Мёртвый резерв. Цикл Неприкосновенный запас - НЗ

Слово «сын» прозвучало чужим голосом молодого тела.

Я записал точный ответ.

Рука не дрожала.

Шестой: код аварийного разделителя НЗ-12.

Он назвал первые четыре знака и остановился.

— Остальные удалил из собственной матрицы перед записью.

— Можно удалить память выборочно?

— Не память. Доступ к воспроизведению. След остаётся, но получить нельзя без связанного ключа.

— К-17.

— Да.

— Поэтому второй профиль хочет меня.

— Возможно.

— Снова.

— Я не знаю, зачем последняя версия приехала на НЗ-3 пятого июня.

Седьмой вопрос был про мать.

— Ты снял кольцо после её смерти?

— Нет.

— Почему?

— Забыл.

Неправда.

Отец мог забыть поесть, дату собрания, где оставил пропуск. Кольцо он крутил каждый раз, когда думал. После смерти матери кожа под ним воспалялась, но не снял.

— Почему?

Сергей посмотрел на кольцо у Веры. Она всё ещё носила на большом пальце.

— Этот фрагмент повреждён.

— Удобно.

— Нет.

— Тогда придумай.

— Не буду.

— Почему подписался «твой отец», если им не считаешься?

— Уже отвечал.

— Ответь при всех.

Он провёл ладонью по столу.

— Я хотел, чтобы ты приехал. Помнил, что имею право позвать тебя так. После загрузки понял: право принадлежало непрерывности, которой у меня нет.

— Когда понял?

— Увидел тело в капсуле снаружи. До переноса я был экраном. После — увидел своё лицо и знал, что его изготовили.

— Но сообщение отправил до тела.

— Да.

— Значит, экран считал себя отцом.

— Профиль не видел разрыва.

— А тело показало?

— Боль показала.

Лида подняла голову от записей.

— Какая?

— У меня заболело сердце. У Сергея Горина сердце до смерти было здоровым. Это первый опыт, которому не принадлежала его память.

В комнате стало тихо.

Николай коснулся груди. Иосиф посмотрел на обожжённые пальцы.

Тело оказалось не тарой.

Оно было первым свидетелем нового человека.

Веденеева сказала:

— Адаптационные ощущения не отменяют преемственность профиля.

— Для вас, — ответил Сергей.

— Для программы.

— Мы проверяем не программу.

Она посмотрела на него так, как начальник смотрит на собственную старую подпись, переставшую подтверждать приказ.

Я зачеркнул слово «отец» в заголовке листа.

Написал:

СЕРГЕЙ-74.

— Возражаешь?

Он прочёл.

— Нет.

— Это не имя.

— Пока достаточно.

— Для кого?

— Для человека, который не хочет занять чужое место раньше проверки.

Восьмой вопрос: кто создал К-17.

— Группа из одиннадцати специалистов. Я отвечал за контроль деградации. Веденеева — за стратегическую функцию. Генетический материал твой. Симбионт производный от моей К-линии. Базовая нейронная карта снята у тебя в двенадцать лет.

— Согласие?

— Моё.

— Моё?

— Нет.

— Матери?

— Она не знала.

— Почему выбрал сына?

Сергей-74 долго молчал.

— Не выбрал.

— Подпись твоя.

— Предложили четыре совместимых ребёнка сотрудников. Трое имели высокий риск отторжения. Ты — низкий.

— Значит, выбрал.

— Выбрал тебя вместо чужого ребёнка.

— Благородно.

— Нет.

— Тогда как?

— Трусливо.

Веденеева вмешалась:

— Без К-17 программа потеряла бы резерв разделения. Это решение спасло регион при НЗ-1.

— Через двадцать два года, — сказал я. — Поэтому двенадцатилетний должен был согласиться заранее?

— Исторический результат нельзя использовать как исходное обоснование.

— Но вы только что использовали.

Она замолчала.

Девятый вопрос: что произошло с другими тремя детьми.

Сергей-74 не знал.

Веденеева знала.

— Кандидаты Н-05, Н-12 и Н-19 исключены после испытаний.

— Имена.

— В служебном архиве номера.

— Они были детьми сотрудников.

— Имена закрыты протоколом.

— Откройте.

— Не относится к идентичности Сергея.

— Относится к моей.

Она отказала.

Анна поставила в протоколе:

К-03 СОХРАНЯЕТ ДОСТУП К ДАННЫМ, КОТОРЫЕ НЕ ПРЕДОСТАВЛЯЕТ ПРОВЕРЯЕМОЙ СТОРОНЕ. НЕЗАВИСИМОСТЬ ПРОВЕРКИ НАРУШЕНА.

Веденеева прочла.

— Данные будут представлены после собрания.

— Почему после?

— Требуется проверка последствий раскрытия.

— Для живых или для программы?

— Для обоих.

Анна не исправила строку.

Десятый вопрос я не задавал вслух.

Положил перед Сергеем лист с тремя короткими и одной длинной чертой.

Он перевернул бумагу.

На обратной стороне ничего.

— Опись совпадает, содержимое нет, — сказал он.

— Что проверял?

— Себя.

— Когда оставил код?

— В день твоей базовой записи.

— Зачем?

— Если программа когда-нибудь вернёт меня, ты должен проверить, кто внутри.

— И что я должен найти?

— Не знаю. Сергей, оставивший знак, ещё не умер и не мог знать.

— Тогда бесполезная инструкция.

— Нет. Она не обещала ответ. Только проверку.

Я положил лист рядом с протоколом.

По биологии Сергей-74 не был моим отцом.

По памяти знал вещи, которых не знал никто живой.

По навыкам оставался сроковщиком и архитектором К-линии.

По собственному решению не хотел занимать прежнее место.

Проверка не дала названия.

Зато обнаружила содержимое.

Следующим проверяли право.

Не моральное. С ним приборов не придумали. Право открывать двери, получать вещи и приказывать людям.

Сергею-74 выдали старую служебную карту без электронного слоя. На ней фотография оригинала, фамилия, должность: главный специалист лаборатории контроля. Срок действия закончился в декабре семьдесят восьмого, через полгода после смерти.

Система прочитала лицо нового тела и продлила карту автоматически.

ЛИЧНОСТЬ ВОССТАНОВЛЕНА. ДОСТУП УРОВНЯ 4 ВОЗОБНОВЛЁН.

— Я не просил, — сказал Сергей.

ФУНКЦИОНАЛЬНЫЙ ДОСТУП НЕ ТРЕБУЕТ ЗАПРОСА.

Анна записала.

Николаю вернули права машиниста, Иосифу — путевого мастера. Веденеева уже получила стратегический уровень. Никакого экзамена после восьми лет не требовалось. Система считала смерть вынужденным отпуском.

— Попробуйте открыть лабораторию, — сказала Анна Сергею.

Мы пошли на шестой уровень. Лифт не использовали: Мария не переносила закрытые кабины, а Вера — сеть. Спускались по лестнице. Стены чистые, на площадках аварийные запасы воды. Каждые два этажа камера поворачивалась за нами.

Сергей знал дорогу.

Один раз свернул к двери, которой не было на плане Анны. За ней узкий переход в старое крыло.

— Откуда? — спросила она.

— Был здесь в семьдесят восьмом.

— В профиле семьдесят четыре процента нет записи визита.

— Этот коридор строили раньше. Я приехал в семьдесят шестом проверять матрицы.

— Значит, память настоящая, — сказал Роман.

— Или схема загружена как навык, — возразила Мария.

Сергей остановился у серой двери без номера. Приложил карту.

Замок открылся.

Внутри лаборатория. Два стола, шкафы, стеклянная стена. За ней стояло кресло синхронизации размером для ребёнка.

На подголовнике выцветший номер:

К-17-Б.

Я вошёл.

Запах спирта и старого пластика ударил раньше воспоминания. В висках стало тесно. Я видел эту комнату не глазами — поверх неё лежала другая: ярче свет, люди в белых халатах, отец за стеклом. Ремни на запястьях. Женщина говорит, что процедура похожа на сон.

Мне двенадцать.

Я спрашиваю, зачем ремни во сне.

Женщина отвечает: чтобы не упасть.

— Илья, — сказала Тая.

Настоящая комната вернулась.

Я стоял возле кресла, держась за ремень.

— Помнишь? — спросил Сергей.

— Теперь.

— До входа?

— Нет.

— Значит, контекстный ключ сохранился.

— По-русски.

— Память подавили, не удалили. Комната сняла блок.

— Кто блокировал?

— Я подписал.

— Зачем?

— Чтобы ты не рассказал матери и не боялся повторной процедуры.

— Она была?

— Три раза.

Я сел в кресло.

Ремни были короткими для взрослого. На правом сохранилась тёмная полоска. Кровь или йод.

Вера остановилась в дверях.

— Здесь много тебя.

— Запись?

— Следы. Страх. Злость. Ещё ты считал лампы.

Я посмотрел на потолок.

Восемь.

В детской памяти было девять. Одну заменили решёткой вентиляции.

— Зачем считал?

— Чтобы не слышать отца, — сказала Вера.

Сергей-74 закрыл глаза.

— Я был за стеклом.

— Знаю.

— Не помню, что говорил.

— Я тоже.

— Вторая версия может помнить.

— Не хочу у неё спрашивать.

Это было первое решение о прошлом, которое не требовало полного архива.

Анна открыла шкаф. Внутри пломбы, электроды, старые журналы. Бумажные листы датировались семьдесят шестым годом. В списке кандидатов четыре номера.

К-17-Б — Илья Горин.

Н-05-Б — имя закрыто чёрной полосой.

Н-12-Б.

Н-19-Б.

Напротив К-17 три процедуры и подпись Сергея. Напротив Н-05 — одна, тяжёлая реакция, исключён. Н-12 — отказ законного представителя после первой процедуры. Н-19 — смерть при подготовке.

— Ребёнок умер? — спросила Лида.

Сергей прочёл.

— В моей памяти этого нет.

— Подпись рядом ваша.

Под строкой Н-19 стояло:

ПРОДОЛЖЕНИЕ ИСПЫТАНИЙ ДОПУСТИМО ПРИ УСИЛЕННОМ МОНИТОРИНГЕ. С. М. ГОРИН.

Я показал.

— Твоя?

Он сравнил почерк с картой.

— Да.

— Не помнишь смерть, но разрешил продолжать.

— Похоже.

— «Похоже»?

— Я не стану присваивать вину только потому, что подпись похожа. Сначала проверим документ.

— А право позвать меня отцом присвоил быстрее.

Сергей отступил на шаг.

— Да.

Веденеева вошла без разрешения. Стратегический доступ открывал все двери, включая разговоры.

— Н-19 умер от врождённой сосудистой аномалии, не от процедуры, — сказала она.

— Имя.

— Закрыто по желанию семьи.

— Семья жива?

— Родители погибли во время Цветения.

— Тогда кто защищён полосой?

— Архив.

Анна сняла журнал со стола.

— Теперь он под местной проверкой.

— Вы не имеете допуска.

— Тогда заберите силой.

Охраны у Веденеевой не было. Она могла вызвать. Не вызвала.

— После собрания создадим комиссию, — сказала она.

— Уже создали, — ответила Анна.

Лида осмотрела кресло. Нашла отверстие подачи препаратов, детскую дыхательную маску и фиксатор головы.

— Илья, у тебя после процедуры были судороги?

— Не помню.

Сергей сказал:

— После второй. Семь минут. Купировали.

— В больнице?

— Здесь.

— Мать знала?

— Сказал, что пищевое отравление.

Я рассмеялся.

Не от смешного. Иногда тело выбирает звук без согласования с биографией.

Отец всю жизнь учил не подписывать ложный срок. Потом списал судороги сына на еду.

— Какой продукт? — спросил я.

— Домашние грибы.

— Я после этого не ел грибы девять лет.

— Знаю.

— Ты сделал меня сроковщиком, потому что виновата еда.

— Не планировал.

— Отлично получилось.

Тая положила руку на спинку кресла.

— Сколько ещё детей проходило по другим линиям?

Веденеева ответила:

— Сорок восемь кандидатов. Успешные имплантации — одиннадцать.

— Живы?

— На дату Цветения семь.

— Сейчас?

— К-17 единственный подтверждённый.

— Остальные профили в резерве?

— Базовые записи есть.

— Можно восстановить детей взрослыми?

— Функционально — да. Биографически целостность будет низкой.

— Поэтому тела?

Веденеева не ответила сразу.

— Часть банка предназначалась для продолжения К-линии.

Вера вошла в лабораторию.

Свет погас на секунду.

Кресло включилось.

На стекле появились одиннадцать детских лиц. Моё — первым. Остальные размыты. Под каждым номер и процент.

Н-19 показывал ноль жизненных лет после записи, но профиль — сорок один процент.

— Вы храните ребёнка, который не успел жить дальше, — сказала Вера.

— Храним карту совместимости.

— Он боится.

— Архив не испытывает эмоций без запуска.

— Тогда это мой страх?

Веденеева посмотрела на экран.

— Возможно, сеть воспроизводит эмоциональную метку.

— Чью?

— Носителя на момент записи.

— Значит, испытывал.

Лица погасли.

Вера вышла. Тая за ней.

Я забрал бумажный список.

Веденеева не остановила.

Из лаборатории мы пошли к старому кабинету Сергея. Система подписывала его как действующего владельца. Дверь открылась на карту 74-процентной версии.

Внутри всё сохранилось. Стол, металлический шкаф, кружка с трещиной, фотография семьи. На фотографии мать, отец и я в десять лет. Стекло запылилось, но лица были видны.

Сергей взял рамку.

Рука дрожала.

— Это моя? — спросил он.

— Фотография?

— Память о дне.

— Где снято?

— У водохранилища. Мать разозлилась, потому что я забыл хлеб. Ты поймал рыбу крючком без наживки.

— Рыбу поймала мать.

— Нет. Она сказала, что поймала, чтобы ты не хвастался.

Я помнил мать с рыбой. Отец спорил из профиля, которому не хватало двадцати шести процентов. Проверить было не у кого.

— Заберёшь?

— Это вещь Сергея Горина.

— На двери написано, что ты он.

— Дверь ошибается.

— Тогда оставь.

Он поставил рамку точно на прежнее место.

В ящике стола лежали письма, служебные карты, пачка сухого печенья. Печенье превратилось в серый камень. Я проверил дату. Срок вышел за месяц до смерти.

— Не выбросил, — сказал я.

— Забыл.

— Главный специалист контроля.

— Поэтому не подписал годность.

В нижнем ящике нашли личное распоряжение:

В СЛУЧАЕ ВОССТАНОВЛЕНИЯ ПРОФИЛЯ С. М. ГОРИНА НЕ ПЕРЕДАВАТЬ ЕМУ СЕМЕЙНОЕ ИМУЩЕСТВО, ОПЕКУ, ПРАВО ПОДПИСИ ЗА РОДСТВЕННИКОВ ИЛИ СТАТУС ОТЦА ИЛЬИ ГОРИНА БЕЗ ЛИЧНОГО ПОДТВЕРЖДЕНИЯ ПОСЛЕДНЕГО.

Дата — шестое июня семьдесят восьмого.

На следующий день после последней поездки в НЗ-3. За пять дней до смерти.

Подпись Сергея.

— Вторая версия знала, — сказал я.

Сергей-74 прочёл дважды.

— Поэтому первая оставила сообщение.

— Ты не помнил документ.

— Нет. Но при загрузке получил служебное ограничение: предупредить К-17 о конфликте версий.

— Кто поставил?

— Последняя версия.

— Она предупредила о себе?

— Похоже.

— Зачем теперь хочет занять меня?

— Возможно, не хочет. Командный слой выполняет функцию независимо от личности.

— Ты всё время отделяешь человека от его приказа.

— Потому что сам так устроен.

Я отдал распоряжение Анне.

Она внесла в протокол:

ОРИГИНАЛ ЗАРАНЕЕ ОТКАЗАЛ ВОССТАНОВЛЕННЫМ В АВТОМАТИЧЕСКОМ НАСЛЕДОВАНИИ СЕМЕЙНЫХ ПРАВ.

Сима прочла через плечо.

— Только семейных?

— Здесь так.

— А должность оставил?

— Не запретил.

— Значит, знал, что начальникам вернут больше, чем отцам.

Веденеева стояла в двери.

— Семейные отношения субъективны. Функциональные полномочия проверяемы.

— Кем? — спросила Сима.

— Системой допуска.

— Которую вы теперь возглавляете.

— Которую я возглавляла до смерти.

— Вот именно.

Анна предложила проверить Веденееву тем же способом.

Она согласилась.

Биология — чужая клеточная линия В. Морфология воспроизведена в возрасте сорока двух лет, хотя умерла в сорок четыре. Матрица K-03 — восемьдесят восемь процентов. Субстрат поднял функциональную целостность до девяноста двух за счёт подавления конфликтных связей.

— То есть процент вырос после стирания? — спросила Мария.

— После стабилизации.

— Чего не стало?

Веденеева открыла отчёт.

СНИЖЕНА АКТИВНОСТЬ: СЕМЕЙНАЯ ТРЕВОГА, ГОРЕ, СОМНЕНИЕ В ЦЕЛЕСООБРАЗНОСТИ ПЕРВОЙ ОЧЕРЕДИ, СТРАХ БИОЛОГИЧЕСКОЙ СМЕРТИ.

— Очень мешало работе, — сказал я.

— Да.

— Вы согласились убрать?

— До завершения адаптации профиль не принимает решения.

— Тогда кто вы сейчас?

— Александра Веденеева.

— Та, которая сомневалась, или функция без сомнения?

— Обе версии входят в матрицу. Конфликтующий слой подавлен, не уничтожен.

— Можете вернуть?

— После стабилизации объекта.

— Хотите?

Она сделала паузу.

— Вопрос вызывает у меня физиологическую реакцию.

— Это не ответ.

— Другого пока нет.

Веденеева не врала. Система удалила из неё женщину, способную ответить, и оставила достаточно памяти, чтобы понимать потерю.

— Дочь? — спросила Елена.

Веденеева повернулась к фельдшеру.

— Что?

— После пробуждения вы спрашивали дочь.

— В архиве есть Елизавета Веденеева, профиль тридцать девять процентов.

— Вы хотите её вернуть?

— Профиль не соответствует критериям первой очереди.

— Я спрашивала вас.

— Ответ не влияет на задачу.

Елена записала в медицинском протоколе:

ПОСЛЕ СУБСТРАТА ПАЦИЕНТ НЕ МОЖЕТ СФОРМУЛИРОВАТЬ ЛИЧНОЕ ЖЕЛАНИЕ ОТНОСИТЕЛЬНО ДОЧЕРИ.

— Уберите слово «пациент», — сказала Веденеева.

— Нет.

— Я не нахожусь под вашим лечением.

— Вы получили вещество, изменившее эмоциональные связи. Пока не установлено, обратимо ли, вы пациент.

— Ваши полномочия фельдшера не включают оценку К-профилей.

— Тогда пригласите живого врача с полномочиями.

— Архив Лидии Сомовой доступен.

Живая Лида встала.

— Архивная версия не видела вас после субстрата.

— Ей можно передать показатели.

— Показатели — не пациент.

Веденеева посмотрела по кругу. Впервые в комнате её доступ не превращался в решение. Люди просто продолжали считать её больной.

— Внесите временно, — сказала она.

Елена внесла.

Проверка права закончилась тремя выводами.

Система возвращала должности автоматически.

Личные вещи узнавали память, но не выбирали владельца.

Сами восстановленные различались: одни принимали старое место, другие отказывались, третьи ещё не поняли вопрос.

Анна написала четвёртый:

НИ ОДНА ДВЕРЬ НЕ МОЖЕТ ПОДТВЕРДИТЬ, КТО ИМЕЕТ ПРАВО ЖИТЬ ЗА НЕЙ.

Веденеева не оспорила.

С потолка пришёл аварийный сигнал.

НИЖНИЙ КОНТУР: ПАДЕНИЕ ТЕМПЕРАТУРЫ БАНКА НОСИТЕЛЕЙ.

РИСК ПОТЕРИ: 19 ЕДИНИЦ.

Свет мигнул.

Роман вскочил.

— Второй насос охлаждения.

— Он исправен, — сказала Анна.

— Был вчера.

Веденеева уже открывала схему.

— Заклинил клапан обратного контура. Ручное переключение на минус восемнадцатом уровне. До критической температуры сорок две минуты.

— Лифт заблокирован нижней системой, — сказала Анна.

— Мой доступ откроет.

— А если нет?

— Потеряем девятнадцать носителей.

Она не сказала людей.

Но побежала первой.

Лифт открылся ей.

Нам — нет.

Створки закрылись перед Анной. На табло кабина пошла вниз.

— Лестница, — сказала Тая.

До минус восемнадцатого уровня было триста сорок ступеней. Веденеева приедет за минуту. Мы — за пять, если Кочет не с нами. Он остался в медсекторе под присмотром Елены и громко возражал по внутренней связи.

Бежали Вера, Тая, Анна, Роман, Лида, Мария, я и Сергей-74. Сима и восстановленные путейцы пошли собирать людей к собранию.

На минус девятом у Сергея сбилось дыхание. Он остановился.

— Идите.

— Лида? — спросил я.

Она проверила пульс.

— Не бежать. Поднимайтесь обратно.

— Там его носители, — сказал Сергей.

— Чьи?

Он понял.

— Люди.

— Тогда живите достаточно долго, чтобы это повторить.

Оставили его на площадке. Я побежал дальше.

На минус четырнадцатом воздух стал тёплым и влажным. За дверями гудели насосы. На минус восемнадцатом коридор закончился круглым залом. Три трубы толщиной с вагон уходили в стену. На центральной красный клапан, возле него Веденеева.

Она уже открыла защитную крышку. Внутри два маховика вращались в разные стороны.

— Обратный контур заклинил между режимами, — сказала она. — Нужно удержать левый, пока правый переведу вручную.

Роман посмотрел на давление.

— Левый сорвёт.

— На девять секунд.

— Человеку нельзя.

— Приводной захват в шкафу.

Шкаф не открывался: локальная автоматика считала аварию следствием несанкционированного доступа и заблокировала инструмент до прибытия ремонтной функции.

— Ремонтная функция я, — сказал Роман.

ПРОФИЛЬ НЕ ЗАРЕГИСТРИРОВАН.

— Шестнадцать лет здесь работаю.

ТРЕБУЕТСЯ ВОССТАНОВЛЕННЫЙ СПЕЦИАЛИСТ.

Веденеева сняла с трубы аварийную цепь.

— Двое держат левый цепью. Третий переводит правый. После щелчка отпустить сразу.

— Откуда знаете? — спросил Роман.

— Проектировала регламент.

— Он неверный. Давление выше в полтора раза.

— Почему?

— Мы восемь лет грели посёлок обратным контуром. Труба общая.

Веденеева посмотрела на показатели заново.

Её память знала механизм. Роман знал, что с ним сделали живые.

— Тогда двое на правом, трое на левом, — сказала она. — Сброс в отопление на двадцать секунд.

— Посёлок потеряет тепло.

— На двадцать секунд.

— Получит гидроудар.

Роман открыл ручной байпас, о котором не было схемы. Самодельная труба уходила вверх.

— Сначала сюда. Давление упадёт.

— Куда?

— В баню.

— Температура пара сто сорок.

— Поэтому по средам баня хорошая.

У Веденеевой дёрнулся угол рта. Возможно, подавленное чувство юмора пыталось вернуться через техническое уважение.

Мы взялись за цепи. Тая и Анна справа. Я, Роман и Мария слева. Вера стояла у панели, удерживая систему от автоматического закрытия.

— Сейчас, — сказала Веденеева.

Роман открыл байпас.

Труба взревела. Где-то наверху баня получила недельную норму пара за одну минуту.

— Левый!

Цепь рванула ладони. Маховик пытался вывернуться. Я навалился всем весом. Пластина К-17 нагрелась, и механизм на секунду стал понятным как рука: давление, угол, момент сопротивления.

— Правый на два зуба! — крикнул я.

Веденеева перевела. Первый зуб. Второй.

Щелчок.

— Отпустить!

Цепь ушла, ударила по трубе. Анну задело звеном по плечу. Мария упала. Давление снизилось.

На панели:

ОБРАТНЫЙ КОНТУР ВОССТАНОВЛЕН.

ТЕМПЕРАТУРА БАНКА: СТАБИЛИЗАЦИЯ.

Температура девятнадцати носителей перестала падать.

Веденеева закрыла байпас.

Роман остановил её.

— Не сразу. Иначе баню разорвёт.

Она убрала руку.

Вместе они снизили поток за три минуты.

— Регламент нужно изменить, — сказала Веденеева.

— Уже изменил восемь лет назад.

— Документировать.

— Теперь документируйте вы. Я плечо Анне посмотрю.

Роман ушёл.

Веденеева осталась у панели. Её план спас носителей. Без местной трубы погубил бы посёлок. Роман знал настоящее. Без её памяти не успел бы найти клапан.

Польза не отвечала, кто начальник.

Только доказывала, что оба нужны.

Вера стояла у стеклянной стены. За ней открылся свет.

Банк носителей.

Не палата. Огромный колодец с ярусами капсул. Тридцать два уровня вниз. В каждой человеческое тело в прозрачной жидкости. Одни взрослые, другие подростковые, несколько детских.

После выдачи Н-09 Николаю реестр показывал двести восемнадцать свободных носителей. Сергей и Веденеева использовали тела из отдельной приёмной партии, поэтому на них число не менялось. Но физическая сверка банка — по капсулам и медицинским постам — находила на объекте только двести семнадцать. Одного носителя не было ещё до нашего прибытия.

— Где двести восемнадцатый? — спросила Лида.

Веденеева открыла журнал.

Н-17. САМОПРОИЗВОЛЬНЫЙ ВЫХОД ИЗ СЕНСОРНОЙ СРЕДЫ. МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ НЕ УСТАНОВЛЕНО.

— Тело ушло? — спросила Анна.

— До запуска вагона. Система считала ошибкой датчика.

— Голое, без речи?

— Физиологический возраст девятнадцать лет. Двигательное обучение завершено.

— Значит, ходит.

— Не должен выбирать маршрут.

Вера коснулась стекла.

На внутренней стороне появился белый след.

Палец провёл прямоугольник.

Дверь.

Потом ещё один, ниже.

— Он здесь, — сказала Вера.

— Где? — спросила Тая.

— Между ярусами. Прячется от света.

Камеры показали только трубы и тени.

Веденеева включила поиск.

— Не надо, — сказала Вера.

— Носитель должен вернуться в среду.

— Он вышел.