Развод в 35. Чемодан в руки-барабан на шею!

Ирина вышла из машины. Она стояла прямо, и в её молчании было больше силы, чем во всех этих нелепых выкриках.

Я перехватил взгляд Егорова. В моих глазах он не увидел ни страха, ни желания вступать в дискуссию. Только холодное любопытство реставратора, изучающего слой старой, шелушащейся краски на испорченном холсте.

— Ирина Сергеевна сама решит, куда ей идти, — сказал я негромко. Мой голос звучал густо и ровно. — А вам, Глеб, стоило бы поучиться манерам. В Елабуге так не принято.

— Да ты… ты знаешь, кто я?! — он сделал шаг вперед, вскидывая руку с зажатой сигаретой, но наткнулся на мой спокойный взгляд и осекся.

Я просто смотрел ему в переносицу. Таких людей, как он, это выбивает из колеи сильнее, чем удар в челюсть. Они привыкли к ответному шуму, к истерикам, к дракам. А перед тишиной они пасуют.

— Глеб, замолчи, — голос Ирины прозвучал как щелчок хлыста. — Этот мужчина — Ильнур. Мой друг детства. Тот самый, о котором ты никогда не хотел слушать.

Она повернулась ко мне, и в её глазах я увидел ту самую Иришку — золото, настоящий, немеркнущий металл.

— Спасибо, Ильнур. За город. И за то, что помог вспомнить… кто я есть на самом деле.

— Я буду здесь, — сказал я ей, полностью игнорируя Егорова. — Пока ты не выйдешь с вещами. Никуда не уеду.

Она кивнула и пошла к входу в гостиницу. Её походка была легкой и уверенной — так ходят люди, которые только что сбросили со своих плеч бетонную плиту.

Егоров дернулся было за ней, но я слегка сместился, перекрывая ему траекторию.

— Послушай, мужик… — он попытался снова включить «альфу», но голос его сорвался на визг. — У нас гастроли! У нас контракты! Если она сейчас сорвется, я её засужу!

— Остынь, — произнес я так тихо, что услышал только он. — У тебя осталось очень мало времени, чтобы собрать свои игрушки. Пользуйся им с умом. И больше не смей повышать на неё голос. В моем городе за это принято отвечать.

Глеб сглотнул. В его глазах отразилась паника. Он наконец понял, что «старый удобный диван», как он, вероятно, называл жену, ушел. А на его месте осталась женщина, которую защищает этот странный, пахнущий краской человек со взглядом убийцы или святого.

Он почти бегом бросился вслед за ней в вестибюль.

Я остался стоять у машины. Достал сигарету, хотя курил крайне редко. Дым Елабуги мешался с запахом бензина и дешевого мужского парфюма, оставленного Егоровым.

Я смотрел на окна четвертого этажа.

Тридцать лет. Столько времени мне понадобилось, чтобы судьба снова привела её ко мне. И за эти тридцать лет какой-то инфантильный мальчишка с палочками в руках успел убедить её, что она — всего лишь фон для его посредственного таланта. Как она могла позволить этому случиться? Как этот человек мог касаться её рук, слышать её дыхание?

Я чувствовал почти физическую боль от мысли, сколько света она потратила на эту черную дыру. Но теперь всё.

Я знал, что сейчас там, в номере, происходит великое освобождение. Она собирает не чемоданы. Она собирает свою душу. По кусочкам. По лоскутам. А моя задача — быть тем фундаментом, на который она сможет опереться, когда выйдет из этих дверей.

Я посмотрел на свои ладони. На них еще оставались следы угля после вчерашнего портрета. Вчера я рисовал её как незнакомку, пораженный её внутренней надломленностью. Сегодня я знаю, что за этой надломленностью стоит та самая Иришка. И я больше не позволю дверям закрыться перед моим носом.

Я прислонился к теплому капоту машины и стал ждать. Город за моей спиной дышал вечностью, а впереди, за бездушными стеклами «Тоймы», рождалась новая жизнь. И я собирался стать её частью. Не потому, что она была моей «музой из тумана». А потому, что я обещал ей это еще тридцать лет назад под старыми воротами с резным котом.

Я никуда не уйду. Пусть гремят их барабаны, пусть шумят их автобусы. Здесь, на этой земле, решаю я. И Ирина Русакова сегодня возвращается домой.

Глава10

Когда я вышла из дверей гостиницы «Тойма», прижимая к себе папку с рисунком, Ильнур уже стоял у машины. Его присутствие действовало на меня как обезболивающее — резкое, эффективное, но временное.

Глеб, стоявший неподалеку у входа в гастрольный автобус, дернулся в нашу сторону, его лицо перекосило от бессильной ярости. Но он не успел произнести ни слова. Мой телефон, который я наконец-то включила, разразился канонадой уведомлений.

Звонил наш юрист из Питера. А за ним — администратор площадки в Набережных Челнах.

— Ирина Сергеевна, вы где? — голос Паши-администратора дрожал от напряжения. — Тут юристы принимающей стороны. Глеб Викторович вчера после концерта нахамил организаторам, они грозят расторгнуть контракт на оставшиеся три города. Если мы сорвем тур — штрафы такие, что ваше ателье пойдет с молотка за долги. Вы же поручитель по контракту!

Я замерла у дверцы внедорожника. Мир, который я только что попыталась оставить за спиной, вцепился в мои плечи когтистыми лапами.

— Ира? Что случилось? — Ильнур внимательно посмотрел на меня, не выпуская моей руки.

— Я не могу просто уехать, Ильнур, — я закрыла глаза, чувствуя, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость. — Глеб — балласт. Но этот балласт привязан к моему бизнесу железным тросом. Если я сейчас брошу всё и улечу в Питер, он обанкротит меня за три дня. Он сорвет концерты, а неустойку спишут с моих счетов.

Я посмотрела на Глеба. Он стоял у автобуса, вызывающе скрестив руки на груди, словно чувствовал свою временную власть. Он знал, что контракты подписаны мной. Знал, что я не допущу краха своего дела.

— Ильнур, мне нужно в Набережные Челны, — я повернулась к художнику. — Это всего тридцать километров отсюда. Пожалуйста… я не могу сесть в этот автобус. Я не вынесу запаха его парфюма и вида этой девицы в моем платье. Довези меня до следующего города.

— Садись, — коротко ответил Ильнур. — Я не оставлю тебя этому стервятнику.

Мы поехали. Тридцать километров дороги до Челнов стали для меня временем перерождения. Пока за окном мелькали татарстанские пейзажи, я методично выстраивала внутри себя ледяную стену.

— Слушай меня, — Ильнур вел машину уверенно, одной рукой придерживая руль, а другой накрывая мою ладонь. — Эти три дня ты будешь работать. Но ты будешь работать на себя. Ты — директор. Он — исполнитель. Относись к нему как к бракованной детали, которую нужно сдать на склад. Не давай ему крови, Ира. Он питается твоими эмоциями.

— Я знаю, — я смотрела вперед, на развязку федеральной трассы. — Эмоции закончились. Остался только бизнес-план.

Набережные Челны встретили нас шумом промышленного города и серыми коробками проспектов. Ильнур высадил меня прямо у служебного входа КЗ «КамАЗ».

— Я буду в Казани, это рядом, — он посмотрел мне в глаза, и я увидела в них ту самую поддержку, которой мне не хватало пятнадцать лет. — Если станет совсем тошно — просто набери мой номер. Я примчусь быстрее, чем его барабаны выдадут дробь. И… вот это. Возьми.

Он протянул мне плотный конверт из крафтовой бумаги.

— Здесь рисунок. Но не тот, ночной. Другой. Откроешь, когда сядешь в поезд на Питер. Обещаешь?

— Обещаю.

Я вышла из машины, поправила жакет и шагнула в прохладу концертного зала. Всё. Анестезия подействовала.

Следующие три дня превратились в затянувшийся сюрреалистический кошмар, в котором я была главным дирижером.

Экран ноутбука мигал ровным синим светом в полумраке очередной гримерки. Я превратилась в безупречно отлаженный механизм. Директор группы Егорова — так было написано в контрактах. И теперь я была только этим — должностью, набором функций, ледяным голосом.

— Питание группы перенесено на час раньше, — произнесла я, не поднимая глаз от монитора, когда Глеб ввалился в гримерку. — Смету на перегрузку я утвердила. Вопросы есть?

Глеб стоял в дверях, его лицо было помятым и злым.

— Ир, ну сколько можно? — он сделал шаг в комнату. — Мы вторые сутки в Челнах, а ты со мной разговариваешь как со справочным бюро. Ребята косятся. В автобусе тишина, как на поминках. Ты хоть понимаешь, как это выглядит?

Я наконец подняла взгляд. Спокойный, пустой, профессиональный.

— Это выглядит как работа, Глеб. Я здесь, чтобы закрыть тур и выполнить обязательства, чтобы мое ателье не пошло с молотка из-за твоей безответственности. Остальное меня не касается. Информация по выезду завтра в восемь утра. Не опаздывай. И передай своей вокалистке, что если она еще раз позволит себе опоздать на саундчек, я вычту штраф из твоего гонорара. Лично.

— Да пошла ты со своим графиком! — он сорвался на крик, ударив ладонью по столу. — Я твой муж!

— Был им, — я аккуратно закрыла крышку ноутбука. — А сейчас ты — наемный артист, чьи капризы я больше не обязана обслуживать. И если ты сорвешь концерт в Челнах — я разорю тебя через суд. Поверь, у меня хватит на это связей и злости. Свободен.

Глеб открыл рот, но наткнулся на мой ледяной взгляд и осекся. Он развернулся и вылетел из комнаты, едва не снеся Марину, которая караулила его в коридоре.

Я видела их в дверную щель. Марина выглядела растерянной. Без моей невидимой, но железной опеки Глеб начал разваливаться. Он забыл ключи от кейса, сорвал голос, злился на всех. Марина, которая рассчитывала на статус «новой королевы», внезапно обнаружила рядом с собой капризного мужчину, который не знает, как вызвать такси или где взять чистую рубашку.

Это было мелкое правосудие. Но оно уже началось.

На финальном концерте я стояла за кулисами, наблюдая за Глебом. Он колотил по барабанам с яростной, почти звериной злобой, пытаясь доказать мне свою значимость. А я смотрела на него и видела просто уставшего человека в потном костюме, который так и не понял, что музыка — это не грохот, а гармония.

Как только затих последний аккорд, я подошла к администратору.

— Принимай дела, Паша. Все ведомости закрыты. Моя работа здесь окончена.

Я не стала прощаться. Вышла из здания, поймала такси и уехала на вокзал раньше всех. У меня был билет в отдельное купе — роскошь, которую я позволила себе, чтобы просто не дышать одним воздухом с прошлым.

Поезд «Набережные Челны — Санкт-Петербург» (с пересадкой или прямой, мне было плевать) мерно покачивался, отсчитывая километры. За окном проплывала темная Россия.

Я сидела у окна, обхватив руками стакан чая. На столе лежал конверт Ильнура.

Руки дрожали, когда я развязывала бечевку. Внутри оказался плотный лист акварельной бумаги.

Это была зарисовка сангиной. Двое детей, мальчик и девочка, сидят на том самом старом заборе с резным котом, болтая ногами. Девочка смеется, а мальчик серьезно смотрит вдаль, заслоняя её плечом. В этом наброске было больше тепла и правды, чем во всех моих свадебных альбомах.

Я перевернула лист.

«Золото не ржавеет. Оно просто ждет того, кто умеет его полировать. Возвращайся к себе, Иришка. Твой берег здесь».

Я прижала рисунок к груди и зарыдала. Впервые навзрыд, заглушаемая стуком колес. Я оплакивала свои потерянные пятнадцать лет. Но в этом плаче было облегчение.

Я достала из-под блузки кулон. Кольцо его деда.

В соседних вагонах спала группа Глеба. Они ехали в Питер, уверенные, что завтра всё будет по-прежнему. Глеб наверняка уже придумывал, как он будет «прощать» меня. Марина примеряла сапфировый браслет.

Но я уже не была Егоровой.

Я смотрела в черное стекло окна. Питер ждал меня свинцовым небом и разводом. Но теперь это не пугало. У меня было ателье, которое я заберу до последнего гвоздя. У меня было имя — Русакова. И у меня был рисунок, который обещал: рассвет наступит.

Я легла на полку, сжимая в одной руке кулон, а в другой — крафтовую бумагу. Поезд уносил меня прочь.

Спи, Глеб. Спи, Марина. Ваше время вышло. А мое — только начинается.

Я — Ирина Русакова. И я еду домой.

Глава11

Такси затормозило у подъезда на Крестовском острове, когда петербургские сумерки уже окончательно превратились в липкую, серую хмарь. Город встретил меня привычным запахом мокрого гранита и выхлопных газов — резкий контраст с прозрачным, пахнущим рекой воздухом Елабуги.

Я вышла из машины, чувствуя, как тяжелый чемодан оттягивает руку. Лифт бесшумно поднял меня на четвертый этаж. Щелчок электронного замка, мягкий свет в прихожей, автоматически загоревшийся по датчику движения, и — тишина. Идеальная, стерильная тишина моей «образцовой» жизни.

Я остановилась на пороге, не спеша снимать пальто.

Квартира, которую я три года назад превращала в шедевр интерьерного дизайна, сейчас выглядела как выставочный зал мебельного салона. Дорого, стильно и совершенно мертво. Мои любимые шторы из тяжелого графитового льна, авторская керамика на консоли, которую мы везли из Италии, мягкое сияние паркета под маслом… Каждая деталь здесь была выбрана мной. Каждый сантиметр этой площади был пропитан моей заботой о комфорте Глеба.

— Я дома, — шепнула я, и голос мой прозвучал чужеродно.

Я прошла в гостиную, не включая основной свет. В полумраке на комоде белела рамка. Наше фото из Парижа. Мы стоим на фоне Эйфелевой башни, Глеб смеется, запрокинув голову, а я прижимаюсь к нему, сияя от счастья. Я подошла и медленно перевернула рамку лицом вниз. Звук соприкосновения дерева и поверхности комода показался мне оглушительным.

Входная дверь хлопнула спустя десять минут. Глеб вошел шумно, швырнул ключи на полку, насвистывая какой-то дурацкий мотив из тех, что они репетировали в туре. Он вел себя так, словно елабужского ДК, Марины и моего ледяного молчания в поезде просто не существовало.

— О, Иришка, ты уже здесь! — Глеб ввалился в гостиную, на ходу стягивая куртку. — Слушай, ну и погода. В Татарии хоть туман был живописный, а тут просто водяная пыль. Есть что пожевать? Я в поезде только сухомятку перехватил.

Он подошел ко мне, пытаясь обнять за талию, привычным жестом собственника притянуть к себе. Я сделала шаг в сторону, якобы поправляя воротник пальто, которое так и не сняла. Его руки поймали пустоту.

— В холодильнике должно быть что-то из заморозки, — ответила я, глядя в окно на серую Неву. — Или закажи доставку. Я устала.

Глеб замер, его улыбка на мгновение дрогнула, но он тут же взял себя в руки. Включил режим «я — идеальный муж, а у жены просто ПМС».

— Ну ладно тебе, Ир. Ну, согрешил, бес попутал на гастролях, с кем не бывает? Мы же дома теперь. В Питере всё по-другому. Давай закажем ту пиццу с трюфелями, которую ты любишь? Откроем вино, посмотрим кино. Расслабимся. Хватит уже эту сталь в голосе держать, тебе не идет. Ты же моя мягкая Иришка.

— Твоя мягкая Иришка осталась на набережной Шишкина, Глеб, — я наконец сняла пальто и повесила его в шкаф. — А здесь сейчас женщина, которой нужно разобрать вещи.

Я ушла в спальню, чувствуя на спине его недоуменный, раздраженный взгляд. В спальне пахло… не так. Я всегда была чувствительна к запахам. Здесь, в нашем самом интимном пространстве, витал тонкий, едва уловимый аромат жасмина. Тот самый. Марина.

Меня не накрыло истерикой. Напротив, внутри стало холодно и ясно, как в операционной. Значит, он приводил её сюда. Пока я засиживалась в ателье над лекалами новой коллекции, пока моталась по поставщикам тканей, он спал с ней в нашей постели. На этих простынях из египетского хлопка, которые я выбирала с таким трепетом.

Я открыла шкаф и начала вытаскивать свои вещи из чемодана. Но я не раскладывала их по полкам. Я просто перекладывала их в стопки на диване в углу комнаты.

Мне нужно было что-то делать, чтобы не чувствовать этот запах. Стирка. Да, нужно запустить стирку. Все вещи после поезда казались мне грязными, пропитанными дорожной ложью.

Я собрала охапку белья и пошла в ванную. Глеб на кухне уже гремел посудой, что-то весело выкрикивая про «новую жизнь» и «забытые обиды». Я не слушала.

Загружая вещи в барабан стиральной машины, я по привычке провела рукой по резиновому уплотнителю манжеты — профессиональная привычка проверять, не завалилась ли туда пуговица или булавка. Пальцы наткнулись на что-то твердое.

Я потянула предмет на себя.

На моей ладони лежала заколка-крабик. Дешевая, из ярко-розового пластика с дурацкими стразами. Одна страза выпала, оставив темный след клея. У меня никогда не было таких вещей. Мой стиль — это минимализм, благородные материалы, кость, дерево, серебро.

Этот розовый уродец мог принадлежать только одной женщине.

Я стояла в ванной, глядя на этот кусок пластика, и видела, как Марина смеется в этой самой ванной, закалывая волосы перед зеркалом. Она чувствовала себя здесь хозяйкой. Она пила из моих чашек, она ходила по моему паркету. А Глеб… Глеб стоял рядом и, вероятно, шутил про свою «дизайнершу».

Кровь зашумела в ушах, но я не издала ни звука. Я медленно вышла из ванной и направилась на кухню.

Глеб сидел за столом, вскрывая коробку с доставленными суши. Он уже успел налить себе бокал вина и выглядел совершенно расслабленным. Как человек, который уверен, что его «крепость» выстоит при любом шторме.

— О, созрела? — он поднял бокал. — Давай, Ир, присаживайся. Тут твой любимый «Дракон».

Я молча подошла к столу. На середине, рядом с вазой с фруктами, стояла наша сахарница. Тончайший костяной фарфор Императорского завода, подарок моей мамы на свадьбу. Белая, изящная, с золотой каемкой.

Я сняла крышку. Сахарница была полна белых кубиков рафинада.

Я медленно положила розовую заколку прямо сверху. На самый пик сахарной горы. Пластиковый крабик смотрелся на фарфоре как жирная навозная муха на свадебном торте.

Глеб замер с палочками в руке. Его взгляд переместился с моего лица на сахарницу. Он узнал вещь. Я увидела, как его кадык судорожно дернулся, а лицо начало медленно заливаться нездоровой краснотой.

— Это что? — выдавил он, пытаясь изобразить недоумение. — Ира, ты чего?

— Кажется, твоя «энергия» забыла свой аксессуар в нашем гардеробе, — я произнесла это тихим, почти нежным голосом. — Или в нашей постели. Она ведь любительница оставлять метки, верно? Пей чай, Глеб. Сладкое полезно для мозга. Может быть, ты начнешь соображать, что ты притащил в этот дом.

Глеб бросил палочки на стол. Послышался сухой стук.

— Ира, ну… это… это старая история. Это было всего один раз, до тура! Она напросилась посмотреть квартиру, я… я не смог отказать.

— Не смог отказать? — я усмехнулась. — Пятнадцать лет брака, Глеб. Пятнадцать лет моей верности, моего труда.. И ты привел эту дешевку в мой дом? В мою кровать?

Я подошла к нему вплотную. От него пахло вином и страхом.

— Знаешь, что самое смешное? Я ведь только что в поезде вспоминала Елабугу. Мальчика, который защитил меня от собак. Он подарил мне серебряное кольцо. Оно стоит копейки, Глеб. Но в нем больше чести, чем во всем твоем существовании.

Я сняла крышку с сахарницы и с грохотом швырнула её на стол. Фарфор выдержал, но звук был такой, что Глеб вздрогнул.

— Квартира-призрак, — сказала я, глядя ему в глаза. — Это больше не мой дом. Здесь всё пахнет жасмином и предательством.

— Ира, перестань! — он вскочил, опрокинув бокал. Красное вино потекло по белоснежной скатерти, как кровь. — Ты никуда не уйдешь. Тебе некуда идти! Твое ателье наполовину оформлено на меня, ты не сможешь просто так всё бросить. Мы — Егоровы! Понимаешь? Это бренд!

— Бренд «Ирина Егорова» закончился в тот момент, когда ты купил сапфиры Марине на мои деньги, — я развернулась и пошла к выходу из кухни. — Завтра я подаю на развод. А сегодня… сегодня я буду спать в гостевой комнате. И не дай бог ты попробуешь зайти.

Я закрылась в маленьком кабинете, который служил мне мастерской. Здесь стоял манекен, обтянутый суровым полотном, полки ломились от рулонов ткани. Это был единственный уголок в этой огромной квартире, где не было Глеба. Где был только мой труд.

Я села на диван, не включая свет. За окном Петербург жил своей жизнью. Тысячи окон, тысячи судеб. Где-то там, в Казани, Ильнур сейчас, возможно, тоже смотрел на звезды.

Я достала из кармана серебряный кулон. Гладкий металл мгновенно согрелся в ладони. Это была единственная живая, настоящая вещь в этом склепе из фарфора, шелка и лжи.

Мне было тридцать пять. Впереди была война — юридическая, финансовая, эмоциональная. Глеб не отдаст ателье просто так. Свекровь проклянет меня до седьмого колена. Марина будет праздновать победу.

Но я чувствовала странную легкость. Как будто я наконец-то сняла то самое платье, которое было мне мало все эти пятнадцать лет.

Я — Ирина Русакова. И я больше не позволю розовым заколкам портить мою жизнь.

Дождь забарабанил по стеклу — частый, дробный ритм. Совсем как соло Глеба на концерте. Но теперь этот звук меня не трогал. Я закрыла глаза и впервые за неделю уснула без снотворного. Под охраной маленького серебряного кольца и воспоминаний о чистом воздухе Елабуги.

Глава12(Глеб)

(от лица Глеба)

Простыни были холодными и какими-то чересчур накрахмаленными. Я перекатился на бок, привычно вытянул руку, рассчитывая наткнуться на теплое плечо Иры, но ладонь лишь хлопнула по пустому матрасу.

Точно. Она же вчера заперлась в своем кабинете. Устроила, понимаешь, демонстрацию.

Я сел на кровати, потирая затекшую шею. В панорамное окно нашей спальни на Крестовском вовсю лупило наглое питерское солнце, высвечивая каждую пылинку в воздухе. В голове после вчерашнего виски стоял легкий гул, но в целом я чувствовал себя неплохо. Злость, которая душила меня вечером, сменилась снисходительным раздражением.

Ну, нашла она эту дурацкую заколку. Ну, положила в сахарницу — эффектно, не спорю. Ира всегда умела обставить финал с драматизмом, дизайнерская жилка, что б её. Но серьезно? Мы пятнадцать лет вместе. Пятнадцать лет я — центр её вселенной. Она же без меня как без рук. Кто будет вдохновлять её на новые коллекции? Кто будет лицом её бренда на светских раутах? Какой-то там художник из тумана? Смешно.

— Подуется и перестанет, — пробормотал я, вставая и потягиваясь до хруста в суставах. — Куда она денется с подводной лодки?

Я зашел в ванную, плеснул в лицо ледяной водой. В зеркале отразился всё тот же Глеб Егоров — подтянутый, харизматичный, с легкой проседью на висках, которая только добавляла мне веса. Я — бренд. Я — ритм. А женщины… женщины существа эмоциональные. Им нужно дать время перекипеть, а потом просто красиво зайти с козырей.

Тактика измора — вот мой план. Я буду идеальным. Я буду заботливым. Я окружу её таким вниманием, что она сама почувствует себя виноватой за вчерашнюю холодность.

Выйдя из дома, я первым делом отправился в «Лэнд» — наш элитный гастроном за углом. Решил устроить ей «завтрак примирения». Я катил тележку между стеллажами, выбирая всё самое дорогое. Взял огромную головку горгонзолы — помню, она что-то говорила про французские сыры. Взял баночку фуа-гра и тяжелую упаковку черных трюфелей в масле. Я не особо помнил, любит ли она это сейчас — честно говоря, в последние годы я как-то перестал вникать в её меню, — но цена должна была сказать сама за себя. Стоимость моей заботы.

На обратном пути я заглянул в цветочную лавку.

— Самый шикарный букет, — бросил я флористке, вальяжно облокотившись на прилавок. — Белые лилии. Огромные. Чтобы выглядело на миллион.

— Лилии очень пахучие, мужчина, — робко заметила девушка. — Может, лучше розы? Или пионы?

— Лилии, — отрезал я. — Это символ чистоты и благородства. То, что нужно.

Я представлял, как она выйдет из своего кабинета, увидит этот заваленный деликатесами стол, этот королевский букет, и лед в её глазах растает. Она ведь эстетка. Она не сможет устоять перед такой красотой.

Дома я развил бурную деятельность. Расставил баночки, выложил сыр на мраморную доску, подрезал лилии и водрузил их в огромную хрустальную вазу в центре стола. Аромат цветов мгновенно заполнил кухню — густой, сладкий, почти одуряющий. Даже мне стало немного трудновато дышать, но я решил, что это просто «атмосфера».

Ира вышла через час.

Она была уже полностью одета для работы: строгий серый костюм, идеально уложенные волосы, на лице — ни капли вчерашней усталости. Только глаза… они были какими-то прозрачными. Как лед на Неве в феврале.

— Доброе утро, Иришка! — я широко улыбнулся, делая шаг навстречу с букетом, который предусмотрительно вынул из вазы. — Смотри, что я нашел. Самые свежие, специально для тебя.

Я протянул ей лилии.

Ира замерла в трех шагах. Её ноздри дрогнули. Она не взяла цветы. Вместо этого она прикрыла рот ладонью и… оглушительно чихнула. А потом еще раз. И еще.

— Глеб… — голос её был глухим, глаза мгновенно покраснели и наполнились слезами. — Убери это. Немедленно.

— В смысле? — я опешил. — Ира, это же лилии! Самый дорогой сорт! Я за них отдал как за малый барабан!

— У меня… — она снова чихнула, судорожно ища в сумочке платок. — У меня на них… аллергия. Тяжелейшая. Ты что, за пятнадцать лет… так и не запомнил?