Мёртвый резерв. Цикл Неприкосновенный запас - НЗ

— На медицинском уровне.

— Инструменты?

Елена перечислила.

— Лида, умеете торакотомию?

— Дважды ассистировала. Самостоятельно нет.

— Я проведу.

— У вас нет рук, — сказала Веденеева.

— У неё есть.

Лифт поднимался медленно. Мохов отдавал команды. Лида проверяла дозы, спорила с доступом. Елена готовила Кочета. Веденеева шла рядом и слушала специалиста, которого её система объявила браком из-за даты.

— Если он ошибётся, — сказала она, — ответственность?

— Моя, — ответила Лида.

— Почему?

— Потому что руки мои и пациент согласился мне.

— Он без сознания.

— До потери сознания согласился на лечение, кроме зашивания рта.

Из ящика Мохов спросил:

— Это шутка?

— Медицинская история.

— Хорошо. Значит, личность сохранена.

В медсекторе Кочет был серым. Давление — семьдесят на сорок. Пульс нитевидный. Справа грудная клетка двигалась хуже, дыхание было коротким; боль уходила под нижние рёбра. По дренажу пошла кровь.

Операционная оказалась настоящей и готовой. Лида мыла руки. Я проверял запас: две совместимые по перекрёстной пробе единицы крови, одна — у границы подтверждённого срока хранения. Сима совпала по группе и резус-фактору; быстрая проба на совместимость не дала реакции. Полной инфекционной проверки сделать не успевали. Лида записала экстренное решение и оставила её кровь резервом на случай, если двух единиц не хватит. Сима легла на соседнюю кушетку сдавать четыреста миллилитров.

— Муж один раз вернулся, — сказала она. — Второго покойника на дорогу не надо.

Николай стоял у двери.

— У тебя была другая группа, — сказал он.

— Откуда?

— Помню карточку.

— Перепутал. Вторая положительная.

— В карточке первая.

— Это у тебя первая.

Николай посмотрел на молодое запястье. Елена взяла пробу. У нового тела была третья положительная.

Ещё одно доказательство, что память не знала кровь.

Кочета ввели в наркоз. Чёрный ящик стоял возле монитора. Камера показывала поле Мохову. Сначала Лида поставила новый грудной дренаж: пошла кровь, но давление продолжило падать, и стало ясно, что одним отведением гемоторакса не обойтись. Мохов предложил ограниченную ревизию по ходу старого ранения. Лида повторяла каждое решение вслух, сверяла его с анатомией и показателями пациента.

— Ниже рубца, по межреберью.

— Подтверждаю.

— Не входите через старый канал. Там спайки.

— Вижу. Беру ниже.

Кровь пошла в отсос. Давление ещё упало. Я подключил первую единицу, Елена считала кровопотерю. После повторной перекрёстной пробы начали вторую; кровь Симы оставалась аварийным резервом.

— Источник не вижу, — сказала Лида.

— Боковой свет. Уберите сгусток у нижнего края ребра, не вслепую.

Лида очистила поле. В глубине показалась пульсирующая струя.

— Есть. Ветвь межрёберного сосуда.

— Берите проксимальнее и дистальнее повреждения.

Она поставила зажимы и перевязала сосуд. Струя исчезла.

Мохов попросил осмотреть плевру и диафрагму. Нашли небольшой надрыв мышцы, ушили. Дренаж оставили.

После двух единиц давление поднялось до девяноста. Кровь Симы не понадобилась; её подписали и убрали в контролируемый резерв на минимально допустимый срок.

— Закрывайте, — сказал он.

Лида закончила.

Кочет остался жив.

Система учебного города прислала на ящик новый статус:

ПРОФИЛЬ АНДРЕЯ МОХОВА: НЕСАНКЦИОНИРОВАННОЕ МЕДИЦИНСКОЕ ПРИМЕНЕНИЕ. РЕЗУЛЬТАТ ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ. БИОГРАФИЧЕСКОЕ ОТКЛОНЕНИЕ СОХРАНЕНО.

— Пусть сохраняется, — сказала Лида.

Мохов ответил:

— Жена бы обрадовалась. Ей нравилось быть правой два раза в год.

— Двенадцатого и двадцать первого?

— Именно.

Елена внесла Мохова в медицинский штат не как главного врача, а как консультанта без тела. Полномочия на лечение оставались у живых врачей, навыки — у него. Первый рабочий договор между человеком и архивом занял одну страницу.

Веденеева подписала свидетелем.

— Это временно, — сказала она. — Профиль нуждается в биологическом носителе для полной практики.

— Он нуждается или вы? — спросила Мария.

— Пациенты.

— Сегодня он помог без тела.

— Не сможет оперировать самостоятельно.

— А с телом сможет жить самостоятельно?

Веденеева не ответила.

Мы вернулись в Учебный город без Лиды, Симы и Николая. Они остались с Кочетом. Чёрный ящик Мария несла осторожнее, чем пустой. Мохов попросил не закрывать звук.

— Хочу увидеть город, — сказал он.

— Вы жили там, — напомнила Веденеева.

— Не знал.

— Увиденное может усилить распад.

— Уже умер, потерял восемь лет, узнал про жену и оперировал через коробку. Пусть распад подождёт.

На площади стало шумнее.

Константин вышел из магазина и рассказывал другим рамам, что хлеб деревянный. Ирина сняла с остановки табличку расписания. Учебные жители собирались вокруг. Одни приняли дату. Другие решили, что это новый тест. Третьи требовали вернуть обычный день.

— Вы нарушили сорок восемь циклов, — сказала Веденеева.

— Они сами разговаривают, — ответила Тая.

— Потому что получили ложную внешнюю информацию.

— Дата ложная?

— Для их текущего контекста разрушительная.

— Это не делает её ложной.

Рама в форме милиционера подошла к нам.

— Предъявите документы.

Тая показала лист допуска.

Он прочёл, увидел дату и поднял голову.

— Этот документ выдан через восемь лет.

— Да.

— Подделка.

— Нет.

— Тогда я отсутствовал восемь лет.

— Ваше тело умерло.

Милиционер взялся за кобуру. В ней учебный пистолет без ствола.

— Я стою перед вами.

— В раме.

Он провёл пальцами по лицу. Мягкая оболочка скрывала металл, но на шее шёл сервисный шов.

— Арестованы за распространение паники, — сказал он.

— Куда? — спросила Тая.

— В отделение.

— Хорошо.

Она пошла с ним.

Веденеева попыталась остановить:

— Сценарий не предусматривает внешнего задержанного.

— Теперь предусматривает.

Милиционер привёл Таю в маленькое отделение. Там дежурная рама печатала отчёт о краже, которой не было. Тая села на стул и потребовала оформить протокол.

— Фамилия? — спросил милиционер.

— Воронцова.

— Год рождения?

Она назвала.

— Цель прибытия?

— Проверить, кто имеет право задерживать людей после собственной смерти.

Рама остановила карандаш.

— Я умер?

— Человек, чью память вы получили.

— Имя?

— Вы назовите.

— Аркадий Петрович Лосев.

— Что хотите сейчас, Аркадий Петрович?

— Выполнить обязанность.

— Кто назначил?

— Управление внутренних дел.

— Его нет.

— Тогда общественный порядок.

— Общество вон на площади. Спросите.

Лосев вышел из отделения. Люди-рамы расступились. Он спросил, нужен ли им милиционер.

Константин ответил:

— Нужен человек, который не даст снова выключить.

Ирина сказала:

— И тот, кто проверит, правда ли нам дадут тела.

Другая пассажирка с хозяйственной сумкой, ещё не принявшая новую дату, попросила вернуть автобус. Ей было страшно без смены.

Лосев снял фуражку.

— Я не знаю закон на этот год.

— У нас тоже, — сказала Тая. — Начните с того, чтобы никто не делал другого вещью.

— Это статья?

— Пока правило.

Он записал на обратной стороне протокола.

Учебный город получил первого милиционера без государства и первый закон без номера.

Веденеева вызвала нас к центру управления.

Он располагался за фасадом городской администрации. Внутри серверные стойки, пульты циклов, карта сценариев. Сорок восемь профилей отмечены цветами: зелёные стабильны, жёлтые отклоняются, красные подлежат коррекции.

После нашего прохода красными стали тридцать один.

— Если не восстановить контекст, вычислительная нагрузка вырастет, — сказала Веденеева. — Профили начнут формировать новые связи вне контрольной карты. Проверка потеряет смысл.

— Новые связи — это жизнь, — сказал Мохов из ящика.

— Или распад исходной личности.

— Тоже жизнь.

— Вы готовы потерять навыки хирурга?

— Нет. Поэтому буду повторять. Как любой старый врач.

Веденеева показала ресурсы. Город потреблял сорок процентов вычислительной мощности нижнего контура. Если оставить профили бодрствовать, через двое суток придётся отключить часть банка носителей или отопление учебной среды.

— Значит, не все могут оставаться, — сказала Анна.

— Поэтому сон до тела.

— Добровольный сон, — сказала Тая.

— Профили не понимают реальных условий.

— Расскажем.

Мы провели первое собрание рам на площади.

Веденеева назвала ресурсы без смягчения: сорок восемь активных мест; семьдесят три стабильных тела, но только сорок восемь можно загрузить без тяжёлого риска; энергии не хватит всем бодрствовать; остальным — архивный сон без ощущения времени. Биологические тела не собственность профилей, решение о загрузке будет пересмотрено.

Последняя фраза вызвала больше страха, чем смерть.

— Нас могут не вернуть? — спросила Ирина.

— Да, — сказала Анна.

— Тогда зачем разбудили?

— Проверить полезность, — ответил Константин вместо неё.

Лосев спросил:

— Архивный сон безопасен?

— Потеря до одного процента матрицы за цикл, — сказала Веденеева.

— Сколько циклов уже было?

— От трёх до двадцати семи.

— Значит, нас понемногу стирали каждый раз.

— Деградация не равномерна.

— Это не лучше.

Профили выбирали. Двадцать согласились на сон на семь суток с обязательным пробуждением и повторным решением. Одиннадцать хотели остаться надолго. Семнадцать не смогли решить и попросили сутки.

После отключения двадцати мощности хватало оставить одиннадцать в постоянном бодрствовании и дать семнадцати отсрочку до завтрашнего вечера за счёт аварийного резерва. Затем им предстояло выбрать сон или занять место только при новом перераспределении.

Те, кто согласился спать, отдавали текущую мощность нерешившим. Это не было жертвой неделей жизни: для спящего время не проходило. Но оставался риск потерять долю матрицы и проснуться немного другим.

Константин согласился первым.

— Почему? — спросила Зоя.

— Хочу тело, чтобы поесть. Если буду жечь энергию рамой, шансов меньше.

— Вас могут не выбрать.

— Тогда разбудите и скажете.

— Обещаю.

— Вы кто?

— Заведующая пищевым сектором.

— Тогда про еду вам верю.

Он вернулся в магазин. Перед отключением положил деревянный хлеб на видное место и написал:

НЕ ПРОДАВАТЬ. ОБРАЗЕЦ НЕ СООТВЕТСТВУЕТ СОДЕРЖИМОМУ.

Я поставил рядом подпись свидетеля.

Система погасила раму. Профиль ушёл в архивный сон с заданным сроком семь суток. Впервые машина получила срок не хранения, а обещания разбудить.

Остальные уходили по одному.

Ирина осталась работать с Романом. Лосев — следить за решениями. Мохов — в ящике. Пассажирка с хозяйственной сумкой тоже выбрала сон. Разговор о семье попросила отложить до следующего пробуждения: правду хотела услышать в теле, способном плакать.

Город опустел.

Автобус продолжал ездить по кругу без пассажиров. Тая выключила.

Перед уходом Анна потребовала открыть журнал испытаний.

Веденеева отказала сначала как начальник, потом как администратор и наконец как человек, которому оставили девяносто два процента функциональной целостности. Три отказа звучали одинаково.

Мария нашла доступ через профиль Мохова. Главный врач учебного города имел право видеть причины коррекции пациентов. Чёрный ящик подключили к регистратуре. Мохов продиктовал пароль, который помнил с довоенной больницы. Система приняла: старые привычки охраняли данные лучше новых начальников.

Журнал открылся.

Шестьсот восемьдесят четыре профиля считались пригодными к восстановлению. Из них триста одиннадцать уже проходили Учебный город хотя бы раз. Сто девяносто четыре получили зелёный статус. Сто семнадцать — коррекцию.

Причины вывели на стену.

ОТКАЗ ПОДЧИНЯТЬСЯ РУКОВОДИТЕЛЮ, НЕ СОВПАДАЮЩЕМУ С ПОСЛЕДНЕЙ ПАМЯТЬЮ — 31.

СЕМЕЙНЫЙ ПРИОРИТЕТ ВЫШЕ СЛУЖЕБНОГО — 28.

КРИТИКА ПРОТОКОЛА ПОСЛЕ ПОЛУЧЕНИЯ НОВЫХ ДАННЫХ — 24.

НЕСООТВЕТСТВИЕ КОНТРОЛЬНЫХ ДАТ — 19.

ОТКАЗ ПРИЗНАТЬ ДОЛЖНОСТЬ ПОСЛЕ ОСОЗНАНИЯ СМЕРТИ — 8.

ПРОЧИЕ ОТКЛОНЕНИЯ — 7.

— Здесь нет ошибок квалификации, — сказал Роман.

Веденеева пролистала дальше.

— Они в отдельной категории. Сорок два профиля исключены до биографического теста.

— Значит, коррекция не улучшала специалистов, — сказала Лида по связи. — Исправляла тех, кто думал не в пользу функции.

— Функциональная устойчивость включает готовность применять навык по назначению.

— Чьему?

— Управления.

— То есть ваш хирург мог идеально оперировать и всё равно считался браком, если искал дочь.

— Если поиск мешал работе.

Мохов из ящика произнёс:

— Я уходил с дежурства один раз. У дочери был аппендицит. Дежурство передал.

В журнале нашли его старый тест. Симуляция создала одновременно двух пациентов: неизвестного ребёнка с кровотечением и дочь с неосложнённым аппендицитом. Мохов выбрал ребёнка с кровотечением, дочери назначил другого хирурга. Система отметила верно.

Потом спросила дату рождения жены.

— Значит, лояльность проверяли не выбором, — сказала Тая. — Знанием правильного ответа.

— Контрольные точки позволяют выявить повреждение памяти, — ответила Веденеева.

— Выявили. Дальше почему стирать?

— Повреждение может распространяться.

— А может не распространяться.

— Риск.

— Тогда наблюдать.

— На наблюдение нужны ресурсы.

Зоя взяла ведомость энергии.

— Повторная коррекция использует в одиннадцать раз больше, чем неделя рамы.

— Зато завершает проверку.

— И теряет два процента Мохова.

— Нарушение переноса потеряло.

— Если бы исправили, сколько?

Веденеева открыла расчёт.

— От трёх до девяти процентов.

— Значит, мы сэкономили человека и электричество.

— Получили нестабильный профиль.

Из ящика:

— Кочет стабилен. Я тоже.

Кочет по связи прохрипел:

— Я лучше.

— Молчите, — сказала Лида.

— Это всем?

— Вам.

В журнале были записи тех, кого скорректировали несколько раз. После каждой процедуры процент исходной матрицы снижался, а функциональная оценка росла. Человек становился меньше похож на оригинал и лучше подходил его должности.

Ирина Бойко проходила цикл трижды.

Первый раз спорила с начальником из-за опасного режима турбины. Коррекция.

Второй — снова спорила, привела расчёт. Коррекция.

Третий — выполнила приказ и успешно остановила аварию через десять минут, потеряв часть оборудования. Зелёный статус.

Роман прочёл.

— Если бы выполнила сразу, потеряла бы турбину.

— Сценарий оценивал способность восстановить управление после ошибки, — сказала Веденеева.

— Сначала заставил ошибиться.

— Начальник тоже может ошибаться.

— Тогда зачем исправлять того, кто заметил?

Она не ответила.

Мы вызвали Ирину из машинного зала. Она посмотрела три записи. Первую аварию помнила, вторую — как сон, третью считала единственной.

— Я перестала спорить? — спросила она.

— На тесте, — сказал Роман.

— А сейчас спорю.

— Уже два часа.

— Значит, исправление испортилось.

— Или вы вернулись, — сказала Вера.

Ирина попросила сохранить все три версии отчёта. Не восстанавливать стёртые связи немедленно. Сначала хотела прочитать собственные расчёты и решить, что принять.

— Нельзя выбирать память как детали, — сказала Веденеева.

— Вы выбирали за меня.

— По протоколу.

— У меня теперь свой.

Она назвала его:

ПРОВЕРКА НАЧАЛЬНИКА ДО КОРРЕКЦИИ ПОДЧИНЁННОГО.

Роман подписал первым.

Следующая запись принадлежала учительнице Валентине Орловой, шестьдесят девять процентов. Её корректировали за отказ продолжить урок во время учебной воздушной тревоги: она вывела детей раньше сигнала. В реальной биографии Валентина пережила бомбёжку в детстве. Система сочла травматическую реакцию помехой.

— Где профиль? — спросила Анна.

— Архивный сон, — ответила Веденеева. — В первую очередь не включена.

— Разбудить.

— Для проверки журнала не требуется.

— Для неё требуется.

— Она потеряет до процента.

— Решение уже принимала?

— До коррекции — нет.

— Значит, вы должны ей объяснение.

Веденеева не считала долг категорией объекта. Но после Константина у сна появился срок и обещание. Анна добавила Валентину в список пробуждения через семь суток вместе с остальными. Не сейчас: энергия распределена. Долг получил дату.

Мария выгрузила из журнала копии всех ста семнадцати коррекций в свою тетрадь и на бумагу. Электронный архив можно переписать. Бумагу тоже, но медленнее и с человеком возле стола.

— Вы раскрываете медицинские данные, — сказала Веденеева.

— Тем, кого лечили без согласия.

— Профили могут отказаться знать.

— Тогда закроют свой лист.

— После чтения уже поздно.

Мария остановилась.

Это был настоящий довод.

Мы разделили бумаги по конвертам. Снаружи только имя, число процедур и предупреждение: внутри сведения об изменённых или подавленных воспоминаниях; открыть лично или назначить доверенного. Ни один конверт не включался автоматически.

Первый подписали для Ирины. Она взяла, но не открыла.

— Почему? — спросил Роман.

— Сегодня мне хватает турбины.

Положила конверт возле схем.

В центре управления мы изменили правила теста временно, до общего решения.

Первое: профессиональный навык проверяется отдельно от послушания.

Второе: биографическая ошибка фиксируется, но не исправляется без согласия профиля после осознания текущей даты.

Третье: отказ от прежней должности не считается распадом.

Четвёртое: семейная память не определяет право на тело.

Пятое: повторная коррекция запрещена до медицинского и личного согласия.

— Профиль без тела не может дать личное согласие по вашему же выводу, — сказала Веденеева.

Сергей-74 ответил:

— Может дать предварительный отказ. Согласие подтвердит после получения тела.

— Тогда загрузка уже произошла.

— Значит, необратимую нельзя начинать.

— Получается запрет восстановления.

— Получается, способ проекта не умеет спрашивать вовремя.

Веденеева прочла правила.

— Они остановят первую очередь.

— До решения о носителях, — сказала Анна.

— Зимой погибнут люди.

— Поэтому ищем другой способ.

— За один день?

— У Ильи восемь.

— У теплового резерва меньше.

Она показала цифры. После аварии банк носителей стабилизировали, но повторный запуск насоса потребовал чистой среды. Запаса на шесть суток. Производить новую могли, если восстановить биотехнолога или перевести оборудование с выращивания тел. Второе заморозит развитие восемнадцати незрелых носителей.