той стороны коридор и ручная лебёдка. Сначала врач.

Лида пролезла боком. За ней я с Кочетом на самодельной петле из брезента. Кочет пришёл в себя, потребовал идти ногами. Получил от Лиды обещание ударить обезболивающим флаконом.

Сергей прошёл сам. На середине двери застрял плечом. Тело изготовили по довоенному размеру мужчины, сливной проход — по размеру техника без зимней одежды. Пришлось снять куртку и проталкивать.

Вера отказалась входить.

— Там громко.

Тая осталась с ней снаружи. Оля, Мария, Дима, Сима, Иосиф и Николай тоже ждали. Анна сказала, что откроет главные ворота из машинного помещения, если успеет раньше блокировки.

— А если нет? — спросила Сима.

— Тогда сломаем второй слив.

— Здесь есть второй?

— Нет. Поэтому надо успеть.

Внутри пахло маслом, хлоркой и капустой. Коридор шёл под воротами; Анна толкала тележку с Кочетом, Сергей держался за трубу.

— Сколько живых? — спросил я.

— Сорок семь до запуска. Теперь пятьдесят.

Система считала восстановленных живыми только после адаптации. Анна проверяла пульс до и после и не понимала, где машина провела границу.

— Машина не обязана, — сказала Лида. — Мы проводим.

— Почему сорок семь обслуживали объект на двенадцать тысяч профилей?

— Мы не знали. По штату восемьдесят четыре на смене. Остальных считали должностями в резерве. В посёлке наверху сто девяносто три жителя, на объект допускают сорок семь.

Вера слышала только тех, кто касался сети. Мир снова оказался больше её числа. Это успокаивало и пугало одинаково.

— Посёлок знает про восстановление?

— Слышал свет и поезд. Утром Веденеева передала приказ явиться на перерегистрацию. Никто не пришёл.

— Хороший посёлок.

— Они прислали старосту спросить, кто такая Веденеева. Система задержала его как временно исполняющего обязанности коменданта.

— Где?

— В комнате ожидания.

— Давно?

— Семь часов.

— Это камера?

— Раньше была столовая для водителей.

— Теперь?

— Дверь не открывается.

Мы дошли до развилки. Слева медицинский сектор, справа машинный зал. На полу белая линия. Сергей остановился.

— Не наступайте.

— Почему?

— Контур идентификации.

Анна уже стояла за линией.

— Меня пропускает.

— Вы действующий персонал. Нас поставит на учёт.

— Вы уже в описи.

— Я — да. Илью привяжет к архивному профилю.

Лида посмотрела на Кочета.

— Нам нужен медсектор.

— Можно снять датчик? — спросил я.

Анна показала щель под стеной. Контур шёл в бетон, отдельного шкафа не было.

— Обойти через вентиляцию, — сказал Сергей.

— С Кочетом?

— Нет.

Кочет приподнялся на тележке.

— Оставьте. Я линий не боюсь.

— У тебя сепсис начнётся, — сказала Лида.

— Он не умеет читать.

— Сепсис?

— Тоже.