Мёртвый резерв. Цикл Неприкосновенный запас - НЗ

К полудню мы дошли до моста через Чёрную Речку.

Моста не было.

Опоры стояли. Ферма лежала в воде ниже по течению, согнутая посередине. Рельсы обрывались над оврагом и продолжались на другом берегу через двадцать два метра.

Оля остановилась заранее.

Кочет посмотрел вниз.

— Перепрыгнем.

— Сначала ты, — сказала Лида.

— Я раненый.

— Уже вспомнил.

На карте Оли мост числился исправным. В журнале вагона три стояло прохождение шесть суток назад.

— Как локомотив прошёл? — спросила Тая.

Оля осмотрела рельсы у обрыва. Срезы старые, ржавые. Ферма лежала не первую зиму.

— Не здесь.

— Другой путь?

— На карте нет.

Вера сошла и пошла вдоль насыпи к лесу. Через пятьдесят шагов остановилась, ударила каблуком по земле. Под слоем хвои звякнул металл.

Мы расчистили.

В землю уходила узкая колея. Военный съезд, замаскированный дёрном и молодыми соснами. Стрелочный перевод находился под насыпью, целиком закрытый бетонной плитой.

На плите:

РЕЗЕРВНЫЙ ОБХОД. ОТКРЫВАТЬ ПО КОДУ МАРШРУТА.

— Вагон три получил код, — сказала Оля.

— У нас есть маршрут, — ответил я.

Серый ключ не подошёл. Чёрный дал отказ:

НЕДОСТАТОЧНО ПОЛНОМОЧИЙ.

Вера приложила ладонь.

Плита отозвалась гулом. Под землёй задвигались давно не смазанные тяги. Потом остановились.

ТРЕБУЕТСЯ К-03.

— Она открыла путь вагону, — сказала Мария.

— До восстановления, — возразила Тая.

— Её пластина была активна в мёртвом теле.

— Значит, путь считает подпись, а не жизнь.

Кочет сел возле механизма и снял крышку ручного привода.

— Хорошая новость: сломать можно.

— Плохая? — спросил Дима.

— Уже сломано.

Внутри редуктор заржавел. Главная шестерня — бронзовая, сто двадцать миллиметров, семнадцать зубьев. Три зуба срезаны.

Мотина шестерня имела семнадцать.

Я посмотрел на запасной ящик.

Кочет тоже.

— Не говори ему, — сказал он.

— Почему?

— Станет невыносимым.

Шестерня подходила по диаметру. Вал был тоньше на четыре миллиметра, посадка другая. Мотя знал. Поэтому сунул в ящик медные полоски для втулки и напильник.

На полоске процарапал:

Я ТОЛЬКО ПОСМОТРЕЛ.

Кочет выругался.

Не на Мотю. На устройство мира, в котором Мотя оказался прав.

Работа заняла четыре часа.

Оля снимала остаток старой шестерни, Кочет лежал рядом и подсказывал, пока Лида не велела ему молчать ради дыхания. Тая с Димой расчищали замаскированную колею. Мария искала схему в пустом путевом ящике. Лида помогала Оле удерживать тяжёлые детали. Я подгонял втулку.

Вера сидела на плите и держала связь с механизмом. Иногда говорила:

— Левее.

Или:

— Не сейчас.

Откуда знала, не объясняла.

К вечеру редуктор повернулся. Под насыпью грохнуло. Дёрн треснул длинной линией, часть основного пути опустилась, из леса вышли две ржавые стрелы. Резервная колея огибала овраг по северному склону.

На плите появился новый текст:

НЕСАНКЦИОНИРОВАННОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО.

Оля добавила в журнал:

САНКЦИЯ: ВОСЕМЬ ЖИВЫХ ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ И НЕОБХОДИМОСТЬ ПРОЕХАТЬ.

— Машина не поймёт, — сказал Кочет.

— Ты тоже не понял.

— Но прочитал.

Мы двинулись по обходу в сумерках.

Уклон оказался крутым. Уголь уходил быстрее. На одном повороте колёса забуксовали по мокрой хвое. Пришлось всем, кроме Оли и Кочета, идти рядом и подсыпать песок. Вагон полз, пар оседал на ветках. Лес пах грибами, горячим железом и осенью.

После Цветения природа не стала злой.

Она вообще не заметила смену правительства.

На вершине подъёма мы остановились ночевать. До Крапивного оставалось двадцать километров. Можно было дойти к полуночи, но Кочет побледнел, котлу требовалась очистка, а людям — еда.

Тая выставила дежурства. Первое взяла сама. Второе — я с Верой. Третье Оля с Марией. Кочету выдали всю ночь на сон, что он воспринял как оскорбление. Лида добавила порошок в чай. Через пятнадцать минут оскорбление захрапело.

Дима сварил свёклу с крупой. Назвал борщом. Никто не спорил: человек с ножом имеет право на терминологию.

Мария ела возле пустого ящика.

— Она опять зовёт? — спросил я.

— Кто?

— Копия.

— Вера сказала один раз.

— Ты с тех пор пишешь на каждой странице своё имя.

Мария закрыла тетрадь.

— Когда память исчезает, остаётся не пустота. Остаются выводы без причин. Я знаю, что не люблю сладкое. Не помню, когда попробовала. Боюсь закрытых лифтов. Не помню почему. Знаю, что однажды предала людей ради запуска НЗ-1. Помню событие кусками. Копия могла быть сделана раньше.

— Тогда не знает о предательстве.

— Или позже. Тогда знает больше меня.

— Это не делает её тобой.

— Тебе легко говорить. Твой отец прислал инструкцию не верить ему.

— Очень отечески.

— Если моя копия скажет, что она настоящая, а я повреждённая, кто решит?

— Ты.

— Удобно.

— Нет. Остальные решения хуже.

Она посмотрела на Веру. Та сидела у края костра и грела единственную перчатку.

— А если копия лучше помнит людей, которых я обидела?

— Пусть отвечает за свою память. Ты — за поступки.

— Поступки тоже были её.

— До даты записи.

— А долги?

— Долги любят наследников.

— Затвор потребует?

— Рада потребует с обеих. Ей всё равно, кто оригинал.

Мария впервые за день улыбнулась.

— Это утешает.

Ночью температура опустилась ниже нуля. Иней лёг на борт. Я проснулся до своего дежурства от боли в правой руке.

Пальцы свело. Под ногтями проступили зелёные линии. Я разжал кулак другой рукой.

Лида спала в двух шагах. Можно было разбудить.

Я не стал.

Человек с четырнадцатью днями устойчивости имеет право на несколько минут частной неисправности. Иначе срок считается коллективным.

Вера открыла глаза.

— Болит?

— Нет.

— Врёшь.

— Тихо. Лида услышит.

— Она спит.

— Врачи не спят. Ждут, когда пациент признается.

Вера придвинулась. Взяла мою руку через свою перчатку.

Кольцо отца застряло на опухшем мизинце.

— Снять надо, — сказала она.

— Потом.

— Ткань растёт вокруг металла.

— Доедем до Крапивного.

— Ты говоришь как Кочет.

— Это уже симптом.

Она медленно стянула кольцо. Кожа под ним была красной. Зелёная линия остановилась у борозды, будто металл мешал.

— Золото не проводит команду? — спросила Вера.

— Проводит электричество.

— Не эту.

Она надела кольцо себе на большой палец. Ей подошло.

— Вернёшь.

— Если вспомню.

— Не смешно.

— Я не шутила.

Вера поднесла мою руку к огню. Линии побледнели.

— Север тянет тебя, — сказала она. — Не потому, что ты сын.

— К-17.

— Потому что ты совместим с одним из профилей Сергея.

— С каким?

— Оба считают, что с ними.

— Приятная семья.

— Один боится, что тебя загрузят. Второй хочет.

Я посмотрел на спящих.

— Ты можешь отличить их?

— Семьдесят четыре процента говорит медленно. У него нет части слов. Другой молчит командами.

— Какой прислал сообщение?

— Первый.

— Откуда знаешь?

— Он сомневается после каждой фразы.

— Похож на отца меньше.

— Может, сомнение было в утраченных двадцати шести процентах.

Дежурство Таи закончилось. Она подошла, увидела мою руку и кольцо у Веры.

— Лиду будить?

— Нет.

— Тогда утром скажешь сам.

— Это приказ?

— Условие, при котором я сейчас её не бужу.

— Вы все заразились Радой.

— Она не скрывает симптомы.

Тая легла возле вагона, винтовку положила под руку.

Мы с Верой заняли край насыпи.

Внизу чернела река. На другом берегу лежала ферма моста. Луна отражалась в её мокром металле. Довоенные инженеры строили на сто лет. Война, вода и люди сократили срок до сорока.

— Ты хочешь увидеть прежнюю себя? — спросил я.

— Нет.

— Быстро.

— Ты научил.

— Правда догонит.

— Уже.

Она сняла кольцо и положила мне в ладонь.

— Хочу спросить, что она помнит. Не видеть.

— Разница?

— Если увижу, начну сравнивать лицо.

— У неё другое тело.

— Тем хуже. Буду искать себя там, где меня никогда не было.

На севере мигнул белый огонь.

Не сигнал. Далеко, за лесом. Один раз, потом второй.

Вера выпрямилась.

— Что?

— Сообщение идёт.

Путевой аппарат в вагоне застучал. Оля проснулась сразу, Мария — через секунду. Кочет продолжал храпеть; порошок Лиды уважал только дозировку.

Лента выдала не текст.

Голос.

Старый динамик треснул. Мужчина сказал:

— Илья, остановись в Створе. Не открывай северный шлюз до проверки крови.

Пауза.

— И сними кольцо. Отёк пережмёт палец.

Связь оборвалась.

Я держал кольцо в левой ладони.

— Он видит? — спросила Оля.

— Нет камеры, — сказал я.

Вера смотрела на мою правую руку.

— Он чувствует через К-17.

Мария поднесла ленту к свету, будто голос мог оставить почерк.

— Это был Сергей?

— Первый, — сказала Вера.

— Тот, которому не верить?

— Он сам попросил.

— Удобно.

Я разбудил Лиду.

Она осмотрела руку, выслушала про линии и кольцо. Не ругалась. В медицинском смысле это хуже.

— Симбионт активируется по внешнему сигналу, — сказала она. — До Створа дойдём. Дальше без анализа не поедешь.

— А если анализа нет?

— Найдём.

— В посёлке путейцев?

— Тогда сделаем из того, что есть.

— Так лаборатории не работают.

— После НЗ-1 работают.

Она записала время приступа: 02:17.

Рядом — симптом, длительность, внешний сигнал.

— Остаток пересчитаешь? — спросил я.

— Нет.

— Почему?

— Потому что пока не знаю, что считать. Машина дала тебе четырнадцать дней устойчивости в изолированном контуре. Север уже изменил условие.

— Лучше или хуже?

— Если бы знала, не ехала бы проверять.

До утра никто больше не спал.

Кочет спал за всех.

Крапивно встретило нас закрытым семафором и запахом гнилой рыбы.

Автономную батарею нулевой партии после регенерации фильтра подключили к лечебнице. Она поддерживала центрифугу, холодильник с инсулином и насос для женщины с отёком лёгких. Местный генератор теперь тянул водоочистку и не справлялся ещё и с насосами садка, поэтому вода с рыбой перестала обновляться.

На платформе женщины чистили то, что ещё не пахло окончательно.

Рада по радио просила вернуть батарею сегодня. Крапивно ответило, что вернёт через четыре дня. Потом ещё через четыре. Теперь староста Фёдор встретил нас с актом временного пользования и двумя копчёными лещами.

— Это проценты, — сказал он.

— Батарея не наша, — ответил я.

— Затвора.

— Тем более не мне проценты.

— Тогда лещи обратно?

Дима забрал оба.

— Получатель установлен.

Фёдор расписался в путевом журнале за проход. Оля проверила северный блок. Крапивно держало стрелку вручную: после разделения ключи менялись каждый день, и автоматика перестала понимать, кто здесь главный. Люди решили не объяснять.

Лида отвела меня в лечебницу.

В бывшей конторе плотины стояли четыре койки и автономная батарея. Она питала центрифугу НЗ-1, холодильник с инсулином и насос для женщины с отёком лёгких. Заряд — шестьдесят один процент.

— Вернуть сегодня нельзя, — сказала Лида.

— Знаю.

— Ты не совет.

— Поэтому могу знать без решения.

Местный фельдшер Пётр взял у меня кровь последней запечатанной одноразовой иглой. Пустую упаковку положил в журнал расхода: новых осталось три.

Пробирку поставили в центрифугу.

Крышка не закрывалась.

— Мотя был? — спросил я.

— Почему сразу Мотя?

На защёлке стояла новая пружина из проволоки и процарапанная стрелка.

— Потому.

Пётр прижал крышку кирпичом. Центрифуга загудела. Кирпич дрожал, но держал. В довоенной лаборатории такое назвали бы нарушением техники безопасности. В Крапивно кирпич имел стаж и не получал жалоб.

Пока кровь разделялась, Лида осмотрела четырёх больных, оставила два пакета солевого раствора и забрала расписку.

Кровь разделилась на плазму и тёмный осадок. Пётр добавил реактив к трём каплям. Срок хранения закончился пять лет назад. Контрольная проба тоже отставала, поэтому численные секунды ничего не доказывали; тест годился лишь как предварительный признак и только рядом с прежним образцом, прогнанным в тех же условиях.

Первая капля позеленела раньше контрольной.

Вторая — ещё быстрее.

Третья осталась прозрачной.

— Что проверяем? — спросила Оля.

Она пришла с путевого поста. Лида ответила:

— Активность в плазме, клеточной фракции и вне стандартного маркера.

— По-русски?

— Симбионт выходит в кровь быстрее, но часть клеток перестала отвечать на старый тест.

— Это плохо?

— Это другое.

— Врачи любят ваш язык.

— Сроковщики тоже, — сказал я.

Лида поставила рядом сохранённый образец из НЗ-1 и прогнала его тем же просроченным реактивом. Оба старых маркера сработали позже нынешних, третий дал слабый цвет.

— Предварительно северный сигнал ускоряет одну линию и подавляет другую, — сказала она. — Тело не разрушается равномерно. Оно перестраивается. Но подтверждать придётся исправным анализатором.

— Под что?

— Под совместимость.

— С Сергеем?

— Возможно.

Пётр слушал, вытирая одну и ту же стеклянную палочку.

— Если доехать, там вылечат?

— Возможно, — повторила Лида.

— А если не доехать?

— Возможно, не придётся лечить.

— Это шутка?

— Нет.

Он перестал вытирать палочку.

Я спросил:

— Новый срок?

Лида посмотрела на часы.

— Если изменение продолжится с такой скоростью, тяжёлый переход через девять-одиннадцать дней.

— Было четырнадцать.

— Условия изменились.

— Запиши десять.

— Диапазон.

— В журнале диапазон используют как обещание верхней границы.

— Тогда запишу девять.

Она записала:

К-17. ПРОГНОЗ УСТОЙЧИВОСТИ ПРИ ТЕКУЩЕЙ ВНЕШНЕЙ СИНХРОНИЗАЦИИ: НЕ МЕНЕЕ 9 СУТОК. ВЕРХНЯЯ ГРАНИЦА НЕ УСТАНОВЛЕНА.

— Так честнее, — сказала она.

— Так страшнее.

— Иногда совпадает.

Кочет ждал у входа, сидя на ступеньке и придерживая карабин. Лида загнала его внутрь.

Температура была тридцать семь и шесть. Шов покраснел. До Створа оставалось двести километров.

— Дальше не едешь, — сказала она.

— Мы договаривались до Створа.

— При снижении температуры. Сейчас у тебя нагноение после снятия дренажа.

Кочет сел на койку.

— На НЗ-3 мёртвые охранники ходят. Кто проверит оружие?

— Тая.

— Она проверит людей.

— Именно.

— А если нужно будет стрелять?

Тая стояла в коридоре.

— Тогда я выстрелю.

— А если два раза?

— Второй тоже.

— Жадная.

Лида разрезала шов по краю. Под кожей скопился гной. Небольшой карман, пока без глубокой инфекции. Очистила, промыла, оставила открытым.

Кочет молчал до конца. Потом снова потребовал взять его до Створа.

Он посмотрел на меня.

Я вспомнил, как сам недавно отказался остаться пациентом, и промолчал.

— Только лёжа до Створа, — решила Лида. — Не дежуришь, не таскаешь, к рычагам и оружию не садишься. Повязку проверяю на каждой остановке. Если температура дойдёт до тридцати восьми или ухудшится дыхание — возвращаем в Крапивно на первой попутной дрезине. Дальше Створа без повторного решения не едешь.

— Я свидетель, — сказал я. — Не врач.

Вышли из Крапивного после полудня.

Батарея осталась. В журнале Оля записала:

АВТОНОМНЫЙ ИСТОЧНИК НУЛЕВОЙ ПАРТИИ — ВРЕМЕННОЕ ПОЛЬЗОВАНИЕ ПРОДЛЕНО БЕЗ СОГЛАСИЯ ЗАТВОРА ПО МЕДИЦИНСКОЙ НЕОБХОДИМОСТИ. ОТВЕТСТВЕННЫЕ: ЛИДА СОМОВА, ИЛЬЯ ГОРИН, СОВЕТ КРАПИВНО.

Я расписался.

Кочет поставил рядом крестик.

— Ты не ответственный, — сказала Оля.

— Свидетель.

— Подпись не похожа.

— Рука болит.

— У тебя болит грудь.

— Всё связано.

За Крапивно путь вошёл в заболоченную низину. Рельсы лежали на каменной насыпи. Вода справа и слева, камыш выше человека, редкие берёзы с белыми мёртвыми верхушками. Цветение здесь проявилось не цветами. На воде плавала тонкая синяя плёнка. Если задеть шестом, собиралась в нити и тянулась за деревом.

Кочет предупреждал не касаться голой рукой. Однажды он касался. Теперь говорил как специалист.

На сорок восьмом километре увидели первый провод.

Он был натянут поперёк пути на уровне колёс. Тонкая стальная струна, привязанная к двум гранатам в камыше.

Оля заметила блеск и успела остановить. До провода осталось полметра.

Тая сняла растяжку. Гранаты довоенные, корпуса ржавые, запалы новые. На одной бумажная бирка:

ЗАЩИТА СЕВЕРНОГО МАРШРУТА. НЕ НАРУШАТЬ.

— От кого защита? — спросил Дима.

— От нас, — ответила Тая.

— Но маршрут сам нас пропустил.

— Значит, не все согласны с маршрутом.

В камыше нашлись следы троих. Сапоги разные. Один человек хромал. Ушли на восток утром.

— Местные? — спросила Оля.

— Или работники НЗ-3, — сказала Мария.

— Бирка напечатана недавно, — заметил я.

Бумага сухая, чернила не поплыли. Печать матричная, как на сообщении, но без красной полосы.

Вера не смотрела на следы. Повернулась к западу.

— Они рядом.

Тая подняла винтовку.

— Сколько?

— Трое. Один боится. Один сердится. Третий… пустой.

— Пустой как носитель?

— Нет. Я его не слышу.

Из камыша ударил выстрел.

Пуля попала в паровой колпак. Железо звякнуло. Пар пошёл белой струёй.

Оля упала за борт. Тая выстрелила из винтовки, выданной Затвором, не по человеку — в воду перед камышом. Синяя плёнка взлетела фонтаном. В экспедиционном боезапасе осталось сорок шесть винтовочных патронов; два её старых патрона лежали отдельно.

— Не стрелять! — крикнула она. — Назовитесь!

Ответили двумя выстрелами. Один ушёл выше, второй пробил мешок угля.

Кочет потянулся к карабину.

Лида прижала его к полу.

— Договор.

— В нас стреляют!

— Тая ещё жива.

— Это довод?

— Да.

Я перекрыл пар и сполз под платформу. Дыра в колпаке небольшая, но давление падало. Если котёл остановится в низине, нас можно расстреливать до ужина.

Тая сместилась к переднему борту.

— Последний раз! Кто вы?

Из камыша крикнули:

— Не идите в Створ!

— Почему?

— Там мёртвые говорят!

— Мы знаем.

Пауза.

— Тогда вы с ними!

— Они нас тоже не любят.

Тая положила винтовку на землю и подняла руки.

— Выхожу.

— Стой, — сказал я.

Она уже спрыгнула с насыпи. Вода по колено. Синяя плёнка обвила сапоги.

— Оружие на земле, — крикнула Тая. — У нас врач. Раненый. И пар уходит.

— У нас тоже раненый!

— Тогда перестаньте делать новых.

Первым вышел мальчишка лет шестнадцати. Винтовка у плеча, палец на спуске. За ним женщина в камуфляжной накидке. Третий остался в камыше.

Женщина хромала. На бедре повязка из мешковины.

— Откуда? — спросила она.

— Затвор.

— Врёшь. Затвор далеко.

— Поэтому у нас вагон.

— Север его забрал.

— Пока нет.

Женщина увидела Веру.

— Глаза.

Мальчишка перевёл ствол.

Тая шагнула между ними.

— Опусти.

— Она из мёртвых.

— Я не умерла, — сказала Вера.

— Они тоже так говорят.

Третий человек вышел позже. Мужчина лет пятидесяти в железнодорожной куртке. Шёл ровно. Без оружия. Лицо спокойное, глаза смотрели не на нас, а на путевой аппарат.

Вера отступила.

— Его нет.

— Перед тобой стоит, — сказал я.

— В сети нет.

Мужчина приложил ладонь к груди.

— Путевой мастер Иосиф Бражников. Створ. Функциональный статус прекращён.

— Прекращён? — спросила Оля.

— Смерть подтверждена.

Мальчишка ткнул стволом ему в спину.

— Покажи.

Иосиф повернул голову.

За правым ухом проходил свежий шов. Кожа молодая, гладкая. Лицо было старше тела только выражением.

— Он пришёл вчера, — сказала женщина. — Сказал, что умер пять лет назад. Знал наши имена. Знал путь. Потом открыл северный сигнал, и радио заговорило голосами.

— Я не открывал передачу, — сказал Иосиф. — Только блок.

— Из-за тебя они зовут людей!

— Передача началась раньше моего прибытия.

— Откуда прибыл? — спросила Тая.

— НЗ-3.

— Пешком?

— Дрезина до закрытого километра. Дальше пешком.

— Зачем?

— Обеспечить маршрут состава с К-носителями.

Он посмотрел на нас.

— Состав прибыл.

— Откуда знаешь?

— Я должен был знать.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Женщина качнулась. Кровь пропитала повязку. Лида поднялась.

— Дайте осмотреть.

— Сначала скажите, кто вы.

— Врач.

— Живая?

— Пока вы спрашиваете, меньше.

Мальчишка опустил винтовку.

Лида подошла. Рана пулевая, навылет, кость цела. Кровь шла из мышцы. Она заменила повязку, дала обезболивающее. Женщину звали Сима Власова. Мальчишка — Петька, её племянник.

Иосиф стоял отдельно.

— Тебя они взяли в плен? — спросил я.

— Я попросил сопровождение.

Сима засмеялась и поморщилась от боли.

— Он пришёл к нам без еды, в одной форме. Назвал пароль моего мужа. Муж умер прошлой зимой. Потом радио сказало голосом мужа: «Сима, открой северный путь». Я разбила аппарат. Этот даже не сопротивлялся.

— Пароль мог знать Иосиф?

— Они вместе работали.

— До его смерти?

— До обеих смертей.

Иосиф уточнил:

— Моя смерть была раньше.

— Спасибо, — сказала Сима. — Очень важно.

Тая подняла свою винтовку, разрядила и повесила за спину.

— Кто поставил растяжку?

— Мы.

— Зачем стрелять после остановки?

Петька покраснел.

— Думали, вы с НЗ-3.

— Мы туда едем.

— Тогда с ними.

— Ты идёшь к бане — не становишься водой.

— Чего?

— Неважно.

Дима осмотрел пробитый колпак.

— Залатать можно. Нужна медь.

Иосиф сказал:

— На восьмидесятом километре путевая будка. В шкафу ремонтные пластины.

— Откуда знаешь?

— Положил туда девять лет назад.

— Не украли?

— Не знаю.

Кочет посмотрел на меня.

— Проверим покойника?

— Сначала спросим кровь.

Лида взяла у Иосифа пробу.

Он позволил без вопроса. Игла вошла в молодую кожу. Кровь тёмная, нормальная. Пульс — пятьдесят восемь. Температура — тридцать шесть и два. На груди под курткой — бледный номер:

Н-04.

— Носитель, — сказала Мария.

— Да.

— Что было до загрузки?

Иосиф посмотрел на неё.

— До какого момента?

— До того, как ты стал Иосифом.

Он открыл рот.

Закрыл.

Левая рука поднялась к горлу.

— Белый свет, — сказал он. — Голос Анны. Холодная вода. Стена.

Вера шагнула ближе.

— Что на стене?

— Линия.

— Какая?

— Дверь.

— Кто нарисовал?

Иосиф долго молчал.

— Я.

Потом лицо изменилось. Не стало другим. Просто старая привычка легла поверх молодой мышцы.

— Нет, — сказал он. — Иосиф не рисовал.

Сима перестала сердиться на секунду.

— Кто тогда?

— Носитель.

— Это ты.

— Мне выдали имя Иосиф Бражников.

— А до имени?

— Фоновая активность не учитывается.

Он произнёс точно, как документ.

Лида убрала пробирку.

— Учитывается.

— В медицинском протоколе?

— Теперь да.

— У вас нет полномочий НЗ-3.

— У меня есть пациент передо мной.

Иосиф посмотрел на её сумку, руки, лицо.

— Вы Лидия Сомова.

Оля замерла у вагона.

— Откуда знаешь? — спросила Лида.

— Архивный профиль тридцать восемь процентов. Медицинская функция.

— Я не архив.

— Вижу.

— Что ещё видишь?

— Несовпадение возраста. Шрам отсутствует в профиле. Реакции после даты копирования неизвестны.

— Дата?

— Семнадцатое февраля две тысячи семьдесят седьмого.

Лида побледнела.

Оля спросила:

— Мой профиль там есть?

— Ольга Сомова. Двадцать два процента. Диспетчерская функция. Дата — третье ноября две тысячи семьдесят шестого.

— Я была там?

— Вы проходили синхронизацию НЗ-1.

— Мне было сколько?

— Пятнадцать.

Оля отвернулась.

Лида сделала шаг к ней, остановилась. Руки остались вдоль тела.

— Это не ты, — сказала она.

— Знаю.

— Не обязана смотреть.

— Знаю.