Мёртвый резерв. Цикл Неприкосновенный запас - НЗ

Оля говорила коротко, как человек, который держит стрелку под грузовым составом.

Тая спросила Иосифа:

— Почему НЗ-3 отправил тебя?

— Проверить маршрут и собрать персонал Створа.

— Живых?

— Подходящих.

— Для чего?

— Обслуживание первой очереди восстановления.

— Добровольно?

Он задумался.

— Требуется согласие местного ответственного.

— Людей?

— Ответственного.

— Это не одно.

— По протоколу достаточно.

Сима подняла винтовку с земли.

— Поэтому мы его связали.

— Вы не связали, — сказал Кочет.

На запястьях Иосифа не было верёвки.

— Снял по дороге, — ответила Сима. — Потом сам шёл.

— Мог уйти?

— Мог, — сказал Иосиф.

— Почему не ушёл?

Он посмотрел на свои руки.

— Я не знаю, куда возвращаться.

Северный сигнал позади нас вспыхнул белым.

Иосиф поднял голову.

В путевом аппарате щёлкнуло реле.

— К-03 вызывает, — сказал он.

— Откуда знаешь?

— Тело знает.

— А ты?

— Я боюсь.

Это были первые его слова, которых не могла выдать инструкция.

Тая спросила:

— Чего?

— Что отвечу.

Путевой аппарат повторил вызов.

Иосиф не двигался.

Третьего сигнала система ждать не стала. Динамик включился сам.

Женский голос был низким, спокойным. Не машинным. Машина не делает паузы там, где человек выбирает обращение.

— Путевой мастер Бражников. Доложите состояние маршрута.

Иосиф выпрямился.

— Обход Чёрной Речки открыт. Блок сорок восемь занят составом Затвора. Повреждён паровой колпак. На пути местная группа.

— К-носители подтверждены?

Он посмотрел на нас.

— К-17, К-49 и К-28.

— Передайте К-17.

Я не подошёл к аппарату.

— Слышу.

— Илья Сергеевич Горин?

— Иногда.

— Александра Веденеева. К-03. Начальник Северного управления непрерывности.

— Вы умерли.

— Подтверждаю.

Она сказала это без вызова, стыда или гордости. Как номер кабинета.

— Тогда начальник умер вместе с вами.

— Юридический статус восстановлен системой.

— Система не присутствовала на похоронах.

— Вы присутствовали на моих?

— Нет.

— Значит, у нас одинаковое количество личных доказательств.

Голос мне не понравился.

Не потому, что принадлежал покойнице. Потому что умел отвечать.

— Сергей Горин восстановлен? — спросил я.

— Профиль семьдесят четыре процента получил носитель. Адаптация не завершена.

— Он согласился?

— Профиль не обладает правом согласия до биологического восстановления.

— А носитель?

Пауза стала длиннее.

— Носитель подготовлен для загрузки.

— Я спросил не это.

— Вопрос использует категорию, которой нет в протоколе.

— Добавьте.

— После приёмки ваших ключей возможно изменение локальных правил.

— Очень щедро.

— Ваше состояние ухудшается. НЗ-3 располагает картой стабилизации К-17.

Лида посмотрела на аппарат.

— На каких данных?

— Представьтесь.

— Лида Сомова. Живая версия.

— Архив содержит ваш профиль.

— Я спрашивала про Илью.

— Два профиля Сергея Горина, матрица самого К-17 и рабочая карта К-49. Совместная синхронизация восстановит недостающие связи.

— Цена?

— Риск потери биографической целостности — двадцать шесть процентов.

— Чьей?

— Совокупной.

— Чьей конкретно?

— Распределение определяется совместимостью.

Лида выругалась один раз. Тихо и очень медицински.

Веденеева продолжила:

— До НЗ-3 сто девяносто четыре километра от Створа. Ваш ресурс достаточен при движении без задержек. Путевого мастера освободить. Местной группе разоружиться. Северный маршрут не минировать.

Сима взяла микрофон.

— Это Александра Константиновна?

— Представьтесь.

— Сима Власова. Створ. Связистка.

— Ваша квалификация требуется НЗ-3. Прибудьте с составом.

— Мужа вы вернёте?

— Николай Власов. Профиль шестьдесят два процента. Очередь восстановления — сто восемьдесят семь.

Сима прижала микрофон к губам.

— По радио он сказал, что уже ждёт.

— Использовался архивный речевой модуль для персонального уведомления.

— То есть вы соврали его голосом.

— Передана достоверная информация о наличии профиля.

— Он сказал: «Я жду».

— Профиль ожидает восстановления.

Сима бросила микрофон. Он ударился о борт и повис на проводе.

— До встречи, — сказала Веденеева.

Связь отключилась.

Иосиф медленно сел на шпалу.

— Вы доложили, — сказала Тая. — Что изменилось?

— Приказ вернуться.

— Выполнишь?

— Не знаю.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— У тебя появился ответ не из инструкции.

Сима потребовала оставить Иосифа ей. Иосиф попросил ехать с нами. Петька хотел застрелить аппарат. Дима хотел залатать колпак. Из четырёх задач только последняя имела медную пластину.

Мы добрались до путевой будки на остаточном давлении. Пластины лежали в шкафу за листом «САНИТАРНЫЙ ИНВЕНТАРЬ». Швабры оставались государственной собственностью.

Дима вырезал заплату. Я залудил края. Иосиф держал горелку; его руки работали быстрее молодого тела. Коснувшись горячей меди, он не отдёрнул пальцы.

Лида убрала его руку.

— Больно?

— Сигнал есть.

— Я спросила, больно ли.

— Иосиф терпел.

— А ты?

Он посмотрел на белый пузырь ожога.

— Мне больно.

— Тогда отдёргивай.

— Это снижает качество работы.

— Зато повышает срок руки.

Иосиф отступил от горелки.

Сима наблюдала из двери. Её рану Лида обработала, ходить разрешила только с палкой. Петька хотел вернуться в Створ через болото. Тая объяснила, что с простреленным угольным мешком мы всё равно идём туда, и предложила платформу.

— Я не поеду с мёртвым, — сказал он.

— Тогда иди рядом.

Он ехал на заднем борту, в двух метрах от Иосифа. Так страх считался пешим.

До Створа добирались сутки.

Северный маршрут больше не скрывал обходы. Белые огни загорались перед каждой стрелкой. Иосиф называл повороты до карты. Иногда ошибался: за девять лет вырубили лес, разобрали водонапорную башню, поставили кладбище на месте запасного тупика.

У кладбища он попросил остановить.

— Зачем?

— Моя могила.

Сима показала третий ряд.

Небольшой металлический знак:

ИОСИФ АНДРЕЕВИЧ БРАЖНИКОВ. 2031–2081. ПУТЬ ДЕРЖАЛ ДО КОНЦА.

Иосиф прочёл.

— Неверно.

— Что? — спросил Петька.

— Родился в тридцатом.

— На табличке тридцать первый.

— Мать прибавила год, чтобы позже призвали.

— Откуда знаешь?

— Помню.

Он стоял у собственной могилы в теле, родившемся после смерти. Земля под знаком просела. Из неё росла крапива.

— Там действительно ты? — спросил я.

— Тело.

— Проверял?

— Я хоронила, — сказала Сима. — Его нашли у водозабора после зимы. Лицо целое.

Иосиф коснулся своего лица.

— Это не моё.

— Уже твоё, — сказала Лида.

— По выдаче.

— По боли.

Он сорвал крапиву с таблички и обжёг пальцы второй руки.

На этот раз отдёрнул.

Створ начинался за кладбищем. Двадцать домов вдоль станции, мастерские, водокачка и высокая мачта связи. На мачте висели семь громкоговорителей. Они были направлены не на площадь — в разные стороны, к домам.

Из каждого говорил свой голос.

Женщина напоминала закрыть погреб. Ребёнок звал маму. Мужчина обещал Симе, что ждёт на севере.

Одни голоса повторялись. Другие отвечали.

Люди Створа закрыли ставни. На площади горел разбитый радиоприёмник. Возле него лежали ещё два, расколотые топором. Передачу это не остановило: мачта получала сигнал через рельсы.

Когда наш вагон вошёл на станцию, все семь голосов замолчали.

Потом сказали вместе:

— К-носители прибыли.

Кочет снял карабин с предохранителя.

— Ненавижу хор.

Иосиф подошёл к путевому шкафу.

— Не открывай, — сказала Сима.

— Состав должен пройти.

— Это наш путь.

— Был моим участком.

— Ты умер.

— Знаю.

— Тогда не командуй.

Его рука остановилась у замка.

— Хорошо.

Одно слово.

Сима не ожидала. Девять лет назад путевой мастер Бражников не спрашивал разрешения у связистки. Человек перед ней имел его привычки, возраст в голове и чужую руку.

— Пусть Оля откроет, — сказала Сима.

Оля приложила диспетчерский жетон. Шкаф запросил местного ответственного.

Сима подтвердила.

Стрелка осталась закрытой.

ТРЕБУЕТСЯ ПОДТВЕРЖДЕНИЕ ИОСИФА БРАЖНИКОВА.

— Вот, — сказал Иосиф.

— Что «вот»?

— Система считает участок моим.

— А ты?

Он посмотрел на Симу.

— Нет.

— Тогда подтверди как мастер, что передаёшь.

— Протокол не предусматривает.

— Слова предусматривают.

Иосиф приложил ладонь.

— Подтверждаю проход состава и передаю локальное управление Симе Власовой.

Шкаф ответил:

ПЕРЕДАЧА ПОЛНОМОЧИЙ НЕДОПУСТИМА. ФУНКЦИОНАЛЬНЫЙ ВЛАДЕЛЕЦ ВОССТАНОВЛЕН.

Сима засмеялась без радости.

— Даже после смерти от тебя должность не ушла.

Иосиф взял путевой молоток и разбил считыватель.

Оля открыла шкаф отвёрткой. Перевела тягу вручную.

— Теперь ушла, — сказал он.

Створцы вышли из домов только после этого.

Их было шестьдесят три. Восемнадцать согласились ехать на НЗ-3 после первых сообщений: обещали тепло, пищу и встречу с умершими. Потом Сима поймала в эфире повтор одного и того же ответа на разные вопросы. Люди испугались, закрыли путь и поставили растяжки.

— Какие голоса отвечают? — спросила Мария.

Старик привёл нас в связную комнату. Там стоял довоенный пульт и новый блок из вагона три — маленькая чёрная коробка без маркировки. Её нашли на рельсах позавчера. После подключения начались сообщения.

— Не мы подключали, — сказал старик. — Сама загорелась.

— Коробки редко сами находят розетку, — сказала Тая.

Петька опустил глаза.

— Хотел услышать мать.

— Услышал?

— Она сказала, где спрятала зимние сапоги.

— Нашёл?

— Да.

— Значит, архив настоящий.

— Потом спросил, сколько мне лет. Она ответила двенадцать. Мне шестнадцать.

Запись сделали четыре года назад.

Мария осмотрела блок. Это был речевой шлюз: архивный профиль получал вопрос, выбирал ответ из сохранённой памяти и синтезировал голос. Если данных не хватало, подставлял наиболее вероятную фразу.

— Не человек, — сказал Петька.

— Часть, — ответила Мария.

— Она знала сапоги.

— Потому что знала твоя мать на дату записи.

— А сейчас?

— Сейчас записи нет.

Сима стояла у пульта.

Голос Николая снова сказал:

— Сима, открой северный путь. Я жду.

Она включила микрофон.

— Коля, вчера я прострелила ногу. Какую?

Пауза.

— Левую, — ответил голос.

Ранена была правая.

Сима выключила.

— Вот.

— Он не может знать вчера, — сказал Иосиф.

— Ты тоже не мог знать свою могилу.

— Поэтому спросил.

— А этот не спрашивает. Угадывает.

Я посмотрел на чёрный блок.

— Можно отправить новый факт в профиль?

Мария нашла сервисный разъём.

— Можно. Но тогда он ответит завтра правильно.

— И станет живее?

— Станет информированнее.

— Разница важная.

Мы отключили шлюз.

Громкоговорители замолчали не сразу. Последние фразы дошли по очереди. Мать Петьки попросила надеть сапоги. Ребёнок позвал маму. Николай сказал Симе:

— Я жду.

Потом тишина.

Люди не поблагодарили.

Несколько плакали. Один мужчина ударил Марию. Тая успела перехватить второй удар, первый пришёлся в щёку.

— Верни голос, — сказал он.

— Это запись.

— Мне всё равно.

— Ей нет.

— Откуда знаешь?

Мария вытерла кровь губой.

— Потому что моя запись тоже там.

Мужчина опустил руку.

Отключение не решило вопрос. После двух часов спора решили хранить шлюз отключённым, но не уничтожать. Доступ — по двум живым подписям. Новые факты в профили не передавать, пока не ясно, кто отвечает.

Первое правило Створа для мёртвых заняло четыре строки.

Живым потребовалось девять лет, чтобы договориться о колодце.

Мы пополнили воду. Угля в Створе не было: последнюю кучу забрал вагон три по военному приоритету. Наш пробитый мешок потерял почти треть. До НЗ-3 при прежнем расходе не хватало пятисот килограммов.

— Можно жечь шпалы, — сказал Кочет.

— На чём возвращаться? — спросила Оля.

— Возврат не предусмотрен.

— Ещё раз скажешь — высажу.

Створцы предложили торф. Сырой, с землёй. В котле горел плохо и забивал топку. Дима с Петькой сушили брикеты на платформе. За шесть часов собрали запас на сто километров. Дальше стоял старый комбинат.

Сима решила ехать.

— Зачем? — спросила Тая.

— НЗ-3 использует наши голоса без разрешения. Хочу сказать лично.

— Нога.

— Лида перевязала.

— Муж.

Сима посмотрела на молчащий громкоговоритель.

— Если там профиль, спрошу, хочет ли он тело. Не Веденееву.

— А если хочет?

— Тогда спрошу, чьё.

Петька остался в Створе как второй связист. Они спорили до отъезда. Потом Сима отдала ему винтовку.

— Зачем? — спросил он.

— Чтобы не решил, будто я вернусь по приказу.

— А если не вернёшься?

— Будешь отвечать на новые вопросы сам.

Экипаж вырос. Пайков — нет.

Мы отправились на рассвете.

Иосиф стоял у путевого шкафа. Сима подтвердила проход. Оля перевела стрелку. На этот раз система молчала: считыватель лежал разбитый в траве.

За северным выходом путь раздваивался. Левая ветка шла к торфяному комбинату. Правая — прямо к НЗ-3, но была закрыта красным диском.

Иосиф снял диск.

За ним стояла дрезина.

На сиденье — человек в новой серой форме.

Палка выпала у неё из руки.

— Коля.

Человек поднялся.

Тело молодое, лет двадцати пяти. На груди номер Н-09. Лицо не совсем то, что на фотографии у Симы: нос прямее, подбородок уже. Но выражение принадлежало человеку, которого она хоронила прошлой зимой.

— Серафима, — сказал он.

Не «Сима».

Так Николай называл её, когда сердился.

Она сделала шаг.

Потом остановилась.

— Какую ногу я прострелила вчера?

Николай посмотрел на повязку.

— Правую.

— Голос сказал левую.

— Я не голос.

— Кто ты?

Он ответил не сразу.

— Машинист Николай Власов. Восстановлен для доставки К-носителей.

— Ты был сто восемьдесят седьмым.

— Очередь изменена по приказу К-03.

— Почему?

Николай посмотрел на меня.

— Чтобы состав не задерживался.

Сима подняла палку и опёрлась.

— Ты согласился?

— С чем?

— Вернуться.

— Я не помню смерти.

— А до тебя в теле кто был?

Николай закрыл глаза.

— Белый свет. Холодная вода. Стена.

Иосиф шепнул:

— Та же комната.

— Кто нарисовал дверь? — спросила Вера.

Николай открыл глаза.

— Не знаю.

Из-под рукава его серой формы выглядывала белая пыль.

Мел.

Он подал Оле новый путевой лист.

В графе «маршрут» стояло НЗ-3.

В графе «экипаж» — двенадцать человек.

Нас было девять.

Иосиф — десятый. Николай — одиннадцатый.

— Кто двенадцатый? — спросила Тая.

Николай посмотрел на пустое место рядом с собой.

— Сергей Горин.

Но под молодой обивкой бился второй пульс.

Глава 3. Живой груз

Второй пульс бился под сиденьем дрезины.

Первый принадлежал Николаю Власову. Молодое сердце работало ровно: шестьдесят два удара в минуту. Второй шёл медленнее, сорок один, с паузой после каждого седьмого сокращения.

Так сердце обычно просит врача, покоя или новое сердце.

Мы предложили ему Лиду.

Она сняла обивку. Под ней оказался не человек целиком — транспортная капсула длиной от колен до затылка, встроенная в раму дрезины. Прозрачная крышка запотела. Внутри лежал мужчина.

Лицо я узнал раньше, чем увидел глаза.

Отец всегда говорил, что узнавание — плохой метод контроля. Этикетку можно наклеить на чужую банку. Привычную крышку — переставить. Хороший сроковщик проверяет содержимое.

Я проверил.

Седой волос у левого виска. Шрам над бровью после падения на складе. Нос, сломанный ещё до моего рождения. Обручального кольца нет.

Тело выглядело на пятьдесят восемь.

Отец умер в пятьдесят шесть.

Содержимое не совпадало с описью на два года.

На груди капсулы светилось:

СЕРГЕЙ ГОРИН. ПРОФИЛЬ 74%.

АДАПТАЦИЯ В ПУТИ. НЕ ВСКРЫВАТЬ ДО НЗ-3.

Лида приложила стетоскоп к предусмотренному мембранному окну, сверила запотевшую крышку с датчиками капсулы.

— В дыхательных путях жидкость, сатурация падает, ритм нестабильный. Его нельзя везти так двести километров.

Николай ответил:

— Капсула поддерживает жизненные параметры.

— Она их еле поддерживает.

— Норма адаптационных потерь — двадцать шесть процентов.

— Удобное число.

— Оно установлено испытаниями.

— На ком?

Николай посмотрел на собственные ладони.

— На нас.

Сима стояла напротив Николая. Её муж вернулся в молодом теле и говорил о себе во множественном числе с другими покойниками.

Лида нашла аварийную защёлку. Николай накрыл её руку.

— Вскрытие вне медицинского шлюза снижает вероятность успешной адаптации до сорока процентов.

— Если не вскрыть, он задохнётся раньше.

— Показатели допустимы.

— Для кого?

— Для профиля.

— Я лечу тело.

— Профиль важнее носителя.

Лида посмотрела на его пальцы поверх своих.

— Убери руку.

Николай убрал.

Не потому, что согласился. Потому что она попросила напрямую, а в его инструкции не было запрета слушать врача.

— Если откроем, — сказал я, — Сергей очнётся?

— Возможно.

— Он сможет решить сам?

— В период адаптации решения считаются симптомом дезориентации.

— Хорошо устроились.

Я приложил серый ключ к капсуле. Замок показал две команды: продолжить доставку или вернуть груз в хранение. Медицинского вскрытия не было.

Тая достала чёрный ключ.

Третья строка появилась:

АВАРИЙНОЕ ПРЕРЫВАНИЕ ПЕРЕНОСА. РИСК УТРАТЫ ПРОФИЛЯ: 31%.

— Тридцать один, — сказала Лида. — Не сорок.

— Разные модели, — ответил Николай.

— Тогда одна из них врёт.

— Обе приблизительны.

— Это тоже называется враньём, только научным.

Вера подошла к крышке.

Отец внутри открыл глаза.

Он не увидел нас. Зрачки двигались под прозрачным пластиком, ловили свет. Рот произнёс слово без звука.

Я прочёл по губам.

«Илья».

Рука сама легла на аварийную строку.

Тая удержала запястье.

— Это твоё решение или его команда?

— Моё.

— Подтверди второй раз.

Я посмотрел на лицо в капсуле.

Он знал кольцо. Банку. Моё имя. Мог знать, что говорить глазами.

— Вскрываем, — сказал я.

— Подтверждаешь риск утраты тридцати одного процента профиля?

— Подтверждаю риск смерти тела без помощи.

Лида кивнула.

Тая приложила чёрный ключ. Я — серый. Вера положила ладонь между ними.

Капсула не спросила третью подпись.

Она узнала зелёный ключ.

Замки вышли из пазов.

Крышка поднялась на ладонь и остановилась. Из капсулы ударил холодный воздух с запахом пластика, крови и сладкой питательной среды. Так пахнут вещи, которые слишком долго пытались сохранить отдельно от мира.

Лида просунула руку в щель, нашла внутренний фиксатор. Николай подал инструмент раньше, чем попросили.

— Защёлка слева, — сказал он.

— Вижу.

— Под углом тридцать градусов.

— Молчи.

— Это повышает риск повреждения.

— Ты повышаешь.

Крышка открылась полностью.

Отец вдохнул.

Вместо воздуха изо рта вышла розовая пена.

Лида повернула голову набок, быстро очистила рот отсосом из набора капсулы и ввела дыхательную трубку. Я держал плечи. Кожа была холодной и слишком гладкой там, где у настоящего Сергея оставались ожоги. Тело сделали похожим после выращивания: нанесли шрамы, состарили лицо, пересадили седые волосы. Не восстановили человека. Оформили товар под опись.

— Мешок, — сказала Лида.

Дима подал дыхательный мешок. Лида сжимала. Грудь поднималась тяжело. Из капсулы Николай вынул две ампулы и протянул.

— Адаптационный набор.

— Что внутри?

— Стабилизатор мембран, противоотёчное, нейронный субстрат.

— Состав.

— Мне не загружен.

— Тогда не вводим.

— Без субстрата профиль может распасться.

— Снова: я лечу тело.

Отец дёрнулся. Правая рука схватила меня за рукав.

Сила была слабой. Хватка — его. Большой палец не поверх ткани, а под краем манжеты, чтобы человек не вывернулся. Так он удерживал меня в двенадцать лет, когда я полез к вскрытой бочке с кислотой.

Я наклонился.

Глаза сфокусировались.

Он выдернул трубку.

Лида выругалась и попыталась вставить обратно. Отец отвернулся, закашлялся, выплюнул жидкость.

— Не… субстрат, — сказал он.

Голос хрипел. Не тот, что в телеграмме. Живой звук проходил через молодые связки, и в нём не хватало привычной сухости.

— Почему? — спросила Лида.

— Закрепит… приоритет.

— Чей?

Он посмотрел на свои руки.

— Мой.

Слово ему не понравилось.

После кашля Лида не стала силой возвращать трубку: Сергей сохранял самостоятельное дыхание и защищал дыхательные пути. Она дала кислород через плотно прижатую маску, подключила монитор и продолжила отсасывать пену. Маленького баллона хватало примерно на сорок минут при нынешней подаче. Давление оставалось низким; после поддерживающей помощи пены стало меньше, но сердце по-прежнему пропускало каждый седьмой удар.

— Имя? — спросила она.

— Сергей… Михайлович Горин.

— Дата рождения?

Он назвал.

— Последнее воспоминание?

— Какое считать последним?

— По времени.

— Северный архив. Запись. Двадцать девятое мая семьдесят восьмого.

За тринадцать дней до его смерти.

— Что было потом?

— Служебные данные до одиннадцатого июня. Не мои воспоминания.

— Как умерли?

— Аварийное разделение НЗ-12. Электрическая дуга. Ожог. Остановка сердца.

Он перечислил по акту.

— Помните боль?

— Нет.

— Похороны?

— Нет.

— Значит, вы не умерли в своей памяти.

— Но знаю, что умер.

Лида посветила в зрачки.

— Это не одно.

— Уже понял.

Он повернул голову ко мне.

Взгляд задержался на кольце в моей руке.

— Ты нашёл.

— Да.

— Где?

— Под полом дома.

— Я спрашиваю, где оно было на мне.

— На правой руке.

— После дуги правая обгорела?

— Левая.

Он закрыл глаза.

— Значит, не всё перепутали.

— Кто?

— Я. Или архив.

Слова выходили коротко из-за дыхания. Каждое требовало воздуха и выбора.

— В сообщении ты просил не верить человеку с твоим лицом.

— Правильно.

— У тебя оно.

— Поэтому начни с меня.

— Очень удобно: сказать правду и сделать её подозрительной.

— Я тебя учил.

— Меня учил человек, который умер.

Отец открыл глаза.

— Да.

Не спорил.

Я ждал объяснения, права, родства. Он дал факт. Это было на него похоже и ничего не доказывало.

Лида положила ладонь ему на грудь.

— Не разговаривать десять минут.

— У нас двести километров, — сказал Кочет. — Успеют.

— Ты тоже молчишь.

— Я не пациент.

— Температура тридцать семь и шесть.

— Это личное.

Сергей повернул голову на голос.

— Кочет?

Кочет перестал улыбаться.

— Откуда?

— Региональный отчёт НЗ-1. Сопровождение К-17. Тяжёлое ранение. Низкая дисциплина.

— Последнее в каком анализе?

— Во всех.

— Похож, — сказал Кочет мне.

— На отчёт.

— Всё равно.

Мы перенесли Сергея на платформу. Капсулу оставили открытой и разобрали систему подачи. В резервуаре было шесть литров бесцветного субстрата. На этикетке — белок, электролиты, нанокомплекс закрепления, партия без даты.

— Без даты не бывает, — сказал я.

Сергей услышал.

— Военный резерв датировался событием.

— Каким?

— Активацией.

— Это срок после вскрытия. Когда изготовили?

— Не раскрывалось операторам.

— Ты разрабатывал контроль матриц и согласился?

— Нет.

— Что сделал?

— Встроил метки деградации.

— Поэтому семьдесят четыре процента?

— Поэтому система признаёт, что семьдесят четыре.