Мёртвый резерв. Цикл Неприкосновенный запас - НЗ

— Умерла?

— По архиву — через шесть недель после Цветения.

— Теперь нет.

— Биологически это другой носитель.

— Очень успокаивает.

Нестеров посмотрел на Марию.

— В вагоне была военная копия?

— Была. И моя.

— Я не отправлял состав.

— В накладной вы.

— Маршрут сформировал региональный контур при разделении. Моя подпись стояла на исходном плане мобилизации.

— План пережил ваше мнение, — сказала Рада.

— Поэтому мы разделили сеть.

— Мы разделили. Вы мешали.

— Верно.

Нестеров научился соглашаться без немедленного выигрыша. Или откладывал выигрыш. С ним разница обнаруживалась после инвентаризации.

— Что умеет НЗ-3? — спросил я.

— Восстанавливать квалифицированный персонал из нейронных матриц.

— Людей?

— В документах разницы нет.

— А у вас?

Он помолчал.

— Есть.

— Когда появилась?

— После Лиды.

Лида стояла вне камеры. Услышав имя, шагнула ближе.

— Я не восстановленная.

— Вы несколько раз корректированная личность. Это другой процесс, но тот же вопрос: сколько изменений выдерживает человек, прежде чем мы называем его новым.

— И сколько?

— Не знаю.

— Наконец полезный ответ.

Нестеров продолжил:

— НЗ-3 строили на случай обезглавливания управления. Умершие специалисты получали биологические носители, ускоренное обучение и прежние уровни доступа. Проектный резерв — двенадцать тысяч четыреста профилей.

— Вера слышит столько же.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Носителей?

— Двести девятнадцать, — сказала Лида. — Семьдесят три стабильны.

Нестеров впервые испугался.

Небольшое движение: нижняя губа прижалась к зубам. Человек мог не заметить. Я восемь лет проверял банки по изменению крышки на доли миллиметра.

— Что? — спросил я.

— Проект закрыли до серийного запуска. Банк носителей не должен быть заполнен.

— Но заполнен.

— Значит, НЗ-3 продолжал выращивание после Цветения.

— На чём?

— Питательные среды, эмбриональные линии, гормональные каскады. Энергия от северного реакторного узла.

— За восемь лет они вырастили взрослых людей?

— Ускоренный цикл — тридцать четыре месяца до физиологического возраста двадцать лет. Дальше созревание нервной системы в сенсорной среде.

— То есть они что-то помнят до загрузки.

— Фоновые реакции.

Лида наклонилась к камере.

— Скажите ещё раз, и я приеду обратно только затем, чтобы ударить вас.

— Это термин проекта, не мой вывод.

— Тогда используйте свой.

Нестеров посмотрел в сторону. Нина за его плечом записывала каждую фразу.

— До загрузки у носителя есть обученная нервная система, — сказал он. — Степень самостоятельной личности мне неизвестна.

— Лучше.

— Хуже, — ответил я.

Если тело было пустым, процедура походила на изготовление сложного протеза. Неприятно, дорого, но понятно. Если внутри уже кто-то жил, отец возвращался не из смерти.

Он выселял другого.

— Как остановить? — спросила Тая.

Нестеров перевёл взгляд на неё.

— Военный контур не подчиняется локальным советам. Нужен стратегический ключ К-03, физическое отключение реактора или согласованное решение трёх активных К-носителей.

— Опять три.

— Архитекторы любили число, которое выглядит как защита от одного идиота.

— А получили трёх?

— Обычно одного с тремя подписями.

Мария спросила:

— Я могу подписать остановку?

— Ваша текущая матрица повреждена. Военная копия может иметь более высокий приоритет.

— Она — запись.

— Для системы запись старше и целее.

Мария открыла тетрадь.

— Значит, она может отменить меня.

— В рамках служебной функции.

— Я не спрашивала рамки.

Нестеров не ответил.

— К-17 и К-49? — спросил я.

— Если НЗ-3 признает ваши ключи. После разделения статус мог измениться.

— А если Веденеева уже в теле?

— Она получит полномочия, которые имела на дату снимка.

— Восемь лет назад.

— Государственная непрерывность строилась именно ради этого.

Рада усмехнулась.

— Государство умерло, а начальник нет. Хорошая конструкция.

— Она спасёт объект, — сказал Нестеров.

— От кого?

— От людей, которые не знают устройство реактора, банка тканей и зимнего контура. От ошибки дежурного. От голода. От нас, если мы придём с единственным планом всё выключить.

Тая кивнула.

— Поэтому сначала разговаривать.

— С Веденеевой нельзя торговаться как с Нестеровым, — сказала Мария. — Она считает сам факт восстановления подтверждением полномочий.

— Ты её знала?

— Не помню.

— Копия помнит, — сказала Вера.

Мария стиснула карандаш.

— Не говори за неё.

— Я не говорю. Она зовёт тебя.

Связь дрогнула. На экране пошли полосы.

— Окно закрывается, — сказала Оля.

Я спросил быстро:

— Отец участвовал в проекте?

Нестеров не успел спрятать ответ.

— Да.

— В каком качестве?

— Архитектор контроля срока матриц и один из разработчиков К-линии.

— Почему я не знал?

— Возможно, знал.

— Что это значит?

— К-17 создавали раньше, чем вы пришли работать сроковщиком.

Изображение рассыпалось.

Последней осталась половина лица Нестерова и его голос:

— Спросите Сергея о детской записи.

Экран погас.

Я стоял перед чёрным стеклом.

В нём отражался человек с моим лицом. Пока.

— Какая детская запись? — спросила Рада.

— Не знаю.

— Ты снова быстро ответил, — сказала Вера.

— Потому что не знаю.

— Ты боишься, что знаешь.

— А ты теперь врач?

— Нет. Просто внутри тебя сигнал усилился.

— Не слушай.

— Он сам.

Я вышел из узла связи.

На улице светало. Затвор просыпался запахом дыма и каши. Люди шли к линии, к лечебнице, к воротам. Восемнадцать беженцев, принятых на дороге, ночевали в бывшем клубе. Четверо их спутников ещё у развилки решили ждать другую группу и в Затвор не приехали. Эти восемнадцать пока остались; утром Рада собиралась снова спросить каждого. Раньше их распределили бы по функциям. Теперь Рада велела спрашивать каждый день, пока ответ не перестанет быть ответом из страха.

У пищевой линии звякнула первая банка.

Соя поставил на весы.

Четыреста восемьдесят семь граммов.

— Норма, — сказал он.

— Проверь шов.

— Уже.

— Кислотность?

— Илья, иди собирай покойников. Банку мы как-нибудь сами.

Он говорил спокойно. От этого обиднее.

Я пошёл в бывший дом отца.

После его смерти там жил я. Потом дом отдали семье с тремя детьми, а мои вещи перенесли в диспетчерскую. Жестяную коробку я оставил под половицей. Не потому, что собирался вернуться. Просто некоторые вещи безопаснее хранить там, где их уже потерял.

Дверь открыла девятилетняя Люська.

— Нужна вещь из пола, — сказал я.

— Пол наш.

Она пропустила меня за половину сухаря и медную пуговицу. Новое право собственности работало быстрее старого, если дать ему завтрак.

Мать Люськи спала у печи с младшим ребёнком. Я снял доску возле стены. Коробка была на месте. Ржавая, в серой пыли.

Внутри кольцо, лабораторная игла, две старые пломбы и маленькая алюминиевая пластинка. На пластинке отец однажды записал резервный код НЗ-12, потом перечеркнул. Я хранил не код. Его почерк.

Она взяла сухарь.

Я надел кольцо на мизинец. На безымянный не налезло. Восемь лет металл сохранял размер лучше людей.

На внутренней стороне была царапина. Не буква. Три короткие линии и одна длинная.

В детстве отец учил меня проверять закрытые партии. Если начальник требовал подписать непроверенное, сроковщик ставил на донышке «П» — подозрение — и рядом код причины. Три короткие, одна длинная означали: документ совпадает, содержимое нет.

Последняя банка была исправной. Отец всё равно отметил её.

Потому что внутри вместо тушёнки лежал свёрток.

Я вспомнил сейчас.

Не фразу. Руки. Отец отвернулся, пока я доставал из банки тонкую пластину. Сказал: «Если когда-нибудь тебе покажут правильную опись, проверь, кого положили внутрь».

Пластину потом забрал.

Что на ней было, я не видел.

Или видел.

Под кожей на предплечье стало горячо.

Я сел на пол.

Люська перестала жевать, посмотрела на меня и выбежала за врачом.

Через минуту пришла Лида. Не одна — с Верой и Таей. Затвор ещё не восстановил государство, зато доносительство работало без линии.

Лида измерила пульс, посмотрела зрачки, провела иглой по коже.

— Что было?

— Воспоминание.

— Своё?

— Пока да.

— Тошнота?

— Нет.

— Запахи?

— Пыль. Сухарь. Вера не мыла волосы.

Вера понюхала рукав.

— Мыла.

— Значит, нос.

Лида увидела кольцо.

— Его?

— Да.

— Это доказательство?

— Нет. Вопрос.

Я рассказал про банку и код.

Тая слушала, присев на корточки. Она умела не заполнять паузу советом. Редкая военная специальность.

— Нестеров сказал о детской записи, — произнесла она. — Отец спрятал пластину в банке. Тебе было двенадцать. К-17 уже существовал.

— Совпадает.

— Не всё, что совпало, правда.

— Знаю.

Вера стояла возле окна.

— Второй Сергей открылся на секунду.

— Что услышала?

— «Потому что сын не должен быть запасной копией отца».

Комната стала меньше.

Лида спросила:

— Ты уверена в словах?

— Нет.

— В смысле?

— Это могло быть воспоминание. Его или Ильи. Они идут по одной линии.

— Я не слышал.

— Ты не всё слышишь в себе.

— Очень утешительно.

Лида сняла с пояса небольшой прибор НЗ-1. Мы взяли его из медицинского сектора. Он измерял активность симбионта по теплу, электрическому отклику и ещё двум показателям, названия которых пережили специалистов.

Положила контакты мне на шею и запястье.

Экран подумал.

К-17. СТАБИЛЬНОСТЬ: 82%.

ОЖИДАЕМЫЙ ПЕРЕХОД: 14 ДНЕЙ 5 ЧАСОВ.

— Три часа прошло, — сказал я.

Лида не убрала прибор.

Ниже появилась новая строка:

ВНЕШНЯЯ СИНХРОНИЗАЦИЯ: СЕВЕРНЫЙ ПРОФИЛЬ.

КОЭФФИЦИЕНТ УСКОРЕНИЯ: НЕ ОПРЕДЕЛЁН.

— Это раньше было? — спросила Тая.

— Нет.

Вера подошла ближе.

Прибор мигнул.

ОБНАРУЖЕН СВЯЗАННЫЙ ПРОФИЛЬ: СЕРГЕЙ ГОРИН.

ВЕРСИЙ: 2.

Я снял контакты.

— Собрание в полдень, — сказал я. — До него нужно подготовить вагон.

— Это медицинское решение? — спросила Лида.

— Нет.

— Тогда моё: поедешь. Я тоже.

— Рада обрадуется.

— У неё будет возможность пожаловаться до отъезда.

Мы вернулись на площадь.

К полудню там собралось двести семьдесят человек. Почти весь Затвор, кроме дежурных, больных и тех, кто понял свободу как право не ходить на собрания. Раньше таких записали бы отсутствующими по неуважительной причине. Теперь им оставляли место в списке решений и последствия.

Рада стояла на деревянном ящике. Рядом карта, телеграфная лента и расходная ведомость.

Она не рассказывала про чудо, отца и возвращение мёртвых. Прочла сообщение. Потом цифры.

— На дорогу уйдёт сто шестьдесят пайков, — сказала она. — Если задержатся — больше. Уголь — две тонны. Маневровый вагон останется на севере минимум двадцать дней. Лида Сомова уедет, в лечебнице останутся Глеб и две помощницы. Ольга Сомова уедет, северную стрелку будет вести Нина. Илья, Вера, Мария, Тая и, если врач по глупости разрешит, Кочет тоже.

— Разрешит, — крикнул Кочет из окна лечебницы.

Лида не обернулась.

— Не разрешит.

Люди засмеялись. Нервно. Хороший смех узнаётся по тому, что заканчивается раньше причины.

Рада продолжила:

— В НЗ-3 двести девятнадцать выращенных тел и двенадцать тысяч четыреста записей умерших. Мы не знаем, люди это, имущество или опасная машина. Знаем, что один уже получил тело. Знаем, что человек, назвавшийся отцом Ильи, просит ему не верить.

— Отличная рекомендация, — сказал кто-то.

— Вот и я думаю.

Соя поднял две дощечки. На одной углём «ДА», на другой «НЕТ».

— Голосуем за расход Затвора, — сказала Рада. — Не за то, обязан ли Илья искать отца. Это его несчастье. Наше — давать ли ему ключ, людей и еду.

Женщина из новых беженцев подняла руку.

— Если там можно вернуть умерших, почему едет только их группа?

— Потому что мы не знаем, можно ли.

— У меня сын погиб год назад.

— Его матрица была в НЗ?

— Не знаю.

— Значит, сейчас никто не знает.

— А если есть?

Рада посмотрела на меня.

Я не хотел отвечать. Поэтому вышел вперёд.

— Если есть запись, она сделана до его смерти. Возможно, за годы до. Она не помнит гибель, вашу жизнь после записи и всё, что изменило его позже. Тело будет не его. Память — часть. Что получится, не знаю.

— Но он скажет моё имя?

— Может.

— Мне хватит.

— Ему может не хватить.

Женщина опустила руку.

С площади спросили:

— А если покойники умеют лечить? Зачем останавливать?

Лида ответила:

— Потому что тело, в которое их записывают, уже живёт.

— Оно думает?

— Не знаем.

— Тогда сначала узнайте.

— Поэтому и едем.

Другой голос:

— НЗ-1 тоже обещал пользу.

— И дал, — сказала Рада. — Инсулин в лечебнице. Семена на складе. Мёртвые в журнале. Всё вместе.

Старик с пищевой линии поднял ладонь.

— Если не пустим, Илья всё равно уйдёт?

Я ответил:

— Да.

— Пешком?

— Если придётся.

— Тогда отдадим пайки. Пеший дурак ест больше.

Это стало первым голосом «да».

Дощечки поднимали по очереди, чтобы Соя успевал считать. Сто сорок восемь за расход. Семьдесят девять против. Тридцать один воздержался. Остальные ушли до конца голосования или считали поднятие руки возвращением государства.

Рада внесла итог в журнал.

— Ключ дадим после описи. Пайки на десять дней. Если найдёте склад, не считайте его своим. Если найдёте людей, не обещайте от имени Затвора. Если найдёте отца Ильи…

Она замолчала.

— Что? — спросил я.

— Пусть сначала вернёт восемь лет пайков.

Собрание разошлось.

Подготовка заняла остаток дня и ночь.

Маневровый вагон Кочет называл «Клопом», хотя от прежнего «Клопа» в нём оставались два рычага, табличка и привычка ломаться после чужой похвалы. Соя поставил новый котёл. Мотя добавил привод питательного насоса и поклялся, что шестерню не использовал.

Я нашёл её внутри запасного ящика.

Оля проверила тормоза, путевые контакты и ручные ключи. Тая распределила оружие: две винтовки, карабин Кочета, три пистолета, сорок семь винтовочных патронов, двадцать девять пистолетных. Два патрона из винтовочного счёта остались её прежними; остальные выдал Затвор под опись экспедиции. После НЗ-1 это казалось богатством. После подсчёта — нет.

Лида взяла антибиотики, перевязочный материал, два флакона фага, инсулин на случай задержки и прибор К-линии. Глеб стоял рядом и молча возвращал половину на полку.

— Это нужно, — говорила она.

— Здесь тоже.

— Там двести девятнадцать пациентов.

— Здесь сто восемьдесят четыре.

— Там один врач неизвестной квалификации.

— Здесь один известной. Я.

Они разделили запас поровну. Потом Глеб незаметно добавил ей три ампулы антибиотика. Лида заметила и вернула одну.

Кочет пришёл на осмотр утром. Температура — тридцать семь и три. Шов сухой, отделяемого по дренажу почти не было; контрольное исследование не показало нарастания воздуха или крови в плевральной полости. Лида сняла дренаж под повязку и разрешила ехать до Створа при условии повторного осмотра в Крапивном. Кочет объявил победу полной.

Мария загрузила пустой чёрный ящик: если её копия захочет уйти из сети. Поместится ли она и стоит ли везти её в Затвор, Мария не знала.

Вера не собирала вещи. Села на ступеньку вагона и смотрела на север. Иногда называла числа.

— Сорок семь.

— Что? — спросил я.

— Живых работников наверху.

Через минуту:

— Двести девятнадцать.

Потом:

— Уже двести восемнадцать.

Лида замерла с сумкой.

— Один умер?

— Или перестал считаться телом.

— Есть разница.

— Для нас.

Телеграф в диспетчерской застучал в девять десять.

Я добежал раньше Оли.

На этот раз ответ шёл коротко. Контакты били по бумаге с паузами, будто рука на другом конце училась пользоваться пальцами.

БУКВА «П» ОЗНАЧАЛА: ПРОВЕРЬ СОДЕРЖИМОЕ, ДАЖЕ ЕСЛИ ОПИСЬ ВЕРНА.

Я прочёл.

Это мог знать отец.

Могла знать его матрица.

Мог знать архив НЗ-3, если пластина из банки попала туда.

Ответ доказывал только одно: на севере хранилось то, что когда-то находилось у него в голове.

Ни родство, ни жизнь в контрольную сумму не входили.

Ниже появилась вторая строка:

ТЫ НАШЁЛ КОЛЬЦО?

Я сжал левую руку.

Металл давил на мизинец.

О кольце могли знать мать, отец и я. Мать умерла двенадцать лет назад. Отец — восемь. Я никому не показывал.

— Нашёл, — сказал вслух.

Аппарат не слышал.

Я набрал ответ:

ДА.

Перед отправкой добавил:

КТО ТЫ?

Линия приняла.

Срок доставки не показала.

Мы выехали через час.

У ворот Рада отдала чёрный ключ. Не мне — Тае.

— Исполнитель отвечает за расход, — сказала она.

— Илья К-17.

— Поэтому ему ключ не дам. Он увидел отца и уже плохо считает.

— Я ещё не увидел.

— Тем более.

Тая повесила ключ на шнурок под рубашку.

Серый ключ Веры после разделения оказался связан с моей пластиной и оставался у меня как архивный доступ. Чёрный открывал транспорт. Зелёный физически остался в Заречье, но его сетевой контур иногда отзывался через Веру. Иногда она говорила, что это она. Иногда — что часть ключа застряла в сети. Ни один вариант не нравился.

На платформе разместились восемь: я, Вера, Тая, Кочет, Мария, Лида, Оля и Дима-повар. Дима привёз котелок, мешок крупы и единственный вопрос: едят ли двенадцать тысяч покойников.

Соя записал экипаж. В графе «получатель» оставил пусто.

— Правильно, — сказал я.

— Не хвали. Мотя услышит.

Котёл набрал давление. Оля перевела первый рычаг. Вагон дёрнулся и остановился.

Кочет поднял палец.

— Характер.

— Ручной тормоз, — сказала Оля.

Он отпустил.

Второй раз «Клоп» пошёл.

Затвор остался за спиной: ворота, дым пищевой линии, люди на насыпи. Рада не махала. Держала журнал. Мотя рядом всё-таки размахивал шестернёй.

Первые километры путь был знаком. Здесь около недели назад мы везли лекарства и людей. На обочине стояла телега без колеса. Дальше — столб с ручной отметкой Оли. Потом место, где отдали батарею Крапивно.

Новое путешествие началось на старом долге.

К полудню Затвор исчез за лесом.

Вера сидела у передней стены и не сводила глаз с рельсов.

— Север двигается навстречу, — сказала она.

— Поезд?

— Человек.

— Один?

— Пока.

— К-03?

— Нет. Она не идёт. Она открывает комнаты.

— Тогда кто?

Вера приложила два пальца к виску.

— Сергей Горин.

Я посмотрел на кольцо.

В этот момент путевой приёмник выбил ответ. Оля сорвала ленту и подала мне.

На ней было три строки.

Я — ТО, ЧТО ОСТАЛОСЬ ПОСЛЕ НЕГО.

НЕ ПРИВОЗИ ВЕРУ.

К-03 УЖЕ ПРОСНУЛАСЬ И ЗНАЕТ, ЧТО К-49 МОЖЕТ ОТКРЫТЬ.

Подписи не было.

Вера прочла через плечо.

— Поздно, — сказала она.

Впереди на рельсах загорелся зелёный сигнал.

Северная ветка сама открыла нам путь.

Оля потянула тормоз.

Сигнал сменился на белый.

ВОЗВРАТ НЕ ПРЕДУСМОТРЕН.

Глава 2. Без права возврата

Надпись «возврат не предусмотрен» полезна в трёх случаях.

На дешёвой обуви. На браке. На войне.

В остальных случаях она означает, что продавец, изготовитель или командир заранее знает о товаре больше покупателя.

Оля остановила вагон в семи метрах от белого сигнала.

— Назад можем? — спросил Кочет.

— Механически — да.

— Уже хорошо.

— Стрелка за нами перевелась на север.

— Переведи обратно.

— Ручной привод заблокирован.

— Сломай.

— Это твой ответ на всё?

— Нет. Иногда стреляю.

Тая вышла первой. Проверила насыпь, лес, дренажную канаву. Никого. Белый огонь горел в старом сигнальном стакане без провода питания. Кабель к столбу обрезали много лет назад; медь вынули, изоляцию сожгли.

Вера сидела на платформе, обхватив колени.

— Питание идёт через рельс, — сказала она.

— Мы уже знаем.

— Не электричество.

— Очень помогло.

— Команда.

Я спрыгнул. Металл под подошвой был тёплым. Солнце только поднялось, ночной иней ещё держался в тени шпал. Рельс не мог нагреться сам.

Приложил серый ключ.

Пластина вспыхнула.

МАРШРУТ НЗ-3.

ЭКИПАЖ: 8.

К-НОСИТЕЛИ: 3.

ВОЗВРАТ ДО ЗАВЕРШЕНИЯ ПРИЁМКИ ЗАПРЕЩЁН.

— Три? — спросила Тая.

— Я, Вера, Мария.

Мария стояла у двери с пустым ящиком в руках.

— Моя функция повреждена.

— Север считает иначе.

— Пусть перестанет.

— Передам.

Я выбрал строку маршрута. Появились две кнопки: «принять» и «авария».

— Есть отказ? — спросила Оля.

— Есть авария.

— Это не отказ.

— Военная система считает отказ частным случаем аварии.

Тая посмотрела назад. За поворотом уже не было видно Затвора. До первой ручной стрелки — два километра пешком вдоль пути. Можно разобрать тягу, вернуть остряки и уехать домой.

Если хочется доказать машине, что человек свободен, приходится тратить уголь.

— Мы сами решили ехать, — сказала она. — Не тратим время на красивый отказ. Но обратный путь должен остаться.

Оля взяла путевой журнал и написала:

БЛОК 01. ПРОПУСК НА СЕВЕР ПРИНЯТ. ЗАПРЕТ ВОЗВРАТА НЕ ПРИНЯТ. ФИЗИЧЕСКАЯ СТРЕЛКА ПОДЛЕЖИТ РАЗБЛОКИРОВКЕ ПРИ ВОЗВРАЩЕНИИ.

Подписалась.

— Теперь что? — спросил Кочет.

— Теперь машина знает, что мы не согласны.

— Ей полегчало?

— Мне.

Она перевела рычаг. «Клоп» прошёл белый сигнал.

За нами огонь погас.

Первые сорок километров северная ветка шла по сухому сосновому лесу. Рельсы сохранились. Шпалы — не все. Местами железо висело над пустотой, и Оля вела со скоростью пешего человека. Кочет лежал рядом на сложенном одеяле и объяснял, что при хорошей машине скорость определяется смелостью. Оля отвечала, что при плохом пути — массой трупов.

Он замолчал на пять минут.

Первую кашу Дима сварил на паре от котла. Она пахла маслом из цилиндра. Дима вылил её и запретил Кочету заниматься экономикой.

Пайки рассчитали на десять дней. Уголь и вещи заняли платформу; людям остался узкий проход вдоль борта.

Я записал расход первой топки.

Сто восемьдесят килограммов на тридцать семь километров.

Выше нормы на двенадцать процентов.

— Северный уклон, — сказал Кочет.

— Его ещё нет.

— Ветер встречный.

— Два метра в секунду.

— Восемь человек.

— По описи столько и было.

— Мария с ящиком тяжелее.

Мария подняла голову.

— Я слышу.

— Это хорошо. Значит, не пустая.

Она вернулась к тетради.

Вера не ела. Я подал кружку.

— Тошнит?

— Нет.

— Тогда ешь.

— Север слушает вкус.

— Пусть завидует.

— Там люди не знают кашу.

— Двенадцать тысяч?

— Двести восемнадцать.

Число снова уменьшилось.

— Что они знают?

Вера взяла ложку. Подержала, как предмет из чужой инструкции.

— Тепло. Свет. Голос. Белую комнату. Один рисует стену пальцем.

— Ты видишь?

— Иногда. Когда он касается металла.

— Спроси имя.

— У него нет слова.

— У Кочета тоже мало. Справляется.

— Я слышу, — сказал Кочет от рычагов.

Вера съела две ложки.

На третьей её рука остановилась.

— К-03 открыла медицинский сектор.

— Что делает?

— Проверяет тела.

— Как?

— Не знаю. Они кричат без голоса.

Лида села рядом.

— Опиши.

— Сердце быстро. Мышцы напряжены. Свет режет. В вену холодное.

— Седация?

— Потом ничего.

— Один умер?

— Нет. Стал тише.

Лида посмотрела на меня.

— Они в сознании.

— Или рефлексы.

— Человек, который различает свет и боится иглы, уже пациент. Остальное узнаем позже.

Она записала симптомы в медицинский журнал. Не «фоновые реакции». Свет, страх, боль. Названия не лечили, но меняли того, кто держит шприц.